Дом был пуст и тих, точно так же, как и тогда, когда его обитатель был еще жив. Но тогда здесь не было так темно.

Я смотрю на окна второго этажа и даже на маленькое, круглое окно на чердаке. Все темные.

Я кручу ключ в руке раз, другой, прежде чем подняться на крыльцо. Дверь со скрипом открывается. Не припомню, чтобы раньше она скрипела. Было время, когда дед во всю глотку звал Стэнли и дверь чинили за полчаса. Или, если у Стэнли был выходной, он сам топал в сарай к садовнику за маслом.

Теперь дом пахнет пылью и затхлостью. Банк не присылал никого, чтобы убрать и проветрить, неудивительно. С какой стати?

Я включаю свет по пути, прохожу мимо двух лестничных пролетов в холле и направляюсь в столовую. Огромный стол пуст. Когда-то за ним собиралось много людей по праздникам, но когда я жил здесь, за столом сидели только мы вдвоем.

Я поднимаюсь наверх и прохожу мимо комнаты, которая когда-то была моей, даже не взглянув на нее. Дверь в его кабинет полуоткрыта, так, как он любил. Полуоткрыта, чтобы люди знали: можно войти, если нужно поговорить с ним. Но полузакрыта, чтобы дать понять: лучше бы они этого не делали.

Это был один из многих его жизненных и деловых принципов, которые он любил разбрасывать вокруг, всегда произнесенные тем же скрипучим голосом, надорванным годами виски и сигарет. Он ронял эти крупицы, словно драгоценности, ожидая, что я буду их беречь. Жить по ним.

Я толкаю дверь и включаю свет.

Его кабинет выглядит так же, как в день оглашения завещания. Огромный дубовый стол посередине комнаты с кожаной вставкой, книжные шкафы вдоль стен. Два больших окна выходят на гигантские дубы в поместье, сейчас укутанные тьмой.

Я провожу рукой по поверхности стола. Нефритовая пепельница пуста. Будь он здесь, в ней лежали бы наполовину выкуренные сигары.

Я смотрю на ящики стола. Эники, беники, ели вареники… Наугад открываю один.

Внутри аккуратно сложены бумаги. Его почерк безошибочный. Списки. Списки всего и для всего — таков был его способ.

Заголовок верхнего гласит: «Планы на весну», и первый пункт в списке: «Назначить регулярные обеды с Виктором в городе».

Я закрываю ящик.

Я, возможно, получил законное право на этот дом, но я не могу разбирать вещи человека, который был чрезвычайно замкнутым, чья тень до сих пор движется за моим плечом.

Я не могу.

И я не могу позволить никому другому делать это.

Я иду к двери и, по привычке, которой почти двадцать лет, смотрю на фотографию в рамке, висящую рядом. Единственное место в этом доме, где присутствуют мои мать и отец.

Они по обе стороны от меня и моего брата. Улыбки повсюду. Филипп обнимает меня за плечи, а на моей дурацкой, черт возьми, улыбке не хватает двух передних зубов. Я выгляжу счастливым.

И выгляжу дураком, не подозревающим о трагедии, что несется к нам.

Я всегда ненавидел этот снимок. Ненавидел за то, что он заставляет меня чувствовать. Ненавидел за то, что это единственное изображение моей семьи, которое дед позволял держать в доме.

Я закрываю за собой дверь в его кабинет. Нет нужды держать ее полуоткрытой.

Стивен все еще в машине на подъездной дорожке, он заводит двигатель, когда видит меня. Мы уезжаем оттуда, не проронив ни слова, дом на Грэнвью исчезает в зеркале заднего вида.

Его дом. Мой дом.

Дом с чересчур многими воспоминаниями.

И дом, который не будет просто вычищен, разрушен и переделан только потому, что моя тетя мечтает о кухне с открытой планировкой.

Дом, ради которого я женился.

Если бы год назад кто-то сказал мне, что я зайду так далеко, я бы рассмеялся. Я откидываю голову на кожаный подголовник и закрываю глаза.

