Экран компьютера передо мной то появляется, то исчезает, глаза с трудом фокусируются. Я откидываюсь в офисном кресле и закрываю их. Электронные письма и служебные записки могут подождать. Придется, потому что на сегодня у меня больше нет сил. Я на нуле.

Уже за полночь, и мне давно пора быть в постели.

Я и был, собственно, пока холодное предчувствие, всегда предвещающее плохую ночь, не выгнало меня снова. Лучшее, что можно сделать в такие ночи — избегать кровати, пока не рухнешь в нее настолько измотанным, что будешь спать, как убитый. Это не дает мне видеть их во сне.

Я провожу рукой по волосам. Где она?

Сесилия не говорила, где будет сегодня вечером, Бонни тоже не знала. Я звонил Стивену, но он никуда ее не возил. Никаких записок на кухонной стойке.

Ее расписание обычно предсказуемо. Надежно. Она здесь, когда я возвращаюсь домой, болтает с Бонни вполголоса на кухне или, как на прошлой неделе, сидит на диване в гостиной с книгой в руках. Дверь своей спальни она всегда закрывает к десяти вечера.

И по пути наверх, в спальню, она всегда останавливается у полуоткрытой двери моего кабинета.

«Спокойной ночи», — говорит она.

Сначала это меня раздражало, но она продолжала, профессионально и любезно, как часы. Я всегда отвечаю тем же. «Спокойной ночи». А потом слушаю ее мягкие шаги, поднимающиеся наверх, звук другого человека, живущего в моей квартире. Делающего ее похожей на дом.

Но не сегодня.

Я отодвигаюсь от стола и иду на кухню. Может, мне нужна чашка кофе. Часы на микроволновке атакуют меня временем, которое слишком позднее — двадцать минут второго.

Мы никогда это не обсуждали. Должны ли мы информировать друг друга или нет. Но она ведь должна понимать это сама? Сесилия Майерс, образец организационной добродетели и предусмотрительности. Которая управляла моей жизнью так гладко, что я не знал, как скучаю по ней как по ассистенту, пока она не ушла.

С ней могла случиться беда.

Возможные сценарии проносятся в моей голове: Сесилия заблудилась в городе, у нее сел телефон, бумажник стал лакомой добычей для воров. Сесилия в чужой квартире, в чужих объятиях, дарит ему весь свой смех. А потом, когда мой мозг уже не может остановиться, картина Сесилии в разбитой машине, ее тело искорежено и сломано.

Я отгоняю этот образ.

Тянусь к телефону и нахожу ее номер.

Барабаню пальцами по кухонной стойке, пока гудки уходят в эфир. Раз, два, три…

Она отвечает на четвертом, но я не слышу ее голоса. Я слышу пульсацию пьянящей музыки.

— Сесилия?

— Виктор?

— Да.

— Подожди минутку! — бьет бит тропикал-хауса, и ее слова заглушаются смехом и шумом толпы.

Она в ночном клубе.

— Где ты?

— Что?

— Где ты, Сесилия?

— Я в «Ivory»!

Я стискиваю зубы.

— Ты сегодня вернешься домой?

— Да, конечно. Я просто собираюсь… — остаток ее слов неразборчив, тонет в битах и смехе.

— Как ты доберешься?

— На такси. Я тебя плохо слышу, — ее голос смешливый. Как после ужина у Конвея, только хуже.

— Я заеду за тобой.

— Что?

— Я заеду и заберу тебя!

Ее голос превращается в писк.

— Сейчас?

— Нет. Когда будешь готова уехать.

Снова слышен шум, а затем дверь захлопывается. Я слышу, как какая-то женщина кричит о том, что кто-то прошел без очереди.

— Теперь я слышу тебя лучше, — говорит Сесилия, голос понижается. — Привет, Виктор.

— Привет. Напиши мне за двадцать минут до того, как захочешь уехать, и я тебя заберу, хорошо?

— Хорошо, — выдыхает она. — Это очень мило с твоей стороны.

— Я не хочу, чтобы ты была одна в городе ночью.

— Я с друзьями.

— Все равно. Напиши мне.

— Хорошо. Я пришлю тебе… — связь обрывается, и ее нет на том конце, она потерялась в кабинке туалета какого-то клуба в центре.

Я не должен был предлагать. Не должен был настаивать. Но вот я уже натягиваю пиджак и хватаю ключи от машины. Прохожу мимо уродливой стеклянной вазы в форме члена на столике в прихожей. Она поставила ее обратно после того, как я выбросил ее в мусорку.

