Я поворачиваюсь, разглядывая себя в зеркале от пола до потолка в лобби моего жилого дома. Платье хорошее. Оно в пол, пыльно-голубого цвета, оттеняет мой легкий летний загар и соответствует дресс-коду благотворительного вечера.

Сегодня днем я сделала укладку в салоне, мои волосы выглядят блестящими под светом. Этим летом они отросли, я не успевала их подстригать. Моя гладкая прическа до плеч ушла в прошлое вместе с той личностью, которой я была, когда ее носила.

Макияж — чистый и минимальный.

Я выгляжу… уместно.

Я делаю глубокий вдох. А затем еще один. Всю неделю я была так уверена, что на самом деле не буду волноваться, когда настанет время. Прошел почти год, и я больше не ношу его фамилию или его кольцо. Я не несу бремя его ожиданий или моих собственных подозрений. Это бремя было настолько тяжелым, что я не осознавала, как страдала под ним, пока оно не исчезло.

Но вот я здесь, и тревога пульсирует в груди, заставляя желудок сжиматься. Кажется, есть части меня, которые остаются чуждыми даже мне самой.

Я смотрю на свои часы. Айзек скоро будет.

Он настоял на том, чтобы забрать меня. Наши письма за последнюю неделю были краткими и сосредоточенными на организационных моментах. Та близость, которую мы разделили за напитками, не перешла в деловые сообщения между встречами. А сейчас? Мне нужно притворяться, что я встречаюсь с ним.

Но настоящая проблема в том, что, почему-то, я думаю, это может оказаться самой легкой частью всего вечера.

Черный автомобиль останавливается у моего дома, Айзек выходит из него. На нем облегающий смокинг, который выглядит сшитым по его фигуре.

— София, — говорит он, а затем его взгляд опускается на мое платье, медленно скользя по облегающему лифу и струящейся юбке. — Ты выглядишь… потрясающе.

— Спасибо, — говорю я. — Но у нас еще нет зрителей.

Он открывает для меня дверцу машины.

— Я не притворяюсь.

Я скольжу в машину и смотрю, как он садится следом. Теплый, пряный аромат достигает меня. Его одеколон. Я сжимаю руки на своей сумочке.

— Это будет для тебя возможностью для налаживания связей, — говорю я. — Да?

Он кивает водителю, чтобы тот трогался, машина плавно выезжает в нью-йоркский трафик.

— Да. Честно говоря, сложно, чтобы они не стали таковыми.

— Ты, наверное, посещаешь их тонну. Как ты это выносишь?

— Практика, — говорит он. Но затем смотрит на меня, и в его глазах мелькает насмешливый блеск. — За эти годы у меня было несколько подходов к таким вещам.

— Расскажи мне о них.

— Ну, признаюсь, когда я был молодым и зеленым, я злоупотреблял открытым баром.

— Правда?

— Я восприму твое удивление как комплимент, — говорит он. — Но да. Я был молод, и меня просили ходить на ужины и вечеринки, которые были… ну… не очень увлекательными.

— Они утомляли тебя до смерти.

— Да, — говорит он. — Открытый бар был единственным, что делало их сносными.

— Представляю, твои родители были не слишком рады этому?

Он фыркает.

— Они не возражали, но мой дед был против. Он положил этому конец.

— Значит, тебе пришлось перейти к тактике номер два.

— Да, которая заключалась в том, чтобы налаживать связи как можно агрессивнее.

— Ты бросился в эту игру?

— Нет, — говорит он, его глаза смеются. — Я овладел ею.

— Вау. Какая уверенность!

Он усмехается.

— Я делал это почти десять лет. Это открыло много дверей.

— О, потому что многие из них были закрыты до этого?

Он приподнимает бровь.

— Ты намекаешь, что я родился с привилегиями?

— Нет, — говорю я. — Ни за что.

— Хорошо, — но затем он откидывает голову на спинку сиденья и вздыхает. — Но это так, и я осознаю, как мне повезло. Но мне все равно нужно было… сделать себя запоминающимся. Многие люди, с которыми я говорил в двадцать с небольшим, знали моего деда, мою тетю или моего отца. Не меня.

