Мы занимаем четвертое место в общем зачете турнира. К третьей игре у меня болит плечо, а жажда крови в глазах Софии превратилась в удовлетворенное тление. Она не хочет оставаться на напитки после турнира или забирать наш приз, и я не могу не согласиться с этим решением.

Мы выиграли у ее бывшего мужа, это была достаточная победа. Поэтому мы уходим из клуба вместе. Сентябрьский воздух все еще теплый, но в нем уже нет той жгучей жары, которую принесло лето. Я не буду по ней скучать.

— Это было так круто, — говорит она, когда мы начинаем идти в сторону центра. — Я чувствую себя так, будто только что окончила школу, выиграла в лотерею, и, возможно, еще и рождественское утро, и мне восемь лет.

Я смеюсь.

— Я так понимаю, ты чувствуешь себя хорошо?

— Абсолютно потрясающе. Думаю, сейчас я могу сделать все что угодно, — говорит она, ее хвостик подпрыгивает. Она накинула свитер, но под ним у нее все еще голые ноги, длинные ноги легко поспевают за мной в послеполуденном солнце. — Боже, как я люблю этот спорт.

— Ты начала играть недавно?

— Несколько лет назад, — говорит она. Затем смеется. — Перси приобщил меня к этому, но потом ему перестало нравиться, как серьезно я к этому отношусь. Я нашла отличного тренера и начала проводить с ней два вечера в неделю, а он считал, что это слишком много. Вдобавок к моему невероятно загруженному и ненужному рабочему графику.

— Твоему рабочему графику? — тихо говорю я.

Она качает головой.

— Да. Но это не важно, в конце концов. Спасибо, что приехал и что был в моей команде.

Я киваю и думаю о гневе, четко прописанном в каждой линии тела ее бывшего мужа.

— Похоже, он тоже отнесся к этому серьезно на корте.

— Ему не нравилось видеть тебя там со мной, я думаю, — говорит она. Затем дарит мне виноватую улыбку. — Прости. Не думаю, что это что-то личное или что-то в этом роде.

Я усмехаюсь.

— Тот факт, что Перси Браун меня ненавидит, не кажется мне большой проблемой.

— Нет, наверное, нет. Значит, ты играл в детстве? — спрашивает она. — Каким было твое детство?

— Интересный вопрос, — говорю я, и она снова смеется. Я не думаю, что она так много смеялась в моем присутствии раньше. Должно быть, это адреналин, возбуждение. Острые ощущения от победы.

— Что ж, я бы солгала, если бы сказала, что мне не любопытно, — говорит она. — Значит, ты вырос, играя в теннис с тренером?

— Да. Мои родители заставляли меня и моего брата пробовать разные виды спорта, чтобы посмотреть, есть ли у нас природная склонность к какому-либо из них.

— Дай угадаю. Ты был хорош в командных видах спорта, а он лучше преуспел в индивидуальных?

— Да, — признаю я.

Она улыбается.

— Но ты был не просто рядовым игроком, нет — ты предпочитал роль капитана команды. Я права?

Я смотрю на нее долгое мгновение.

— Что? — спрашивает она. — Я не права?

— Нет, ты слишком права.

Она усмехается.

— Ладно, значит, ты занимался многими видами спорта. Победа была важна в вашей семье?

— Временами, — говорю я. — Это зависело от вида спорта и времени. Для моих родителей было важно, чтобы мы всегда выкладывались на все сто процентов, чем бы мы ни решили заниматься. Все, что меньше, было неприемлемо.

— Могу себе представить, — говорит она. — Твой отец, должно быть, был занят, пока вы росли. Он был главой корпорации «Winter» до тебя, да?

Я прикасаюсь к округлому воротнику своей футболки.

— Да, — говорю я. — Был. Но он не был так вовлечен, как мой дед до него, или как я сейчас.

— Нет?