Это действует мне на нервы. Дразнит меня.

Она дразнит меня.

Лифт спускает меня в гараж, к черному Рейндж Роверу, которым я пользуюсь слишком редко. Стивен удобнее в повседневной жизни: умеет парковаться и быть незаметным.

Двигатель урчит, оживая под моими руками.

Может, она еще не написала, но я не собираюсь сидеть дома и ждать. Лучше быть в городе, в движении. Улицы Нью-Йорка полны такси и мопедов, развозящих позднюю еду пьяницам и тусовщикам.

Я лавирую в потоке одной рукой на руле. Отказываюсь думать о том, что делаю, о границах, которые переступаю. Мы с Сесилией не друзья. Мы с Сесилией не можем стать друзьями.

Я паркуюсь перед ничем не примечательным черным фасадом клуба, который мой GPS определяет как «Ivory». Изнутри доносится пульсирующая музыка: приглушенная, но различимая даже сквозь шумоизоляцию машины.

Какой-то таксист бросает на меня недовольный взгляд за то, что занял место, я смотрю прямо на него в ответ. Он сдается первым.

Проходит еще десять минут, прежде чем мой телефон вибрирует в кармане.

Майерс: Я уже готова. Спасибо!

Я жду еще несколько минут. Недостаточно, чтобы было правдоподобно, будто я выехал только после ее сообщения, но я не хочу заставлять ее ждать в клубе.

Виктор: Я снаружи.

Отправив сообщение, я задерживаю палец над ее именем в телефоне. Но не нажимаю. То, что она записана «Майерс», а не «Сесилия» — хорошо.

Дистанция — это хорошо.

Но дистанция — иллюзия, понимаю я, глядя, как она выходит из клуба. Она крепко обнимает за талию свою подругу, темноволосую женщину, которая была нашей свидетельницей. Художницу, которую я должен спонсировать.

Я наклоняюсь через пустое пассажирское сиденье и опускаю стекло.

— Майерс!

Наши взгляды встречаются. Ее темные волосы распущены и вьются вокруг лица, непослушная прядь падает на щеку. Она одаривает меня широкой улыбкой. Будто я ее самый любимый человек на свете.

— А вот и он!

Ее подруга смеется, и они идут, все еще обнявшись, к моей машине. Обе.

Я хмурюсь, когда они сами забираются на заднее сиденье.

— Привет, — говорит Сесилия.

— Привет, — говорит ее подруга.

— Можно сначала заехать в Бруклин?

За реку, значит. Черта с два. Я открываю рот, чтобы сказать именно это, глядя на нее в зеркало заднего вида. Сесилия смотрит прямо на меня в ответ. Ее глаза широко открыты, и в них искренность, и… счастье. Возражение замирает у меня на языке.

— Ладно, — слышу я собственный голос.

Она улыбается, я отвожу взгляд от зеркала заднего вида. Еду в тишине к Бруклинскому мосту, радуясь, что нет пробок.

Я сегодня Стивен, судя по всему.

— Спасибо за это, — говорит ее подруга с заднего сиденья. Надин? Кажется, так ее зовут? — Я ценю это.

Я бросаю взгляд в зеркало, встречаю ее оценивающий взгляд и киваю в ответ.

Они обе тихо перешептываются на заднем сиденье и крепко обнимаются на прощание. Сесилия что-то шепчет Надин на ухо, обе смеются. Я хмурюсь, понимая, что это обо мне.

— Пока! — кричит мне Надин. — И еще раз спасибо за все!

Я киваю, пальцы барабанят по рулю. Я уже готов нажать на газ, когда Сесилия удивляет меня, тоже выходя из машины.

Она скользит на пассажирское сиденье рядом со мной с улыбкой, пристегивая ремень.

— Спасибо. Я хотела спросить, не мог бы ты подбросить и Надин, но связь там была ужасная.

— Конечно.

Она дергает облегающее платье, одергивая его обратно на гладкие колени и бедра.

— Тебе не холодно?

— Немного, — говорит она. — Но я слишком счастлива, чтобы замерзнуть.

Я снова барабаню пальцами, борясь с собственным любопытством, и проигрываю.

— Ладно, сдаюсь. Почему?

— Надин будет хедлайнером на художественной выставке в следующем месяце!

— Вы пошли праздновать.

