Эндрю перебирает свои бумаги. Он сидит напротив моего стола, от него исходит бодрая компетентность.

— Дайте-ка посмотреть… — бормочет он и достает папку. — Вот. Только что пришла последняя служебная записка от «Exciteur». Они уточнили список городов, с которых предлагают начать, с большей информацией по каждому, и добавили контактные данные надежных агентств недвижимости.

Я просматриваю список, который он мне протягивает. Сан-Франциско, Портленд, Атланта, Даллас.

— Отлично. Проведите краткий внутренний анализ гостиничного рынка в этих городах, а затем начните искать объекты. Я хочу, чтобы по каждому был сделан анализ затрат.

— Будет сделано, — говорит Эндрю. — У мисс Бишоп сегодня утром на нашей встрече появилась дополнительная мысль. Она предложила создать нашу собственную внутреннюю систему поощрений для клиентов отелей WH. Они будут накапливать баллы за каждое проживание, что позволит получить бесплатную ночь, а также даст им шанс выиграть уик-энд здесь, в «Winter».

Это хорошая идея, стимулирующая частых путешественников бронировать номера у нас.

— Она это предложила, да?

— Да, — говорит Эндрю с усмешкой. — Похоже, это было экспромтом. Вот, это архитектурные бюро, с которыми «Exciteur» уже связалась от нашего имени. Все они раньше работали с отелями.

— Отлично, — тихо говорю я и бегло просматриваю список. Эндрю отлично справляется со своей работой. Эта система, несомненно, экономит мне время.

Но мне больно, что мне это рассказывает он, а не София. Что план на случай непредвиденных обстоятельств, который я встроил, оказался действительно нужен. И теперь я немного ненавижу Эндрю за то, что ему выпала возможность разговаривать с ней еженедельно.

После того как он заканчивает свой доклад, он уходит, закрывая за собой дверь и запирая меня наедине с моими мыслями. Они становятся мрачными. Возможно, так и заканчиваются отношения. Они неизбежно приходят к этому — к горькому концу, к резким словам и еще более резким эмоциям.

То, что у меня было с Беверли, было пустым, случайным общением. Мы проходили через движения, но это было пусто, фарс настоящего. Именно этого я тогда и хотел. Это было тем, чего я жаждал после Корделии, когда отношения казались не чем иным, как болью. Беверли ничего от меня не ждала, и я ничего не ждал от нее, от этого не было никакой боли.

Вот почему я прекратил эти случайные связи около года назад. Пустота, которая когда-то казалась утешительной, начала раздражать, и аморальность всего этого с каждым месяцем становилась все тяжелее. Но это никогда не причиняло боли.

То, что было у нас с Софией? Это было противоположностью, с потенциальной болью, скрывающейся за каждым чертовым углом, но только потому, что это было по-настоящему так, как я не испытывал годами.

И теперь я это потерял.

Лучшую женщину, которую я когда-либо встречал, и лучшую возможность, которая у меня когда-либо будет. Обе, исчезли в одно мгновение.

Я опускаю голову на руки. Прошло семь долгих дней с тех пор, как она сказала мне оставить ее в покое, стоя у Ист-Ривер. Она вот-вот должна была заплакать. Я слышал это в ее голосе, но она не хотела, чтобы я это видел. Вместо этого она убежала.

К черту отели, к черту проект, и больше всего, к черту Персиваля Брауна за то, что он завоевал ее привязанность, а затем злоупотребил ею, вместо того чтобы ценить. За то, что заставил самую невероятную женщину, которую я когда-либо встречал, поверить, что отношения не для нее. Но больше всего? К черту его за то, что он, после всего этого, все еще владеет ее привязанностью.

Я смотрю на бумаги, разложенные на моем столе. Планы, названия и контракты для франшизы, все разработаны ею и ее командой. На всем ее отпечаток.

«Ты хочешь жену, а я не могу ею быть», — сказала она. Эти слова преследовали меня всю прошлую неделю. Я должен был яснее выразить, чего я на самом деле хочу и почему. Что она дорога мне из-за того, кто она есть, а не из-за того, что она может дать мне в будущем.

Стук в дверь.

— Войдите!

Это Энтони. Рядом с ним идет Абель, его собака-поводырь.

— Привет, — говорит он. — Я на несколько минут раньше.

— Ничего. Садись, — говорю я. Если уж на то пошло, разговор о делах с младшим братом поможет отвлечься от мыслей.

Он прищуривается.

— Даже я вижу, что ты выглядишь разбитым. Ты спал?

— Не очень хорошо.

— Да уж, я вижу, — он опускается на стул, который только что покинул Эндрю, вытягивая свои длинные ноги. Абель, видя, что ее хозяин в безопасности и цел, обходит стол, чтобы поприветствовать меня.

Я провожу рукой по ее мягкой голове.

— Привет.

Абель тихо виляет хвостом и затем ложится рядом с Энтони, всегда преданная, всегда верная.

— Что случилось?

— Мы с Софией расстались.

Он хмурится.

— Черт. Сожалею.

— Да. Спасибо.

— Как так вышло?

— Много всего, — я качаю головой и отодвигаюсь от стола, давая пространство своим ногам, чтобы вытянуться. — Все кончено, и я бы предпочел, чтобы это было не так, но решение было не за мной. Она узнала о моих отношениях с Беверли и отреагировала плохо.