Женат на мисс Майерс, которая, оказывается, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Она забавна в своей суховатой, осторожной манере. Судя по всему, она очаровала мою домработницу, женщину, которая со мной всегда была исключительно профессиональна.

А сегодня она впорхнула в мой кабинет, одетая в ту же серую юбку-карандаш и шелковую блузку, что служили ей броней, и сообщила, что закончила обучение моего нового ассистента.

— Так быстро? — спросил я.

Она кивнула.

— Я обещала быть на связи по электронной почте ближайшие две недели, если у него возникнут вопросы, но сомневаюсь, что их будет много. Я оставила подробные письменные инструкции.

— Отлично.

Сесилия направилась к выходу, каблуки резко стучали по полу. Но затем она остановилась и сделала то, чего никогда не делала, будучи моим ассистентом.

Она обернулась и отдала мне приказ.

— Будьте с этим помягче, — сказала она. — Дайте ему хотя бы две недели, прежде чем подумаете об увольнении. Я не буду тренировать ассистентов одного за другим только потому, что вам не хватает терпения.

Тот огонь, который я видел в ней, эхом отозвался тем, что она показала мне во время переговоров о нашем браке. Тот же, что горел в ее глазах, когда она сидела в моей прихожей, волосы завивались у висков после тренировки, и говорила, что мне нужно поднять ставки.

Женитьба на ней была хорошим решением. Мне нравилось говорить прямо о том, что мне нужно. Это было в десять раз лучше, чем все, что я пробовал раньше — свидание за свиданием с женщинами, к которым я пытался и не смог проявить сколько-нибудь длительный интерес.

Сесилия была окружена льстивыми подарками, которые мы получили. Все от людей, которым что-то нужно было от меня. Время. Деньги. Связи.

На ней были леггинсы. Они облегали стройные ноги, заканчиваясь чуть выше щиколоток в носках под кроссовки.

Не знаю, почему этот образ врезался мне в память. Мисс Майерс с волосами, собранными в небрежный хвост, кожа без макияжа и раскрасневшиеся от упражнений щеки. Но это так.

И я, кажется, не могу от него избавиться.

Стивен желает мне доброй ночи, высадив у моего дома, я поднимаюсь в лифте с растущим предвкушением. Никогда не знаешь, что ждет меня дома. То она размахивает саблей, то печет на кухне.

Тишина, которая когда-то царила здесь безраздельно, исчезла.

Когда я возвращаюсь домой, Сесилия на кухне. Бонни не видно, только она, ее волосы в низком пучке на затылке, фартук туго завязан на талии. Мой взгляд скользит вниз, но сегодня леггинсов нет. Ее ноги скрыты в свободных джинсах. Не знаю, разочарован я или облегчен.

— Привет, — говорит она.

— Привет, — отвечаю я. Впервые вижу, чтобы она готовила здесь. Пахнет хорошо. Пахнет… — Ты готовишь равиоли с лобстером?

Она поворачивается от плиты. Пряди темных волос выбились у висков и завились от жара.

— Да. Я подумала, не поужинать ли нам вместе.

— Поужинать, — говорю я. — Вместе?

Она кивает.

— Я взяла рецепт у Бонни. Не знаю, удастся ли мне повторить так же хорошо, но это попытка.

Она готовит ужин для нас. Нас двоих.

— Зачем?

Ее губы изгибаются в полуулыбке.

— Завтра вечером мы должны изображать настоящую пару перед твоими деловыми партнерами. Если мы собираемся провернуть это… что ж, прости, но нам нужно поработать над собой.

— Нам нужно поработать над собой?

— Да. Если посмотреть на то, как мы сейчас взаимодействуем, ни один человек не поверит, что мы женаты, не говоря уже о том, что состоим в отношениях.

Я выдвигаю один из кухонных стульев.

— Верно. И это проблема.

— Что ж, это проблема, если ты хочешь, чтобы мы выглядели, как женатая пара. Если ты предпочтешь сказать своим деловым партнерам правду, я не против.

Я стискиваю зубы.

— Я бы предпочел не делать этого.

— Тогда садись, ешь равиоли, и давай поговорим о нашей прекрасной истории любви.