— Да. Надо было, понимаешь. «Ivory» не лучший клуб в городе, но там всегда знаешь, что хорошо проведешь время, — она откидывается на сиденье, утопая в плюшевой коже, и издает счастливый маленький вздох. — Спасибо, что забрал меня.

— Пожалуйста.

— О! Ты за рулем!

— Если я правильно помню, да.

— А где Стивен? — она оглядывается назад, будто он прячется на заднем сиденье.

Это заставляет мои губы изогнуться.

— У него выходной. Он не прячется в багажнике, если ты об этом.

— Значит, ты ведешь машину, — ее глаза выглядят затуманенными, а полные губы улыбаются, словно они не могут делать ничего другого, словно она заперта в счастье на эту ночь.

— Все еще да, веду.

Она усмехается и тянется вниз, чтобы снять туфли на каблуках, совсем как после ужина у Конвея.

— Танцевать в таких должно быть запрещено.

Мне нечего на это ответить, поэтому я молчу. Но я смотрю на длину ее голых ног, когда она их вытягивает.

— Я не хотела… ну, — она смотрит на меня, в глазах колебание. — Почему ты позвонил? Узнать, где я?

— Было поздно, а тебя не было дома, к этому времени ты всегда возвращаешься.

— Я не знала, что ты хочешь, чтобы я сообщала, когда ухожу.

Я не свожу глаз с дороги.

— Честно говоря, я тоже не знал.

Между нами повисает тишина, нарушаемая только звуком того, как она поворачивается на сиденье.

— Ты тоже не спал допоздна?

— Не мог уснуть.

— Ты тоже иногда уходишь по ночам.

Я не знаю, что на это ответить. Это не то, что можно облечь в слова, и даже если бы я смог, сомневаюсь, что она бы… нет.

— Я не знал, что ты замечаешь.

— Замечаю, — говорит она. — И я не звоню тебе, чтобы спросить, куда ты идешь.

— Нет, наверное, не звонишь.

Она прочищает горло, в ее голосе под веселостью слышится что-то напряженное.

— Я ценю, что ты подвез меня домой. Но я могу отсутствовать столько и так часто, как захочу, точно так же, как и ты.

С этим не поспоришь. Как и не могу признаться в чувстве беспокойства, когда ее не было дома.

— Принято к сведению. Просто это было необычно для тебя, и я… решил проверить.

Она расслабляется на сиденье, ладони лежат на коленях. Я смотрю на ее левую руку и вижу, что она пуста. Конечно. Кольца у меня, в сейфе дома.

Обручальное кольцо моей матери хорошо смотрелось на пальце Сесилии.

— А ты знаешь, — говорит она. — Что мы женаты уже почти два месяца?

— Я знал.

— А значит, осталось всего десять месяцев.

— Ждешь не дождешься развода?

Она смеется, проводя рукой по спутанным темным волосам. Ушли в прошлое низкие хвостики и тугие пучки. Я одобряю это. Да здравствуют свободные, падающие волнами локоны. Интересно, каково было бы ощущать их, обернутыми вокруг моей руки.

— Я просто удивлена, как гладко все идет, — говорит она.

— Ты ожидала, что мы будем ссориться?

Она фыркает.

— Нет. Но я ожидала больше проблем. У нас меньше притирок, чем когда я на тебя работала.

— У нас были притирки?

— Да. Может, ты их не замечал.

Я подъезжаю к гаражу в своем доме, наблюдая, как стальные ворота поднимаются дюйм за дюймом.

— Мы многое прошли.

— Да, это правда. Определенно. Не думаю, что кто-то, работающий на тебя, может поступать иначе.

Я паркую машину и обхожу ее, чтобы открыть дверь. Но она уже вышла, босиком, на бетонный пол.

— Сесилия.

Она смеется и наклоняется, чтобы надеть туфли обратно, протягивая руку для опоры. Рука ложится на мою руку, и я замираю.

— С тобой не соскучишься, когда ты пьяна.

Ее глаза впиваются в мои.

— Я не пьяна, но со мной не соскучишься!

— Конечно, нет.

— Я прекрасно могу пройти по прямой линии. Могу прочитать алфавит задом наперед и в прямом порядке — нет! Сделаю кое-что получше! — она выпрямляется, и, к моему изумлению, называет мой номер социального страхования и дату рождения. — О, и ты Телец, — говорит она. — Но ты не веришь в астрологию.

Я смотрю на нее. Миллион ответов проносится в голове. Я выбираю самый безопасный.

