Город слишком холоден, чтобы ходить с голыми ногами. Мороз в воздухе почти болезненный, но он также бодрит, охлаждая меня после урока тенниса, который я только что провела с Марисоль. Мышцы в правой руке болят, рука тяжело висит вдоль тела.

Восхитительные полтора часа, остальная жизнь исчезла, были только я, пот и волнение от прогресса. Я делаю несколько глубоких вдохов, вдыхая осенний воздух. Мой свитер слишком теплый, а голые ноги под теннисной юбкой слишком холодные.

Нервы, непривычные и нежеланные, пульсируют в животе. Теперь, когда мой мозг может сосредоточиться на чем-то другом, кроме мяча, летящего на высокой скорости, он снова возвращается к нему.

Я приняла решение.

Сегодня вечером, после душа и ужина, я возьму такси и поеду в «Winter Hotel», чтобы поговорить. Чтобы сказать ему, что я не знаю, как будет выглядеть путь вперед… но что я хочу попробовать. С ним.

К тому времени, как я возвращаюсь в свой квартал, мои ноги болят. Я не могу дождаться, чтобы прыгнуть в душ, чтобы теплая вода смыла боль с уставших мышц. Я киваю в знак приветствия консьержу, который работает в лобби днем.

— Мисс Бишоп, — говорит он. — Одну минутку, пожалуйста. Здесь был мужчина, который оставил для вас письмо.

Я останавливаюсь.

— Передал лично?

— Да. Давайте посмотрим… Вот оно, — он протягивает его. Это анонимный белый конверт с моим именем, нацарапанным на нем.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — говорит он. — Надеюсь, вы отлично сыграли сегодня.

— Отлично. Спасибо, Джерри, — я едва успеваю дойти до лифтов, прежде чем вскрываю запечатанный конверт. Внутри рукописная записка.

София,

Я не закончил с нами. Потому что мы были «нами», дорогая, и это были лучшие «мы», частью которых я когда-либо был. Ты сказала мне больше не связываться с тобой. Если ты все еще этого хочешь, я уважу это и больше не сделаю. Но если у тебя есть хоть тень сомнения… позволь мне убедить тебя, что наше будущее не написано. Я никогда не буду давить на тебя. То, что мы построим вместе, принадлежит нам, и я думаю, это может быть чем-то великим.

Однажды ты сказала, что хочешь, чтобы мы ходили в места, где никто не знает, кто мы, и прошлое не прячется за каждым углом. Хотел бы я прислушаться тогда. Но теперь я услышал тебя, и именно там ты меня найдешь. Я буду в твоем любимом месте с раменом каждый вечер на этой неделе. Приходи, если захочешь поговорить.

Айзек

Место с раменом.

Я только что прошла мимо него. Я прохожу мимо него постоянно. У меня есть меню на внутренней стороне кухонного шкафчика, и номер для заказа на вынос сохранен в телефоне.

Я разворачиваюсь в лобби.

— Все в порядке? — спрашивает Джерри.

— Да, спасибо, — говорю я, ускоряя шаг. — Просто забыла кое-что. Увидимся позже!

Дверь моего дома закрывается за мной, и я уже почти бегу по улице обратно, туда, откуда пришла, все еще в своей потной теннисной одежде. На моей руке жужжитат умные часы.

«Тренировка начата».

Я останавливаюсь у знакомого окна. Складные стулья заполняют небольшое помещение, и там, в углу, сидит мужчина, слишком высокий для маленького столика. У него открыт ноутбук, а телефон зажат у уха.

Я вижу, как он разговаривает, спокойно, с человеком на другом конце провода. На соседнем складном стуле висит его пиджак, аккуратно перекинутый через спинку.

У меня сжимается грудь при виде его.

Он кивает, затем кивает снова, на что-то, что говорит человек на линии. Я вижу, как движутся его губы. А затем он поднимает взгляд и видит меня.

Я машу рукой.

Он говорит еще несколько слов. Я читаю их через грязное стекло окна.

«Я перезвоню позже».

Я толкаю дверь, и маленький колокольчик сверху звенит, объявляя о моем прибытии.

— Здравствуй.

— София, — говорит он. — Ты пришла.

— Я только что получила твою записку. Я делала кое-какие дела после работы, а потом играла в теннис. Ты долго ждал?

— Не особенно, — говорит он.

— Это ложь, — раздается голос. Эми стоит за стойкой, широко улыбаясь. — Он заплатил мне глупую сумму денег, чтобы он сидел здесь и работал каждый вечер на этой неделе. Он арендовал все мое заведение!

Мои брови поднимаются.

— Правда?

— Это справедливо, чтобы она компенсировала потери.

— Именно, — радостно говорит Эми. — Тебе твой обычный заказ?

— Нет, спасибо, не… сейчас, во всяком случае. Я просто пришла поговорить с ним.

— Правильно, — говорит она. — Ты себе выбрала красавчика.

Я усмехаюсь.

— Спасибо.

Она снова кивает и берет тряпку с края стойки.

— Я буду сзади. Не подслушиваю, обещаю.