— Нет, — говорю я. Нет необходимости вдаваться в подробности. Мой отец — такой, какой есть, человек с хорошими управленческими навыками, но без видения. Жизнь сложилась так, что он стал генеральным директором, а когда жизнь позволила, он ушел.

Но, к своему удивлению, я хочу рассказать ей больше.

— Моя тетя, собственно, должна была унаследовать бизнес после моего деда, — говорю я.

— Правда? Я не знала.

— Да. Она была его старшим ребенком, и у нее был настоящий талант к бизнесу, — говорю я, а затем усмехаюсь. — Знаешь, она набросала эти дикие планы расширения отеля, когда ей было четырнадцать, и представила их моему деду одним вечером. Они были настолько нереалистичными, что это стало семейной шуткой. Бассейны на крыше в каждом отеле, подземная парковка с швейцаром. Но это показывало дух. Предполагалось, что она унаследует компанию.

— Вау, — говорит София, и затем ее голос смягчается. — Что случилось?

— Она умерла в тридцать шесть лет, когда работала правой рукой моего деда в компании.

— О, мне жаль, Айзек.

Я знал ее лишь немного, будучи маленьким ребенком, когда она умерла, но история о ней так глубоко укоренилась в нашей семье, что она словно живая легенда.

— Мой отец был единственным другим ребенком моего деда. Он принял эту должность.

Ее голос становится любопытным и немного осторожным.

— Когда-нибудь обсуждалась возможность нанять кого-то со стороны? Семья технически не обязана управлять, верно? Вы могли бы просто быть в совете директоров.

Мои губы искривляются в полуулыбке.

— Люди предлагали, да, и мой дед выгонял их из комнаты, когда они это делали.

— О.

— Он был человеком твердых убеждений.

— Он ожидал, что ты тоже будешь представлять ему свои идеи? Когда тебе было четырнадцать?

— Нет, — говорю я. — Но я все равно сделал это, когда мне было шестнадцать.

В ее голосе слышится улыбка.

— Я почти могу это представить. Это впечатлило его?

— Моя версия была менее мечтательной, — признаю я. — Более основана на цифрах. Но думаю, ему понравилось. Он был не столько впечатлен, сколько… доволен. Счастлив, что семейное наследие продолжится и что мое поколение не будет тем, кто все распродаст.

София медленно кивает. Она ничего не говорит, и я тоже этому рад. Потому что я слышу, как это звучит, когда произносишь вслух.

— Он еще жив? — спрашивает она.

— Он умер почти десять лет назад.

— Мне жаль это слышать, — говорит она. — Я думаю, что он необыкновенный человек.

Таким он и был. И как бы кощунственно это ни звучало, сейчас, когда его нет, легче, когда он — наследие, которому нужно соответствовать, а не трудный человек, которого нужно ублажать. Было тяжело, когда он в свои восемьдесят приезжал в «Winter» со своими мнениями, тяжело было отвечать на звонки, когда он был разочарован тем или иным аспектом.

Теперь я могу чтить его и поколение, заложившее основу до него, не будучи в долгу перед ними.

Но это мысль, которую я никогда не произносил вслух.

— Расскажи мне о своей семье, — говорю я. — Как сильно они гордятся твоей карьерой в большом городе?

София, кажется, не возражает против резкой смены темы.

— Не очень. Нет, это несправедливо с моей стороны. Думаю, они гордятся, но они не понимают этого или почему это так много значит для меня.

— Понятно, — говорю я. — Учитывая, что они пытаются заставить тебя переехать домой и выйти замуж за твоего парня из старшей школы и все такое.

— Боже, да. Похоже, лекарство от послеразводной хандры — это несколько месяцев жизни в моей детской спальне.

— С утешением и семейным временем, — говорю я.

— Именно, — говорит она. — Они желают мне добра, но уехать из Нью-Йорка… возможно, это правильный шаг для меня. Но я пока этого не вижу.