— Это не доказывает, что ты трезва.

— Да ладно, даже ты должен признать, что это было впечатляюще.

— Конечно.

Она проходит мимо меня к лифту, руки свободно висят по бокам.

— Мне не стоило спрашивать. Я лучше всех знаю, что у тебя политика «никаких похвал».

— У меня нет политики «никаких похвал».

— Ой, — говорит она. — Мне от этого не легче.

Я не знаю, что ответить на ее поддразнивание, но мне и не нужно, потому что двери лифта открываются, она выпрыгивает, чтобы открыть мою входную дверь. Ее входную дверь.

Нашу входную дверь.

Мне стоит сразу подняться наверх, но ничто в этот вечер не идет по плану. Поэтому я следую за ней на кухню. Она включает свет по пути и открывает холодильник, изучая содержимое.

Я смотрю на нее.

— Что ты имела в виду?

Она тихо мычит и достает упаковку.

— Ты такое любишь?

— Я не вижу, что это.

— Хумус.

— Нет.

— Я так и поняла, — говорит она и роется в ящике в поисках маленькой морковки. — Я хочу быть уверена, что случайно не испорчу планы Бонни, съев что-то, что она отложила для тебя.

Я прислоняюсь к кухонной стойке.

— Не уходи от ответа. Что ты имела в виду?

— Имела в виду насчет чего? — она покачивает головой, срывая пластиковую крышку, словно все еще слушает музыку. Белый кружевной край ее бюстгальтера выглядывает из выреза платья, и вдруг я вижу только это.

Сесилия в нижнем белье. Сесилия вообще без ничего. Спящая в спальне напротив моей каждую ночь.

Она поднимает на меня взгляд, ловит мой. Медленная улыбка расползается по ее губам.

Я прочищаю горло.

— Моя политика «никаких похвал». Которой у меня нет. Ты сказала «ой» сразу после.

Она смеется, и звук заполняет кухню, наполняет ее так, как она никогда не была наполнена раньше.

— Если ты говоришь, что у тебя нет политики «никаких похвал», значит, я просто никогда не делала ничего достойного похвалы. Но, будучи выдающимся ассистентом, не спорь, я знаю, что так и было. Я отлично справлялась со своей работой.

Я хмурюсь, наблюдая, как она движется по моей кухне, открывая ящики и находя столовые приборы. Выглядит так, будто она ее проектировала. Будто она готовит здесь каждый день. Может, так и есть. Я понятия не имею, как она проводит дни, когда меня нет.

Вдруг это кажется мне преступлением.

— Я тебя хвалил.

Она приподнимает бровь, глядя на меня.

— Когда?

Я смотрю на нее в ответ и напрягаю память. Рабочему месту не помогают чрезмерные похвалы. Это не повышает моральный дух или мотивацию, а слишком много похвал обесценивает весь процесс.

— Мы работали вместе каждый день. Я не знаю когда.

Сесилия мычит, улыбка прячется в уголках губ.

— Я могу сказать тебе, как часто. Никогда.

Я хмурюсь, наблюдая, как она макает морковку в хумус. Крутит ее.

— Я просто не верю в поощрительные призы за участие, — говорю я. — Каждый офис, который я возглавлял, был успешен.

Она улыбается, и это личная улыбка, будто я пошутил, смысл которой понятен только ей.

— Конечно, так и было.

— Конечно? Это потребовало упорного труда и самоотдачи.

— Я знаю, знаю. Я не спорю. Ты самый трудолюбивый человек, которого я когда-либо встречала.

Она бросает этот комплимент, будто это пустяк. Будто это легко. Очевидно. Само собой разумеется.

Я смотрю, как она снова открывает холодильник. Я не знал, что наступит день, когда я буду скучать по чопорным прическам мисс Майерс, но сейчас я скучаю по ним, глядя, как темные волосы вьются по ее спине. Это слишком отвлекает.

— Вот оно, — бормочет она себе под нос и достает стеклянную бутылку. Она пытается открутить крышку, но та не поддается.

Я двигаюсь, прежде чем решаю, и мягко отвожу ее руки в сторону.

— О, — выдыхает она, глядя на меня снизу вверх.

Это сцена из плохого школьного фильма. Но я откручиваю для нее крышку и чувствую себя великаном.

— Вот, — бормочу я.

Ее голос теплый.

— Спасибо.

— Что это, кстати?