— Спасибо, — говорю я.

Голос Айзека размеренный и спокойный, но я слышу в нем нотку осторожности.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, но я только что тренировалась. Я потная и растрепанная.

— Ты все равно прекрасно выглядишь, — говорит он.

— Ты действительно… извини, я не могу поверить, что ты здесь.

Его рот искривляется в виноватой улыбке.

— Да. Извини, если я переступил границы, я просто подумал, что встретиться на нейтральной территории может быть… в любом случае. Ты хочешь остаться и поговорить?

Я выдвигаю стул напротив него. Воздух в маленьком ресторанчике кажется тяжелым от напряжения.

— Да. Спасибо.

— Я думал, как лучше это сделать, — говорит он. Он опирается руками на стол, широкие ладони и длинные пальцы растягиваются на виниле. — Я рассматривал возможность написать тебе письмо или отправить электронное сообщение через официальные каналы, но это нарушило бы наше соглашение. Никакого удовольствия, смешанного с бизнесом.

— Да, — тихо говорю я. — «Winter» и «Exciteur» разделены.

— Так и есть. Я думал позвонить тебе или написать сообщение. Но… — он качает головой. — В прошлый раз ты сказала мне оставить тебя в покое.

— Боже, я много чего наговорила в прошлый раз. Я не это имела в виду.

— Я надеялся, что нет, но хотел уважать это, если ты действительно так думала.

— Поэтому ты сделал это. Рамен, — говорю я, оглядываясь на рамки с картинками на стенах, неоновое освещение.

— Да. Ты помнишь, когда мы приходили сюда вместе?

— Конечно, помню.

— Я знал, что не должен провожать тебя домой. Не должен заходить внутрь. Не должен думать о том, как твои губы ощущались на моих, или о том, насколько отвлекающе привлекательной ты была в той юбке, или как хорошо мы играли вместе.

Мои щеки заливаются румянцем.

— Я тоже знала, что не должна приглашать тебя к себе в ту квартиру.

— Нет, — тихо говорит он. — Не должна была. Но ты пригласила.

— Да, — мы вместе принимали душ, его руки на моем теле, мои губы на его… и начали нечто гораздо большее, чем просто теннисный матч.

— София, — говорит он. — Последние несколько лет до встречи с тобой были долгими, и каждый из них я провел в одиночестве. Даже в моих последних отношениях, когда мы были помолвлены, я был один. Это не было настоящим партнерством. И, думаю, я всегда предпочитал это. Думаю, всегда было безопаснее никого не подпускать, не полностью. Сосредотачиваться на работе и на том, кем меня хотят видеть другие. Это отчасти причина, почему я проводил время с Беверли. Это было саморазрушительно, легко и безопасно. Потому что она никогда не нуждалась во мне. И я никогда не нуждался в ней. Мне жаль, что я помогал ей изменять. Мне жаль, что это причинило тебе боль, София, и мне жаль, что я не сказал тебе об этом сразу. Но больше всего мне жаль, что это заставило тебя думать обо мне хуже.

Слова омывают меня, проходят сквозь меня. Они успокаивают то, что внутри меня нервничало с того момента, как я увидела его сидящим за этим пластиковым столом.

— Все мы делаем то, чем не гордимся, — говорю я. — Моя реакция… она была из-за моего прошлого.

— Я знаю, — мягко говорит он. — Я должен был это предвидеть.

Я качаю головой.

— Нельзя все предвидеть. Я отреагировала сильнее, чем… Я не слушала тебя, Айзек, не слушала твои доводы. Ты тоже был ранен после того, как тебе изменили. Я должна была выслушать.

Он закрывает глаза. Темные ресницы веером ложатся на его высокие скулы, а щетина проступает на острой линии челюсти.

— Встреча с тобой — величайшее событие в моей жизни.

У меня перехватывает горло.

— Айзек…

— Я хочу, чтобы ты знала: я готов работать над этим. Идти так медленно, как ты захочешь. Ждать. Никогда не приглашать тебя на другую вечеринку или благотворительный вечер, если ты чувствуешь, что с тебя хватит на всю жизнь.

Я кладу свою руку на его.

— Я не люблю Перси, — в его глазах недоверие, ясное и простое, и я вспоминаю его слова из нашего взрывного разговора у реки. — Не люблю, — повторяю я.

— Но в тот вечер, когда мы были в «Salt». Когда они сказали нам о беременности…

— Я испытывала много чувств в тот момент, но, поверь мне, это не была ревность. Это больше похоже на то, что я увидела себя в ней и то место, где могла бы быть, если бы развода никогда не случилось. И это больное место, там, где меня всегда заставляли чувствовать… ну, что я потерпела неудачу. Перси и его мать любили намекать на детей, но я была еще не готова.

Рука под моей поворачивается и сжимает мою.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он ровным голосом.

— Я хотела подождать с детьми, сосредоточиться на карьере. Честно говоря, я до сих пор… не уверена, когда буду готова. Мне тридцать три. Разве я не должна быть готова?

— Нет никакого графика, — говорит он, и в его голосе слышен горячий подтекст. — Ты делаешь все в своем темпе.