Я издаю низкий мычащий звук. Она явно женщина-город. Пульсирующая энергией, острая, умная и всегда хорошо одетая, с голодом, ясно читающимся в ее глазах, когда мы говорим о работе.

— Городу было бы хуже, если бы ты уехала, — говорю я.

Она молчит долгое мгновение, а когда снова говорит, слова неожиданны.

— Здесь, дальше по дороге, есть место, где делают лучший рамен, — говорит она. — Не хочешь взять немного? Я умираю с голоду.

Я знаю, каким должен быть мой ответ.

Но я не могу заставить себя сказать это, пока что.

— Я живу в этом квартале, так что мы можем поесть у меня. Но я понимаю, — говорит она. — Если ты захочешь пойти домой. Ты ведь только что вернулся из поездки.

И я согласился, как раз вовремя. Возможно, поэтому у меня нет силы воли. Ее остатки ускользают, не оставляя даже кругов на воде.

— Я пойду с тобой.

Мы оказываемся в короткой очереди за раменом. Она смотрит на меня через плечо раз, а затем снова, на этот раз дольше.

— Что не так?

— Ничего, — говорит она с улыбкой. — Просто… ты здесь. Такое чувство, будто я живу в параллельной вселенной. Ты, в повседневной одежде, здесь, в моем месте с раменом.

— Ну, я не всегда ношу костюм.

— Знаешь, я как-то знала это в голове, но до сегодняшнего дня не верила по-настоящему.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Прости, что разочаровал.

— О, я не разочарована, — говорит она. Мы близко, стоя в очереди, и мой взгляд падает на ее губы. Я точно знаю, как они ощущаются на моих.

— Мисо рамен здесь лучший, — тихо говорит она. — Его готовит не шеф-повар с Мишлен, конечно, но он… хороший.

Я борюсь с желанием убрать прядь волос с ее лба.

— Я тебе верю.

Мы заказываем, платим и идем в ее квартиру. Здание анонимное и простое, но выглядит новым и недавно отремонтированным, с двойной системой кодового доступа.

— Моя квартира довольно пустая, — говорит она виновато. — И я надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек.

— Нет, — говорю я, и я бы не повернул обратно сейчас, даже если бы была.

Как будто я вообще мог бы в этот момент.

Ее квартира светлая и нейтральная. Она аккуратная, но не стерильная, и маленькие частички ее разбросаны по поверхностям. Они есть в свитере, перекинутом через спинку кухонного стула, или в книге, брошенной на диван с торчащей из страниц закладкой.

Она ставит еду на кухонную стойку.

— Здесь немного беспорядок, извини.

— Ничего подобного. У тебя прекрасная квартира.

Она тянется, чтобы затянуть хвостик, и ее юбка поднимается еще на дюйм.

— Спасибо. Я думала, Майло выйдет поздороваться, но он, наверное, прячется. У меня не было много гостей с тех пор, как я его взяла, знаешь. Он не привык к компании.

— Логично, — говорю я. Но все, что я слышу, это подтекст, что она ни с кем не встречается, даже просто так.

Это напоминает вечер, который мы провели в пентхаусе, когда я сидел напротив нее, с ее влажными волосами и яркими глазами, разделяя напиток и разговаривая. За закрытой дверью вуаль профессионализма тает, и остаемся только мы двое. Это слишком сильно искушает забыться.

Только здесь хуже, чем в отеле, потому что здесь нет напоминаний о работе. Она повсюду в этой квартире.

— Голодна? — спрашиваю я.

— Умираю с голоду, — говорит она. Мы едим за ее кухонным столом. Он маленький, и под ним наши колени касаются друг друга. Тишина кажется тяжелой. Не потому, что она неудобная, а совсем наоборот, в этом есть нечто еще более значительное.

Я прочищаю горло.

— Каким был твой брак?

Она замирает с палочками в руках.

— С чего это вдруг?