— Комбуча. Хочешь? — ее руки касаются моих, когда она забирает бутылку обратно, этот простой контакт лишает меня дара речи. Я смотрю, как она достает два стакана, и раз уж она прошла через эти хлопоты…

— Ты пьешь комбучу, когда пьяна?

— Я не пьяна, — говорит она и наливает приличное количество в каждый стакан. — Это восстанавливает. Это полезно. И благодаря этому завтра я буду чувствовать себя превосходно.

— А почему бы тебе не чувствовать? Если ты не пьяна сейчас?

Она прищуривается, глядя на меня, но это игриво.

— Будешь свою комбучу или нет?

Я не буду. Это выглядит совсем не аппетитно, с плавающими повсюду мелкими частицами.

— Буду, — говорю я, и именно тогда понимаю, что мне нужно подняться наверх. Потому что она совсем не похожа на ту ассистентку, которая у меня была, совсем не похожа на ту мисс Майерс, которая выполняла мои команды и никогда не возражала, которая носила слишком свободные юбки-карандаши и причесывалась в чопорные хвостики.

Женщина передо мной полна жизни и смеха, интересов и мечтаний, и впервые за долгое время это интригует меня, а не раздражает.

Это напоминает мне времена на такой же кухне. Времена, когда дома были предназначены для смеха и жизни, а не для работы и отдыха. Когда был кто-то, кто осмеливался подшучивать надо мной. Кто-то достаточно близкий, чтобы когда-либо иметь такую возможность.

— Виктор? — спрашивает она. В ее голосе нет колебаний. Она произносит мое имя так, будто оно принадлежит ей, а не так, будто она предпочла бы называть меня мистером Сэнт-Клер и ретироваться обратно наверх, думая, что я кусаюсь.

— Да?

— За два месяца брака, — говорит она и поднимает свой стакан с комбучей.

Я смотрю на свой стакан, он похож на помои. Но я чокаюсь с ней.

— Всего десять осталось, — говорю я.

Она улыбается мне поверх края стакана, и, вопреки себе, я чувствую, что улыбаюсь в ответ.

Улыбка исчезает, как только я пробую напиток. Сесилия разражается смехом при виде моего выражения лица и не может остановиться, сгибаясь пополам над моей кухонной стойкой.

— Да, — говорю я. — Точно пьяна.

Она снова смеется.

— Прости. Просто… прости.

Я выливаю остатки своего стакана в раковину.

— Наверное, плохая примета — чокаться чем-то настолько отвратительным.

— Твое лицо, — говорит она. — Я всегда так тщательно следила, чтобы подавать тебе только то, что тебе нравится.

— То, что мне нравится?

— Да. Ты любишь салат в сэндвичах с беконом, но не в бургерах. Ты предпочитаешь стейки с кровью. Терпеть не можешь сливки в кофе, а ароматизированный тем более. Я однажды подала тебе кофе с лесным орехом и больше никогда.

Ее улыбка довольна. Я решаю ее поколебать.

— Ты можешь знать мой номер социального страхования, — говорю я. — Но это не значит, что ты действительно меня знаешь.

— Не значит? — Сесилия меняет позу на стуле, и это приближает ее ко мне, волна духов омывает меня. Ее зеленые глаза серьезно смотрят на меня. — Я знаю, кого ты нанимаешь, с кем проводишь время. Я знаю твой вкус в одежде и твои размеры для пошива. Я знаю, что тебя раздражают приторные прощания в письмах. Ты не любишь праздники. Ты ненавидишь, когда люди используют слово «типа» без надобности. Я видела, как у тебя дергаются глаза.

— Мои глаза не дергаются, — говорю я. — Но слово «типа» бессмысленно.

Ее улыбка становится шире.

— Раньше меня это не беспокоило, но теперь я думаю о тебе каждый раз, когда слышу, как кто-то его использует.

— Значит, ты много знаешь, — говорю я. — Но не все.

Она поджимает губы.

— Я знаю твой вкус в женщинах.

Ах. Интересно.

— Правда?

— Да. Я организовывала большинство твоих свиданий, знаешь. Бронировала рестораны, соединяла звонки. У тебя есть типаж.

Сесилия никогда не говорила со мной так. Сомневаюсь, что она говорила бы еще вчера, и сомневаюсь, что заговорит завтра, когда жидкая смелость испарится.

— И какой же у меня типаж, по-твоему, Сесилия?

— Высокие, стройные, молодые, — говорит она. — Они часто ожидают, что ты пришлешь за ними машину. Под «тобой», конечно, они имеют в виду меня.