Я долго смотрю на нее. Она смотрит прямо на меня в ответ, с лопаткой в руке. Выглядит точно так же, как в тот вечер, когда я вернулся домой, только тогда это была сабля для шампанского.

Было бы легко отправить деловым партнерам письмо и перенести встречу. Избегать их вообще, пока длится наш брак. Избегать необходимости делать… это.

Но что-то тянет меня к кухонному столу. Скорее всего, равиоли с лобстером. Пахнет хорошо.

— Хорошо, — говорю я. — Наша прекрасная история любви.

Сесилия улыбается. Я не часто видел у нее такое выражение, и никогда — до последних нескольких недель.

— Хочешь пармезан на пасту?

— Да.

Прошло много времени с тех пор, как кто-то, кроме домработницы, готовил для меня. Она ставит тарелку передо мной и берет себе.

— Как прошел твой рабочий день?

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

— На самом деле? Мы играем в семью?

Что-то мелькает в ее глазах, но я не могу разобрать, что именно, потому что она опускает взгляд в свою тарелку.

— Нет. Здесь нет никого, кто бы на нас смотрел. Я просто подумала, что разговаривать за едой будет проще.

Проще. И приватнее. Она не хотела, чтобы Бонни была здесь и слушала, как мы вдвоем сочиняем историю любви из года рабочих отношений.

Я пробую еду, накалывая два равиоли с лобстером. Соус великолепен. Почти в точности как у Бонни.

— Это вкусно, — говорю я ей.

Она поднимает взгляд.

— Правда?

— Да.

— Это довольно простой рецепт, но, возможно, я сразу замахнулась на твое любимое блюдо.

— Это мое любимое блюдо?

— Мне Бонни сказала.

— Хм, — оно мне действительно нравится, и, возможно, я однажды сделал замечание в этом духе. Она, должно быть, уловила. Что лишний раз доказывает, насколько хорош персонал, который я нанял.

— Итак, — говорит Сесилия. Ее голос принимает ту серьезную нотку, к которой я привык, ту, что всегда появлялась у нее, когда она с прямой спиной стояла в моем кабинете и вводила меня в курс дел на предстоящую неделю.

Это знакомая территория.

— Да.

— Мы начали встречаться тайно, потому что не хотели, чтобы отдел кадров узнал.

— Я генеральный директор, — говорю я. — Что бы отдел кадров с этим сделал?

Ее взгляд встречается с моим, в нем что-то вроде раздражения.

— Они бы не уволили тебя. Они бы уволили меня.

— Не если бы я был против. А я был бы против.

— Хорошо, допустим. Скажем просто, что мы не хотели, чтобы отдел кадров узнал из-за лишней волокиты. Из-за того, что люди начали бы судачить.

Я открываю рот, чтобы возразить, но она перебивает меня, прежде чем я успеваю заговорить.

— Виктор, мы можем сказать, что это из-за меня. Что я попросила тебя не предавать это огласке.

— Хорошо. Пусть так.

— Настоящая проблема — когда они спросят нас о свадьбе. Почему ЗАГС? Почему так скоро? — она барабанит пальцами по столу, нахмурив лоб. Это выглядит почти… мило.

— Они могут подумать, что ты беременна, — говорю я.

Ее глаза расширяются.

— О. Верно. И я хотела сначала выйти замуж.

— Мы можем позволить им строить свои догадки, Сесилия.

— Но я никак не могу быть… — ее щеки заливает легкий румянец. Тот самый, который был бы у нее, если бы мы пытались ее оплодотворить. Мысли, которых у меня не должно быть, танцуют в моей голове: о ее ногах в колготках, о ее растрепанных распущенных волосах. О вспышке непокорности, которую я в ней обнаружил.

Каково было бы уложить ее в постель?

— Нет, — медленно говорю я. — Этого никак не может быть правдой.

— Тогда вопрос остается. Почему мы поженились?

— Потому что мы влюблены, — говорю я. — Не знаю. По той же причине, по которой большинство людей женятся.

— Не думаю, что они в это поверят. Ты и я, я имею в виду. Влюбленные.

Я поворачиваю голову, разминая шею.

