Поездка проходит в напряженной тишине. Он сел за руль сам, и, поглядывая на него краем глаза, я думаю, не для того ли, чтобы занять руки. Машина под руками и дорога, на которую можно смотреть — идеальное комбо для отвлечения.

Мы не разговаривали с тех пор, как он сел за руль, увозя нас все дальше и дальше из города. Небоскребы сменяются среднеэтажными домами, которые вскоре переходят в роскошные пригороды.

Широкие улицы, по которым мы едем, высажены деревьями. Я замечаю электронные ворота и бассейны за заборами. Старые викторианские дома и очаровательно потрескавшийся асфальт только подчеркивают богатство, скрывающееся за этими живыми изгородями.

Я никогда не была в этой части Лонг-Айленда.

Я смотрю в окно и заговариваю впервые с тех пор, как мы покинули галерею.

— Мы едем к кому-то из твоих родственников? Я, может, слишком нарядно одета.

Виктор издает резкий смешок.

— В некотором смысле, да.

— О. Ты уверен, что я не слишком нарядна?

— Ты не слишком нарядна, — говорит он. Короткая пауза. — Я в костюме, Сесилия.

Забавно, но в моем сознании он всегда в нем. Даже у себя дома я видела его только в костюмах, когда он уходил на работу или возвращался.

Он сворачивает на улицу поменьше. Асфальт здесь гладкий, а по обеим сторонам растут гигантские дубы, такие толстые, что их не обхватить руками. Машина замедляется до ползущей скорости перед каким-то владением, он въезжает на подъездную дорожку. Огромные кованые ворота распахиваются на электронных петлях.

Дом огромен.

Это мое первое впечатление. Огромный, викторианский и прекрасный, со ставнями и верандой по периметру. Вдоль здания высажены самшитовые изгороди, уступающие место каменной лестнице, скользкой от листьев. За домом я вижу лужайку, тянущуюся к высоким деревьям. Поблизости ни соседей.

— Ничего себе. Этот дом…

Виктор паркует машину.

— Он многое собой представляет.

Воздух здесь кажется гуще, пахнет осенью, дождем и природой. Мы идем к крыльцу и пугаем белку. Она перебегает лужайку.

— Это дом твоего деда?

— Да, — он отпирает входную дверь, и вот так, внезапно, все встает на свои места. Вот куда он ходит по ночам. Вот где он скорбит, даже если никогда не назовет это так.

Он не смотрит на меня. Интересно, не жалеет ли он уже. Что я здесь и вижу так много его самого. Но когда я вхожу в обшитую деревом прихожую, его сухой голос становится голосом гида. Он рассказывает мне о владении и комнатах.

Я следую за ним через гостиную с огромным камином, в столовую со столом, достаточно большим, чтобы усадить двенадцать человек. Я впитываю все. Оленьи рога на стене. Фотография в рамке с генеалогическим древом, пожелтевшая от времени. Это как кабинет редкостей — тщательно украшенный и богато обставленный.

— Ты женился на мне, чтобы унаследовать этот дом, — говорю я.

Он останавливается у эркера в гостиной. Здесь был бы отличный уголок для чтения, думаю я, глядя на задний двор. Хотя не уверена, что слово «задний двор» подходит. Скорее, поместье. Лужайка и сады за ней кажутся бескрайними.

— Да, — говорит он.

— Это была выгодная сделка?

Виктор одаривает меня ироничной улыбкой.

— Я еще не решил.

— Из-за меня или из-за дома?

— Из-за обоих, — говорит он, и мне кажется, что его взгляд пронзает меня насквозь.

Я сглатываю.

— Покажешь мне остальное?

Он кивает. Мы проходим через кухню, гостевую спальню, три ванные комнаты. Завершаем круг в прихожей у двух величественных лестниц. Дом прекрасен. В каждой половице чувствуется характер.

— Хочешь подняться наверх?

— Если ты хочешь показать, то да.

Он ведет меня вверх по лестнице, я позволяю руке скользить по перилам.

— Это была его комната, — говорит Виктор, кивая в сторону коридора. Я едва могу разглядеть хозяйскую спальню.

— О.

— А это, — говорит он, указывая на ничем не примечательную гостевую спальню. — Была моя.

Я так мало знаю о его прошлом, его жизни, его семье. Я знаю, что его родителей нет рядом.

— Ты вырос в этом доме, — тихо говорю я.

Виктор кивает.

— С восьми лет.

Он толкает полуоткрытую дверь, мои глаза расширяются при виде сокровищ внутри. Это кабинет и он великолепен. Многостворчатые окна выходят на поместье, впуская последний дневной свет в комнату, которая могла бы быть создана для Уинстона Черчилля.