— Ммм.

— А ты знаешь, что я держала в столе список отговорок на случай, когда они просили соединить их с тобой?

— Список отговорок?

— Да. Ну, знаешь: он на встрече, он разговаривает по телефону, он в командировке. Он дорабатывает важный контракт или у него встреча с губернатором.

— У меня была встреча с губернатором?

Ее глаза смеются.

— Да. Ты встречался с губернатором шесть раз за последний год, по крайней мере если верить женщинам, с которыми ты встречался.

Я качаю головой.

— Выдумываешь, мисс Майерс.

— Знаешь, я удивлена, что ты не попросил ни одну из них выйти за тебя. У тебя мог бы быть настоящий брак. По крайней мере, полунастоящий.

Я отодвигаю стул рядом с ней. От этого движения наши колени соприкасаются под столом.

— Как ты думаешь, почему я так много встречался?

— Потому что ты… — ее слова иссякают, глаза расширяются. — Вот чем ты занимался последние полгода.

— Да, — признаю я, и задаюсь вопросом, не обижает ли ее это.

Она разражается смехом.

— Прости. Просто не могу представить тебя, идущего на свидания с женщинами, с единственной целью… чтобы…

— Найти жену, — говорю я. — Чтобы выполнить условие в завещании моего деда.

— Да. Это так методично. Это очень по-твоему.

— Очень по-твоему, — повторяю я, и мой взгляд падает на ее губы. Они полнее, чем я замечал раньше, когда она кусает нижнюю губу, на ней появляются маленькие вмятинки. — Ты действительно думаешь, что знаешь меня.

Последние следы юмора исчезают из ее голоса.

— Я кое-что знаю. Есть много вещей, о которых я все еще думаю.

— Я, может, и не знаю твой номер социального страхования, но это не значит, что я ничего о тебе не знаю, Сесилия Майерс.

Ее дыхание прерывается.

— Ты мало что знаешь.

На кухне таится опасность, мне стоило бы уйти. Я не ухожу.

— Я знаю, что ты глубоко заботишься о своих друзьях. Так глубоко, что вышла за меня замуж, чтобы помочь осуществиться мечте подруги. Я знаю, что у тебя нет братьев и сестер или семьи поблизости от города. Я знаю, что ты хочешь стоять на своих ногах и запустить свой бизнес, но что тебе тоже страшно. Я знаю, что ты рассматривала брак со мной как возможность, но также и как побег, — говорю я. — Я знаю, что одежда для тебя — щит. Ты одевалась скромно и мешковато в офисе, потому что хотела, чтобы тебя воспринимали серьезно.

— Я не одевалась мешковато.

Мой взгляд скользит по вырезу ее платья-запаха.

— Ты не одевалась так.

Она тихо выдыхает.

— Нет. Не в офисе.

— Я понимаю, почему, — я бы не смог сосредоточиться на работе, если бы она так одевалась. — Насколько я знаю, тебе не особо нужны были этот брак или деньги, которые он давал. Ты этого хотела. Ты хотела возможности, ты амбициозна, ты целеустремленна. А значит, где-то внутри, даже если ты не признаешься себе в этом, ты не так уж сильно хотела от меня избавиться.

Ее голос тих.

— Я хотела сделать что-то безумное.

Было бы легко потеряться в ее взгляде. Тянет остаться, утонуть. Пульс победы стучит в висках, и внезапное желание жжет в животе. Я мог бы протянуть руку. Прямо сейчас. Я мог бы поцеловать ее.

Сесилия сглатывает, ее рука сжимает стакан.

— Ты не думаешь обо мне плохо из-за того, что я вышла за тебя?

Что?

— Нет. С чего бы?

— Потому что я получаю за это деньги.

— Это деловая сделка, — говорю я. Слова укрепляют мою решимость, успокаивают пульсирующую потребность в венах. — Мы оба извлекаем из нее выгоду. Если уж на то пошло, я высокого мнения о тебе из-за этого. Ты помогла мне, — Бизнес — это то, что я понимаю лучше всего, убирая любую неопределенность или эмоции. Это понятная мне территория. Я встаю. — Спокойной ночи, Сесилия.

Она смотрит на меня темными глазами.

— Спокойной ночи, Виктор. Спасибо за сегодняшний вечер.

Когда на этот раз я падаю в кровать, сон приходит мгновенно, мне совсем ничего не снится.