— Им не обязательно в это верить. Им просто нужно принять ту версию, которую мы им расскажем.

Она кусает губу, изучающе пробегая по мне взглядом.

— Что?

— Ничего, — говорит она. — Просто, мне кажется, ты можешь позволить себе быть молчаливым, замкнутым типом, даже когда влюблен. Я знаю, что смогу сыграть свою роль. Нам, вероятно, не нужно много, чтобы убедить их, что это по-настоящему.

— Я положу руку на спинку твоего стула, — говорю я. — Они увидят в этом проявление любви.

Ее губы дергаются.

— Они никогда не видели тебя с кем-то из тех, с кем ты встречался?

— Нет, — как бы им ни хотелось, я никогда не смешивал удовольствие с бизнесом. Иногда я играл в покер с деловыми партнерами. Мы посещали мероприятия вместе, время от времени. Но в основе всего этого они были мне нужны, потому что с нашими объединенными ресурсами в «Acture Capital» я мог достичь большего, чем в одиночку.

И у них время от времени действительно были дельные мысли по поводу бизнес-решений.

Сесилия оживляется.

— Что ж, тогда. У тебя нет прецедента, которому нужно соответствовать.

Я доедаю последний равиоли.

— Вот и все, значит. Наша история готова.

В ее голосе слышится что-то похожее на смех, когда она тянется к телефону.

— Что ж, — говорит она. — Я подготовила список вопросов.

Я откидываюсь на спинку стула со стоном, но она игнорирует это, так же как игнорировала, когда была моим ассистентом. Взгляд на приз — это Сесилия Майерс.

— Вопросы?

— Да. Где ты вырос?

— Они не будут нас об этом спрашивать.

— Нет, но я должна знать это о своем муже.

Я качаю головой.

— Следующий вопрос.

Складка между ее бровей возвращается. Она листает телефон, пропуская, должно быть, десятки вопросов в том же духе.

— Хорошо, — говорит она. — Где ты сделал предложение?

— В моем кабинете. На работе.

— Это самая не романтичная история предложения, которую я когда-либо слышала.

— Это также правда, — говорю я. — Мои деловые партнеры ожидают такого.

Она снова кусает нижнюю губу.

— Ты прав. Это даже сыграет нам на руку. Обыграть это.

Я провожу рукой по волосам, обдумывая варианты, которые стоят передо мной. Пойти на этот ужин будет непросто. Это не будет весело. Но это поможет смягчить образ, который, я знаю, у меня есть. Образ, который я культивировал и который меня никогда раньше не беспокоил. Это также образ, который временами делает меня несколько неприступным.

Я знаю. Я образец самосознания.

Сесилия — полная противоположность. Она заставляет домработниц смеяться и размахивает шампанскими саблями, как мечами.

— Мы поженились в мэрии, потому что не могли ждать, — тихо бормочет она, глядя в телефон.

— Мы не хотели пышной церемонии.

— Верно, — говорит она. — Мы ведь и до этого работали так тесно, в офисе. Мы уже очень хорошо знали друг друга.

— Это был мой аргумент, между прочим, — говорю я. — Но кто-то сказал, что мы чужие.

Она поднимает на меня взгляд, улыбка мелькает на губах.

— Да. Что ж, мы ими были. Все еще остаемся.

— Мы не чужие, Сесилия.

— Я не знаю, где ты вырос, — парирует она. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно, — говорю я, думая обо всех мелочах, что заметил за последние пару недель. Ее привычки в беге, режим сна. Сладкий чай масала, который она любит пить по вечерам. Книгу, которую она случайно оставила на кухонной стойке, когда я спустился однажды утром.

Изгиб ее талии. Шелковый водопад ее волос.

Я знаю ее лучше, чем, вероятно, кого-либо еще в моей жизни сейчас.

То же самое чувство снова мелькает в ее глазах. Это похоже на обиду, но в этом нет смысла. Скорее всего, я неправильно ее читаю. Причем, не первый раз.

— Ладно, — тихо говорит она. — Хорошо. Что ж, в таком случае, думаю, мои вопросы нам не нужны. Только еще одна вещь… кольца.