Широкий дубовый стол с кожаной вставкой стоит посередине. Пол устилает толстый восточный ковер. Вокруг нас книжные шкафы. Мои глаза скользят по корешкам, по памятным вещам, трофеям и фотографиям.

— Это был кабинет твоего деда? Выглядит прекрасно. Прямо, как в кино.

Виктор не отвечает, я отрываюсь от разглядывания маленькой бронзовой статуэтки собаки. Он стоит перед фотографией в рамке, висящей у двери. Руки в карманах, челюсть напряжена.

Возможно, решение привести меня сюда было импульсивным. Способ показать, что я была неправа, обвиняя его в ночных похождениях.

Но здесь ему некомфортно.

— Мне жаль, — говорю я.

— О чем?

— О потере твоего деда. Я не сказала тебе этого, когда он умер.

— Ты организовывала его похороны, — говорит Виктор. — Ты была там.

— В каком-то смысле, наверное, — я подхожу ближе, голос понижается. — Ты приезжаешь сюда, чтобы чувствовать себя ближе к нему?

Виктор отводит взгляд.

— Нет. По крайней мере, неосознанно.

— Теперь это твой дом. Планируешь… что-то менять?

— Да. Мне нужно все тут разобрать. Его вещи повсюду. Вещи моих родителей повсюду.

— Твои родители погибли, когда тебе было восемь?

— Да, — он кивает на фотографию позади себя, ту, которую разглядывал.

Два мальчика, один на голову выше другого, стоят перед улыбающейся парой. Мужчина обнимает женщину за талию, а свободную руку кладет на плечо младшего мальчика. Они стоят перед этим самым домом, понимаю я, но в разгар лета. Колени младшего мальчика разбиты, а улыбка широкая.

Это Виктор. Глаза знакомы, как и густая копна волос, только тогда гораздо светлее. Он улыбается в камеру так, будто никогда не знал ничего, кроме радости.

— О.

Виктор отворачивается.

— Это было давно.

— Это твой брат?

— Да.

— Как его звали?

— Филипп, — Виктор поворачивает голову, разминая шею, каждая линия его тела напряжена. Ему некомфортно. Неловко, что я здесь. Неловко в этом пространстве.

Я отступаю от фотографии.

— Спасибо.

— За что?

— Что показал мне это.

Он открывает дверь, и я выхожу из кабинета его деда. Виктор следует за мной, на полпути по коридору его плечи расслабляются.

Я ловлю его за рукав.

— Прости меня.

Он замирает — высокая, одетая в костюм тень рядом со мной в тускло освещенном коридоре.

— Ты уже говорила это.

Я качаю головой.

— Нет, я обвинила тебя в том, в чем у меня не было доказательств и возможности подтвердить. Не говоря уже о том, что по условиям нашего брака ты имеешь на это право.

— Не извиняйся, — говорит он. — Или ты заставишь меня сделать то же самое. За то, что я заявил на тебя права в галерее твоей подруги.

— Ты? Извинишься?

— Это было бы впервые, — он кладет твердые пальцы мне под подбородок и приподнимает мое лицо. — Я не ускользаю по ночам. Я здесь. Не занимаюсь сексом.

Я не могу думать, когда он так близко.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Джейк меня не интересует.

— Хорошо, — говорит он. Он так близко, что слово касается моих губ, а затем он опускает голову и целует меня.

Не кратко и не нежно. Не то чтобы это был наш первый поцелуй. Он прижимается губами к моим с силой и теплом, так же деловито, как и все, что он делает.

Может, от неожиданности, или от долгих месяцев без какого-либо физического контакта с мужчиной. Может, от стресса сегодняшнего дня.

Но я отвечаю на поцелуй.

Он стонет мне в рот, руки скользят вокруг моей талии. Мое тело напрягается, сужается, все ощущения исходят от точек соприкосновения. Моя спина упирается в стену.

Я поднимаю руки, чтобы обвить их вокруг его шеи, одна из моих рук зарывается в его густые волосы.

Я касаюсь Сэнт-Клера.

Его руки сжимаются на моих бедрах, и он, кажется, думает о том же, о чем и я, потому что он отрывает губы от моих.

— Майерс, — бормочет он.

Мой шепот прерывист.

— Это заставило тебя думать о работе?

— Что?

— Ты называешь меня Майерс, только когда мы говорим о работе.

Я жалею о своих словах, потому что он поднимает голову, между бровей залегла складка.

— Могу тебя заверить, я не думал о работе. Совсем.

— Я тоже.

Его губы изгибаются, и он тянется, чтобы взять прядь моих волос и пропустить между пальцев. Он смотрит на нее мгновение, прежде чем убрать ее за мое ухо.

— Что ж, — говорит он, отступая от меня. В темноте его глаза блестят. — Поехали домой, пока мы не сделали того, о чем пожалеем.