— Тебе нужно было зарекомендовать себя, — говорю я.

Он кивает.

— Но налаживать связи так агрессивно… утомительно.

— О, я знаю. Я делала то же самое, когда только приехала в Нью-Йорк, а потом, когда вышла замуж.

— Твой бывший помогал?

— Немного, — говорю я, и мой желудок нервно сжимается от этого напоминания. Я почти забыла, что мы направляемся туда, где он тоже будет. — Я так понимаю, ты перерос эту тактику? Что ты делаешь сейчас?

— Теперь я жду, когда люди сами приходят ко мне, — говорит он. Это сказано без высокомерия. Это просто констатация факта от человека, который знает себе цену. — И я никогда не остаюсь после полуночи.

— Как Золушка, — тихо говорю я.

— Точно как она, — говорит он. — Только я всегда оставляю обувь на ногах.

Серьезность в его голосе заставляет меня рассмеяться. Его юмор и сарказм удивляют, так не вяжутся с тем человеком, которым он себя показывает.

— Значит, я тогда тыква? — спрашиваю я. — В этой аналогии?

— Думаю, машина — это она, — говорит он. — Но учитывая, что другие варианты — это мыши и домашний скот, думаю, лучше закончить аналогию на этом.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

— Спасибо, что не назвал меня лошадью.

— Пожалуйста, — говорит он тоном глубокой серьезности, и я разражаюсь смехом.

Мы приезжаем в музей. Город вокруг нас темен, но полон жизни и музыки. Благотворительный вечер привлек много людей, как гостей, так и прохожих, которые занимают ступени.

Айзек предлагает мне свою руку. Это непривычно — прикасаться к нему так, дольше, чем при коротком рукопожатии.

— Готова? — тихо спрашивает он.

Я знаю, что нас ждет. Кто ждет внутри этих гигантских двойных дверей, манящих в теплом свете люстр. Мои бывшие родственники будут там. Бывшие знакомые и друзья, которые выбрали сторону Перси.

Все из моей старой жизни… до того, как она взорвалась.

— Да, — говорю я. — Готова.

Айзек задерживает взгляд на моем лице.

— Хорошо. Тогда сделаем это, мисс Бишоп.

— София, — тихо говорю я.

— Верно, — тихо говорит он. — София.

Мы поднимаемся по выщербленным каменным ступеням и входим в золотой свет заполненного люстрами лобби. В обычный нью-йоркский день этот зал был бы полон школьников и туристов, говорящих на языках, которых я не понимаю, их гул эхом отражался бы от сводчатого потолка.

А сегодня — только для приглашенных гостей.

Гостей, которые, как надеялись организаторы, окажутся достаточно богатыми и щедрыми, чтобы запустить руки в переполненные карманы и поддержать музей.

Где-то вдалеке я слышу медовые звуки струнного квартета. Их прерывает цоканье дорогих туфель по мраморному полу.

— Какой твой первый шаг? — шепчу я Айзеку.

Он наклоняет голову в мою сторону.

— Мой первый шаг?

— Да. В твоем нынешнем плане по налаживанию связей.

— А, — говорит он, и его голос теплеет. — Когда я позволяю людям подходить ко мне, от меня не требуется много работы. В этом и есть прелесть.

— Ты стоишь в углу и выглядишь устрашающе?

Он усмехается.

— Это сильно облегчило бы мне жизнь. К сожалению, чтобы этот метод работал, я должен выглядеть дружелюбно.

Я придаю голосу насмешливый тон.

— Думаешь, найдешь здесь своего принца, Золушка?

— Я его пока не заметил, — говорит Айзек. — Он будет высоким, темным и красивым?

— Скорее всего, — говорю я и не удерживаюсь, чтобы не добавить: — Но смотри, чтобы зеркала не смутили тебя.

От мужчины рядом со мной — тишина. Но затем он усмехается, звук немного хрипловатый.

— Ну-ну, — говорит он наконец.