Я делаю еще один глоток, чтобы собраться с мыслями. Недосып, упражнения, желание раздавить ее бывшего в лепешку… и теперь это, длительное пребывание рядом с ней, выбили меня из равновесия. Я потерял всякое чувство приличия.

— Ты упомянула, что ему не нравилась твоя карьера. Мне любопытно.

— Не нравилась. Ну, вначале нравилась, но воспитание, которое он получил, скоро дало о себе знать.

Я хмурюсь.

— В каком смысле?

— Его мать очень… традиционна, — говорит она. — Она была домохозяйкой, но также филантропом, входила в школьный совет, организовывала благотворительные мероприятия и управляла тремя домами. Так что, думаю, он ожидал, что роль жены будет работой на полный день.

— Понимаю, — говорю я, потому что действительно понимаю. У нее была страсть к карьере, к продвижению и к чему-то большему, чем социальная лестница загородного клуба.

— Я любила свою работу, — говорит она. — И думаю, я хороша в ней. Мне потребовались годы и диплом, чтобы достичь того, что я имею, и чтобы я все это бросила? Он не собирался отказываться от своего гольфа, сквоша или лыжных поездок с друзьями, или от своей работы, если уж на то пошло, даже если она ему никогда особо не нравилась.

Черт, думаю я. Я увяз гораздо глубже, чем думал. На мили вглубь, без пути назад, потому что каждое ее слово отзывается во мне.

— Извини, — говорит она. — Я не хотела так горячиться.

— Это тема, от которой стоит горячиться.

— Он не стоит того, — говорит она и захватывает большой кусок рамена. — Не думай, что я когда-нибудь не спрошу тебя о твоих прошлых отношениях.

Я откидываюсь на спинку стула со стоном.

— Обязательно?

— Да, — говорит она. — Так мы с тобой работаем. Мы строго на принципе «услуга за услугу».

— Я могу придумать гораздо более интересные способы применить этот принцип.

Ее взгляд встречается с моим. Двусмысленность просто вырвалась, и она повисает в воздухе между нами.

— Возможно… — говорит она. — Но это не освобождает тебя от ответа.

— Возможно, не сегодня, — говорю я. — Но я отвечу на твои вопросы когда-нибудь.

— Когда-нибудь?

— Да. Давай отложим эту тему.

Ее брови поднимаются.

— В скольких деловых переговорах ты участвовал, где использовал именно эти слова?

Я усмехаюсь.

— В нескольких.

— Ладно, когда-нибудь. Но у меня отличная память.

— Не сомневаюсь.

— Знаешь, — говорит она, поднимая высоко палочки. — Ты интереснее, чем, думаю, ты сам себя считаешь. Не могу представить лучшего мужчину для фальшивых отношений.

Я фыркаю.

— Ну, такого комплимента мне еще не делали.

Это заставляет ее смеяться, и черт, я должен сказать это сейчас. Что наши взаимовыгодные фальшивые отношения должны закончиться. Они исчерпали себя, и я не могу позволять таким ситуациям случаться снова и снова. Искушение слишком велико.

И все же слова не приходят.

Когда мы заканчиваем, она забирает мою миску и свою, идет к раковине. Мои глаза следят за короткой юбкой и ее подпрыгивающим хвостиком, изящными линиями и исходящей от нее страстностью.

Я переключаю внимание на часы на стене. Секундная стрелка движется неуклонно, неумолимо.

Время никого не ждет.

— Мне пора, — говорю я.

Она делает глубокий вдох.

— Но сначала я хотела бы кое-что сказать, если можно.

— Да?

— Я знаю, ты сказал никогда не извиняться за поцелуи с тобой, и ты также сказал, что всегда имеешь в виду то, что говоришь. Но мне все равно кажется, что я должна извиниться. Мне нужно убедиться, что я не… ничего не сломала и не испортила то, что у нас происходит, с нашими притворными свиданиями. Или, что хуже, не навредила нашим рабочим отношениям. Прости, Айзек.