— Кольца, — повторяю я. — Черт, ты права. Я упустил это из виду.

Ее маленькая терпеливая улыбка говорит мне, что она — нет.

— Да. Что ж, их отсутствие раньше было нормой, но если мы собираемся изображать женатую пару на публике…

— Они нам нужны, — говорю я. — Я исправлю это.

— Исправишь?

— Да.

Сесилия кивает.

— Идеально. Что ж, тогда у меня остался только один вопрос.

— Какой?

— Какой дресс-код на завтра?

Я пожимаю плечами.

— Я буду в костюме.

— Сенсация, — говорит она. — Что ж, тогда я надену коктейльное платье.

Я думаю о ее изгибах в облегающем платье. Я думаю о том, как она выглядела, когда мы ходили ужинать, с дымчатым макияжем глаз и вырезом, который был… ну. Я отгоняю этот образ.

— Звучит хорошо.

Она снова кивает и отодвигает телефон.

— Тогда совещание закончено. Во сколько мы…

Ее телефон звонит. Громкий сигнал разносится по кухне, отражаясь от стен. Она смотрит на имя на экране, затем сбрасывает вызов, убирая телефон в карман.

— Извини, — говорит она. — Что ты говорил?

— Я не говорил. Это ты говорила, — любопытство берет верх надо мной, смешиваясь с образом ее в облегающем наряде и распущенных волосах. Мы договорились, что не обязаны соблюдать целибат. Она вольна встречаться с кем хочет, как и я. — Кто это был?

— Просто друг.

— Та женщина, что была нашей свидетельницей?

— Да, — говорит она. — Она, вообще-то, художница.

— Так вот почему ты хочешь, чтобы я спонсировал художественную галерею.

Она кивает.

— Это ее первая большая выставка. Ее работы потрясающие, но в мире искусства Нью-Йорка жуткая конкуренция и за одно лишь участие нужно платить.

Несколько вещей встают на свои места. Сесилия вышла за меня замуж не только ради увольнения. Не только ради осуществления своей мечты открыть бизнес. Она вышла за меня, чтобы и мечта ее подруги сбылась.

У любого другого такая забота, принятие деловых решений, основанных на чувствах, была бы слабостью. Но я уже не уверен, что могу назвать женщину напротив меня слабой.

Она прочищает горло.

— Я думала, мы могли бы пойти на открытие вместе.

— Чтобы я мог купить немного искусства, засветиться, сделать пару звонков.

— Да.

Это ничем не отличается от того, чего хотят большинство людей. Чего хотел каждый, кто прислал нам свадебные подарки. Они хотели, чтобы имя Сэнт-Клеров ассоциировалось с ними, словно блеск и престиж старой семьи могли передаться по наследству. Но оно не дешевое и не платиновое. Оно золотое насквозь и его не запачкать.

— Я сделаю это, — я встаю из-за стола и ставлю тарелку в раковину. Ее голос настигает меня, когда я направляюсь в холл.

— Что мы скажем людям через год? — спрашивает она. — Когда они спросят, почему мы развелись?

Я оборачиваюсь к ней. Она все еще сидит, скрестив ноги, за моим кухонным столом. Мисс Майерс и ни следа юбки-карандаша.

— Мы скажем им правду, — отвечаю я. — Мы хотели разного.

— Это неправда. Мы будем хотеть одного и того же. Развестись.

Я закатываю глаза, и она усмехается.

— Майерс.

— Прости. Не удержалась. Ты сейчас пойдешь работать?

— Да.

— Ты работаешь каждый вечер?

Я хмурюсь.

— Да. Что еще делать?

Она улыбается, словно ожидала моего ответа. Словно ей меня жаль. Мне это не нравится. Я оставляю ее и ее вопросы за столом, отступая в единственное место, где я всегда чувствовал себя, как дома. Место, где мне не нужно заботиться о домах умерших родственников или придумывать уловки с ассистенткой, ставшей женой. Место, где я управляю всем, что происходит.

Мой кабинет. Я замираю с полуоткрытой дверью, а затем, зная, что он бы не одобрил, закрываю ее полностью.