Я вздыхаю.

— Да. Но они заставляли меня чувствовать, что я должна этого хотеть, что я дура, что люблю свою жизнь такой, какая она есть, и что я их подвожу. Подвожу Перси.

— Я ненавижу Браунов.

— Они в прошлом. И я это серьезно, знаешь. Та грусть, которую я чувствовала тем вечером… это было не потому, что я хотела быть на месте Скарлетт. Боже, ты знаешь, как я рада, что у меня никогда не было ребенка от Перси? Я бы никогда от него не избавилась!

Айзек кивает.

— Тебе повезло.

— Но это не значит, что ты был полностью неправ, — говорю я. — Я должна быть честна в этом.

Его темные глаза становятся острее.

— О?

— Я не люблю его, — говорю я. — Но он преследовал меня. Воспоминания о нем. И я сравнивала тебя с ним. Извини. Это было несправедливо по отношению к тебе.

— Я понимаю, — говорит он.

— Это было неправильно, но мне было страшно. Страшнее, чем я осознавала, страшнее, чем я могла выразить словами. И моя реакция на это всегда была побегом.

— Чего ты боялась?

— Всего. Снова почувствовать себя в ловушке. Чувствовать, что я… что я люблю мужчину, который никогда не считает меня достаточно хорошей. Чувствовать себя неудачницей. Но больше всего я боюсь снова быть раненой. Я никогда не хочу пережить последний год снова.

— Я знаю, — тихо говорит он и сжимает мою руку обеими своими. — Не придется.

Я улыбаюсь, качая головой. Слезы опасно близко.

— Никто из нас этого не знает. И, может быть, это нормально, понимаешь? Может быть, это просто часть жизни.

Он смотрит на мою руку в своей.

— Да, — тихо говорит он. — Возможно, будет очень трудно и запутанно, и я избегал любой такой возможности после Корделии. Но если уж запутываться с кем-то… я справлюсь. Я, возможно, даже хочу этого.

— Мы очень похожи, — говорю я. — Ты думал об этом? Потому что я думала.

— Да, — тихо говорит он. — Думал.

— Ты считаешь это хорошо? Или мы слишком похожи?

Он улыбается, своей кривой, искренней улыбкой.

— Не знаю, но, дорогая, для меня это не имеет значения. Я не думаю, что смогу быть с кем-то другим. Или ты, или никто.

Мой рот открывается.

— О.

— Я не хочу давить на тебя, — говорит он. — И я понимаю, что это может звучать как давление, но я могу не спешить. Как я и сказал, мы можем исключить всю эту чертову светскую жизнь. Если кто-то сделает идиотский комментарий о наших детях как наследниках, когда мы даже никогда не говорили о детях сами, я их отлучу.

Я усмехаюсь.

— Ты не можешь так сделать.

— Конечно, могу.

— Ты управляешь не церковью и не сектой.

Он машет свободной рукой.

— Тогда исключу их из своего круга общения.

— Не можешь. И мы не можем избежать общества полностью, Айзек. Это твоя семья, твои друзья, твои деловые партнеры.

— Я могу сократить круг, — говорит он. — Я знаю, ты хотела более простую жизнь. Более скромную. Учителя математики.

Я качаю головой.

— Нет.

— София…

— Нет, правда. Я просто боялась, боялась прожить последние семь лет своей жизни заново, и вместо того чтобы встретить этот страх лицом к лицу, я придумала новые проблемы. И я не осознавала этого до последней недели. Но я решаю проблемы, Айзек. Это то, что я делаю каждый день на работе. Может, пришло время начать делать это и в своей жизни, — я смотрю через плечо на пустую стойку, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Я чувствую легкость. — Я люблю это место с раменом, но я живу всего в паре кварталов отсюда.

— Правда?

— Да, — говорю я. — Пойдем со мной домой.

Он улыбается.

— Не знаю, я арендовал это место еще на несколько часов сегодня…

— Айзек.

— Тогда ладно, — он встает из-за стола, и я иду в его объятия. Он обнимает меня, и от него пахнет одеколоном, мылом и им самим. Я вдыхаю этот запах.

— Бишоп, — тихо говорит он. — Если когда-нибудь станет слишком тяжело, что угодно: моя работа, вечеринка, чьи-то комментарии… скажи мне. Я на твоей стороне, знаешь. Только на твоей.

Я закрываю глаза, чтобы сдержать жжение за ними.

— Я тоже на твоей, — говорю я. — Хорошо? Мы играем в паре.

Он усмехается. Звук отражается от груди, к которой я прижата.

— Играем, — говорит он. — Хотя трудно концентрироваться, когда ты выглядишь так горячо во время игры.

Я смеюсь.

— Ты слишком стараешься.

— Просто честен, — его свободная рука обхватывает мою талию, притягивая меня ближе к его телу. — Скажи, в этой теннисной юбке тоже есть эти маленькие встроенные шорты?

Я откидываюсь назад и встречаю его блестящие темно-карие глаза.

— Пойдем со мной домой, — говорю я. — И я позволю тебе это выяснить.