Она смотрит на меня с осторожностью и надеждой, ее ярко-голубые глаза ясны от честности. Я не помню, когда в последний раз был рядом с кем-то, кто так свободно выражал свои мысли и чувства.

Моя рука сжимается в кулак.

— Не думаю, что нам стоит повторять это, даже если это поможет нашему притворству.

Ее улыбка исчезает.

— Конечно! Наверное, так будет лучше. Извини, что я вообще это сделала, правда, и я надеюсь, ты не чувствуешь, что я воспользовалась…

— Нет, София… Не надо, — говорю я со вздохом. — Проблема в том, что мне это слишком понравилось. Больше, чем следовало.

Ее лицо становится совершенно бесстрастным.

— О.

Я встаю из-за ее кухонного стола. Она всего в нескольких шагах. Но и ее входная дверь тоже.

— Я не смешиваю бизнес с удовольствием, — говорю я.

— Ну, — тихо говорит она. — Я не встречаюсь с мужчинами с Верхнего Ист-Сайда.

Между нами повисает долгая, жаркая тишина. Я одной ногой здесь, другой там, а она стоит, прислонившись к холодильнику, такая невыносимо красивая и настоящая.

— У меня осталось тирамису в холодильнике, — говорит она. — Хочешь остаться на десерт?

Мне требуется мгновение, чтобы кивнуть, всего один раз, и она вздыхает. С облегчением. Этот звук пронзает мое тело, и когда она поворачивается, когда достает коробку из холодильника и ставит ее на стойку, я пересекаю разделяющее нас расстояние.

Это невозможно не сделать.

Я смотрю через ее плечо вниз на десерт в контейнере на вынос и чувствую, как мягкость ее хвостика касается моей шеи. Ее руки падают на стойку.

— О, — снова говорит она. И так же медленно, как я подошел сзади, она откидывается на меня.

— Мне тоже понравилось целовать тебя, — тихо говорит она. — Больше, чем следовало.

Длинная линия ее шеи прямо передо мной, открытая из-за хвостика. Я наклоняюсь и касаюсь губами ее кожи. Раз, другой, следуя вверх по линии к челюсти.

— Я вспотела, — тихо говорит она.

Я улыбаюсь в ее кожу. А я разве нет? Идея разрушить эти чары из-за чего-то столь обыденного кажется святотатством.

— Я тоже, — говорю я в ее кожу. Она дрожаще выдыхает, ее голова падает назад, упираясь мне в плечо.

— Ничего себе, — шепчет она.

Мои руки обхватывают изгиб ее талии, пальцы тянутся, чтобы нащупать ее тазовые косточки сквозь теннисную юбку. Просто это, думаю я. Просто позволь мне разделить этот момент с тобой.

София позволяет мне исследовать ее шею, позволяет слушать, как ее дыхание становится тяжелее. И я готов делать только это, оставаться так, но она всегда была равноправным партнером в играх, в которые мы играли.

Она поворачивается в моих руках.

— Привет, — шепчет она. Ее губы всего в дюймах от моих, и все причины, почему я не должен этого делать, кажутся щепками против ее течения.

— Я могу делать что-то только на все сто десять процентов, — говорю я. Возможно, это предупреждение. Возможно, вопрос. Мои руки сжимаются на гладкой коже ее бедер.

Ее губы изгибаются в улыбке.

— Я помню.

Я целую ее.

Сдаться моменту кажется самым легким делом за всю неделю. Погрузиться в Софию — это усилие.

Она целует меня в ответ, ее губы мягкие и открытые, и мучительно нежные. Ее руки находят мои плечи, а затем мои волосы, ее рывок посылает волну ощущений через мое тело. Я целую ее так, как хотел с самого начала. Так, как должно быть, когда целуешь ее, наедине, основательно, а не как наши поцелуи на людях. Те были краткими и показными.

Это? Только для нас.

Я поднимаю голову.