Мы направляемся к бару. Я иду рядом с ним и оглядываюсь по сторонам. Лиззи и Тейт Уинтроп здесь. И Мод Астор тоже. Ее глаза расширяются, когда она видит меня, затем она берет себя в руки и быстро улыбается мне в знак приветствия.

Она лучшая подруга сестры Перси, и я провела с ней и ее мужем много летних уик-эндов. Я обнимала ее, когда она плакала, заботилась о ее собаке один уик-энд и играла с ней в шарады в противоположных командах. После развода она отбросила меня, как дурную привычку.

Но затем она замечает, рядом с кем я иду. Ее взгляд задерживается на Айзеке, прежде чем вернуться ко мне и быстро отвести его в сторону.

Мелкое удовлетворение поднимается во мне. Это не благородное чувство, но оно, безусловно, человеческое, и сегодня я буду наслаждаться им сполна.

— Шардоне, — спрашивает Айзек. — Или шампанское?

— Шампанское, пожалуйста.

Он протягивает мне высокий бокал и берет один для себя. Фужеры, не креманки. Моя свекровь прокомментировала бы это. Она подарила Перси и мне набор из двадцати пяти креманок Cristal для шампанского на свадьбу и настаивала, чтобы я никогда не пользовалась фужерами.

Старая ведьма.

— София? — спрашивает он.

— Да? Извини.

— Ты в порядке?

— Да, — говорю я и заставляю себя улыбнуться. — Знаешь, меня удивило, когда я впервые приехала в Нью-Йорк, насколько такие мероприятия важны для работы.

— О?

— Да. Я наивно думала, что бизнес делается в рабочее время. Рукопожатие в конференц-зале, телефонный звонок или отправленное письмо. Но это не так.

— Нет, — говорит Айзек. — Не всегда.

— Жаль, что на благотворительных вечерах дурной тон раздавать визитки, — говорю я, глядя на толпу. — Это бы чертовски облегчило запоминание имен на следующий день.

Айзек разражается удивленным смехом, его рука под моей рукой трясется. И когда он говорит, его голос теплый.

— Иногда удивительно, как похоже мы мыслим.

Я чувствую тепло.

— Знаешь, великие умы часто мыслят одинаково.

— Я не могу передать, как часто мне бывало трудно вспомнить имя кого-то в понедельник утром после выходных, полных таких мероприятий.

— Возможно, будет немного неловко, когда вы устно договоритесь построить отель с кем-то, кого не можете назвать по имени?

Он кивает.

— Именно, — говорит он. — Хотя для таких серьезных вещей я приберегаю присутствие юристов.

Я оглядываю комнату, полную джентльменов в смокингах и женщин в платьях в пол. Мы с Айзеком идеально вписываемся.

— Думаю, здесь присутствует немало юристов, — говорю я.

— Вероятно, но держу пари, среди них нет ни одного практикующего.

— Ты не думаешь, что хотя бы одна пара пригласила с собой своего адвоката по разводам?

— Не знаю, — говорит он и смотрит на меня. — Ты пригласила?

Я делаю глоток шампанского. Оно пузырится на языке, добавляя к симфонии внутри меня.

— Нет. Она была превосходна, чертовски дорогая, и я больше никогда не хочу ее видеть.

— Думаю, это признак хорошо выполненной работы для юриста.

— Да. Полная противоположность тебе, императору гостеприимства.

Он усмехается.

— Да. Если бы мои клиенты никогда не возвращались, у меня были бы серьезные проблемы.

Взгляд Айзека легок на моем, легче, чем я видела его раньше. В темно-карих глазах мелькает золото, вкраплениями образуя кольцо вокруг зрачков.

Он улыбается.

— Хотя, ты… у нас гости.

Мой желудок сжимается.

— Кто?

— Стервятники кружат, — говорит он, но его тон насмешлив. — Мои тетя и дядя.

— О. — время шоу. Я улыбаюсь, готовая, и понимаю, что мы так и не решили, сколько мы встречаемся или как познакомились.

Но они не спрашивают, даже если им любопытно. Это видно по их глазам, которые мечутся между Айзеком и мной. И они не одни.