— О, — говорит он. — Знаешь, я слышал, она переключилась на младшего брата Пола. Не могу вспомнить его имя сейчас, но знаешь того банкира, который только что вернулся из Лондона?

— Логан, — сухо говорю я. — Меня бы это не удивило. Спать с Беверли тогда ничего не значило, но София видит это иначе. И… я почти уверен, что она все еще любит своего бывшего мужа.

— Ну, черт, — говорит Энтони. — С этим трудно бороться.

— Да.

— Она тебе это сказала?

— Нет, но я уловил сигналы.

— Хм, — говорит он. — Слушай, я не эксперт по женщинам.

Это заставляет меня рассмеяться.

— Нет, не сказал бы.

Мой брат выразительно игнорирует это.

— Но я знаю, что в девяти случаях из десяти, когда ты предполагаешь, что они думают или чувствуют? Ты предполагаешь неверно.

— Ты женился один раз, — говорю я. — И вдруг стал полон мудрости?

Он поднимает палец.

— Женитьба означает, что ты выиграл в игре на свиданиях, так что я бы слушал меня, если бы я был тобой.

Я вздыхаю.

— Ладно. Хорошо. Значит, я не должен предполагать.

— Нет, не должен. Что она на самом деле сказала? Когда узнала о Беверли и когда захотела все закончить?

Я кладу локти на стол.

— Это не разговор, который я хочу переживать снова.

— Давай, — говорит Энтони. — Мы не пойдем обедать, пока ты не расскажешь.

— Ты настоящий злодей.

— А ты тянешь время.

Я вздыхаю, но сдаюсь, кратко излагая ему, что она сказала. Я даже повторяю те слова. «Я не могу быть твоей женой». Когда я заканчиваю, Энтони выглядит более задумчивым, чем я видел его за последние месяцы.

— И? — говорю я. — Что ты об этом думаешь, о, вещатель женской мудрости?

— Похоже, она боится повторить свой первый брак. Он не мог быть особенно хорошим, — говорит он и качает головой. — Я помню Перси из школы.

— Вы были в одном классе, да?

— Да. У меня всегда было ощущение, что его родители сильно на него давили. Не могу представить, что они перестали только потому, что он вырос. К тому же, — говорит Энтони, пожимая плечами. — Он всегда казался мне человеком с аппетитом к слишком большому веселью.

Я вздыхаю.

— Значит, я заставил ее почувствовать, что быть со мной — это как быть с этим чертовым придурком снова.

— Возможно, — говорит он. — Но сомневаюсь, что все так однозначно. Она была очень глубоко ранена, и теперь боится снова открыться, чтобы ее не ранили снова. Узнав о твоей маленькой интрижке с Беверли, этот страх просто усилился до десяти. Черт, я, наверное, мог бы понять это даже до Саммер!

Я приподнимаю бровь, вспоминая, каким он был до того, как открылся его диагноз и до встречи с женой.

— Нет, я действительно не думаю, что мог бы.

Он машет рукой.

— Как бы то ни было, путь вперед для тебя прост, мой друг.

— Прост?

— Да. Тебе просто нужно предельно ясно дать ей понять, что ты не ожидаешь ничего похожего на ее старый брак. Что ты понимаешь ее страхи и обещаешь слушать их и относиться к ним серьезно. И что ты не сдашься только потому, что стало трудно.

— Черт, — говорю я. — Ты и правда эксперт.

Он ухмыляется, быстро и широко.

— Ага.

— И как мне дать ей это понять?

— Не знаю. Что обычно делают мужчины, когда все портят? Пишут душевное письмо или выводят ее имя в небе самолетом?

— Два очень похожих варианта, — сухо говорю я.

— Когда я облажался с Саммер, я просто пришел и поговорил с ней. Никакого письма не потребовалось.

— Я пробовал, — говорю я.

— Тогда попробуй снова, — говорит он. — У тебя вид мужчины, который тоскует.

— Я не тоскую.

— Да, тоскуешь, потому что я видел такое же выражение на своем лице в зеркале.

Я делаю глубокий вдох. Он прав во всем и, возможно, еще в нескольких вещах, которые он слишком тактичен, чтобы упомянуть.

— Думаю, я перееду из отеля, — говорю я.

— Что? Серьезно?

— Да. Когда я показывал это место Софии, я задумался… это ведь не совсем дом, правда? Это мемориал, музей, и это важно. Но комнаты здесь принадлежат семье. Не мне. Долгое время это не имело значения, но думаю, теперь имеет. Думаю, я хочу, чтобы это имело значение.

Рот Энтони расплывается в медленной улыбке.

— Да. Поэтому я всегда хотел иметь жизнь вне отеля.

— Я знаю, — говорю я. — Иногда я за это обижался на тебя. За то, что ты пошел своим путем и оставил меня одного на том пути, по которому мы должны были идти.

Энтони молчит. Его рука лежит на шерсти Абель, двигаясь взад-вперед медленными движениями.

— Я знал, что ты обижался, — говорит он. — Иногда. Но я также знаю тебя, и ты бы оторвал мне голову, если бы я когда-нибудь попытался оспорить твою должность.

Я усмехаюсь.

— Да. Наверное.

— Если в тебе и есть одна черта, — говорит он. — Так это мучительное, невыносимое, упрямое упорство. Не переставай быть таким сейчас, когда это нужно больше всего.

Я смотрю на свою руку, лежащую поверх одного из документов от «Exciteur». От нее.

— Ты прав.