— Я не учитель математики, — говорю я. — Не думаю, что когда-нибудь им буду.

— Хорошо, что я все равно не готова к новым отношениям.

— М-м-м, да. Так много причин, почему у нас никогда ничего не получится, — я смотрю вниз на ее ноги, раздвинутые по обе стороны от меня. Короткая теннисная юбка задралась на ее загорелых бедрах. Мои руки сжимают их сами собой, и я поднимаю ее, усаживая на стойку.

— Да, — тихо говорит она. — Но это не значит, что мы не можем повеселиться вместе.

Повеселиться вместе.

Мои пальцы впиваются в мягкую плоть ее бедер, и я смотрю вниз, сосредотачиваясь на коже, а не на мягком рте передо мной.

— Я должен хотя бы купить тебе ужин для начала.

Она усмехается. Это задыхающийся звук, и что-то в нем, в Софии такой раскованной, заставляет мою грудь ныть. Ее спальня всего в нескольких шагах. Было бы легко, так чертовски легко, все испортить.

— Ну, ты купил мне рамен, — говорит она и целует меня.

Ее руки сжимаются вокруг моей шеи, край стойки впивается мне в живот, я жажду быть еще ближе. Ее рот теплый и знакомый, и черт возьми, если я не хочу сделать все те вещи, которые, я знаю, не должен. Мои пальцы ползут вверх по юбке, скользя по гладкой коже ее бедер.

Но затем я натыкаюсь на плотную ткань.

Я смотрю вниз.

— На тебе шорты?

— Да, — говорит она с легким смехом. — Встроенные.

— Умно, — говорю я и обхватываю руками ее бедра снаружи, вместе с мини-шортами и всем остальным. — Ты ожидала, что мы будем этим заниматься?

— Определенно нет, — она упирается коленями по обе стороны от моих бедер. С ее волосами, собранными наверх, ничто не отвлекает от красоты ее черт. Я не могу отвести взгляд от веснушек, от страстных глаз и мягкого рта. — Но я не жалуюсь, — говорит она.

Я приподнимаю бровь.

— Высокая оценка.

Она усмехается.

— Я никогда не была очень хороша в похвале. Гораздо лучше получается конструктивная критика.

— Правда? — говорю я. Разговор — это хорошо, разговор отвлекает. — Твои подчиненные, должно быть, обожают тебя как начальника.

Она толкает меня коленом в бок.

— Эй, я настаиваю на том, чтобы работать только с людьми, которым нравится четкая коммуникация.

— Тебе придется рассказать мне, где ты их находишь, — говорю я.

Ее рука скользит под воротник моей рубашки, и теплые пальцы касаются моего плеча.

— Ну, у меня два члена команды. А сколько у тебя сотрудников?

— Не знаю последнюю цифру, — я утыкаюсь лицом в ее шею и делаю глубокий вдох. — София…

— Ты слишком много думаешь, — тихо говорит она. — Мы оба.

— Я сейчас вообще не думаю, — говорю я и снова целую ее. На этот раз глубже, дольше, и я погружаюсь в ее красоту. Я сдвигаю один рукав ее футболки с плеча, открывая загорелую кожу и жесткую линию лямки спортивного бюстгальтера. Резинка выглядит почти синяком.

— Вау. Ты очень…

— Подготовилась? — говорит она с улыбкой. — Знаю. Я оделась, чтобы побеждать.

— И ты победила, — тихо говорю я. Ее кожа под моими руками — это провод под напряжением, от которого я не могу оторваться, электризующий все мое тело.

— Идем, — говорит она и соскальзывает с кухонной стойки. Бедра к бедрам, грудь к груди.

— Куда?

— Нужно принять душ, — говорит она и отступает от меня. На ее лице кривая улыбка, говорящая о безрассудстве и уверенности, о предстоящем удовольствии и близости, которой предстоит поделиться.

Я закрываю глаза.

— София, — бормочу я.

Но она все равно тянется к краю своей юбки.