Стратегия Айзека работает. Проходит не так много времени, как мы уже пробираемся сквозь толпы людей, которые подходят к нему поговорить. Он знает почти каждого по имени.

Я упоминаю об этом, и он криво улыбается.

— Я в этой игре уже давно.

Мы останавливаемся у слепого аукциона. Лоты перечислены один за другим, и рядом с каждым стоит коробка. Гостям предлагается делать слепые ставки, опуская свои предложения в коробку. Победитель с самой высокой ставкой будет объявлен позже вечером.

Мы с Айзеком идем рядом вдоль линии. Я с удивлением смотрю, как он делает ставки на половину лотов.

— Винтажная бутылка шампанского, — говорю я. — Ты коллекционер?

Он качает головой.

— Нет.

— Хм. И частный кулинарный мастер-класс от всемирно известного шеф-повара суши… ты пытаешься расширить свои навыки?

Он бросает на меня раздраженный взгляд.

— Нет. Когда у меня было бы время на что-то из этого?

— И все же, — говорю я, обводя рукой нелепую сумму, которую он сейчас пишет на клочке бумаги.

— Этого ожидают от меня, — говорит он. — Комитет просмотрит все имена. Я должен быть хотя бы в некоторых из них.

— Ты пытаешься выиграть?

— Это выглядело бы хорошо, если бы я выиграл, — признает он и затем криво улыбается. — Но я бы предпочел выиграть шампанское, чем… спа-ретрит для пар.

Я смеюсь.

— Не могу представить, чтобы ты взял выходные и лежал в джакузи, но уверена, тебе бы понравилось, если бы ты когда-нибудь себе это позволил.

Он наклоняется ближе, его голос теплый у моего уха.

— Думаю, — говорит он. — Мне бы тоже, но это полностью зависит от компании.

Где-то между моим вторым бокалом шампанского и закусками я совершаю смертный грех — расслабляюсь. Я так занята притворством, что мы с Айзеком пара, стою рядом с ним и плавно вхожу и выхожу из разговоров с незнакомцами, что забываю, кто может быть здесь.

Ради кого я здесь.

И когда ты опускаешь защиту, волки спускаются. Это второй закон Нью-Йорка, и я усвоила его быстро после приезда. Первый — никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить иначе, как быстрым шагом.

Я замечаю свою бывшую свекровь первой.

Селин Браун стоит у старой фрески, ее бриллиантовые серьги ловят свет под ее элегантной химической завивкой.

Мое дыхание учащается.

Это женщина, которая умоляла меня прийти в себя сразу после того, как я застала ее сына в постели с другой женщиной. Когда я сказала, что уход от него — это и есть мое возвращение к здравому смыслу, она сказала, что разочарована тем, что я так мало ценю свои брачные обеты.

— О, потому что твой сын живет по ним? — спросила я, и она покраснела от гнева.

Это было за два дня до того, как она отперла дверь в нашу с Перси квартиру, не предупредив меня, и начала упаковывать наш свадебный фарфор, креманки для шампанского и набор серебряных ложек, которые подарили Перси при рождении. Взгляды Селин ясно давали понять, что это Оскорбление, с большой буквы, спланированное и организованное. И я должна была смиренно нести это Оскорбление, как неудачница, которой она теперь ясно давала понять, что меня считает, пока она не слишком тонко напоминала мне о брачном контракте.

— Это фамильные ценности, — сказала она, упаковывая ложки. — Мне было бы ненавистно, если бы они оказались вне семьи.

Я была неудачницей и потенциальной воровкой.

Голос Айзека тих.

— София, ты в порядке?

— Да, — говорю я. — Абсолютно.

Он смотрит на мой пустой бокал.

— Хочешь еще?

— Пожалуйста.

Он осторожно берет бокал из моих пальцев, которые судорожно сжимали тонкую ножку.

— Я вернусь, — говорит он. — Затем мы сделаем еще один круг у слепого аукциона.

— Ура, — шепчу я. Он награждает меня улыбкой, едва заметным изгибом губ. Это кажется победой. Все его выражения такие.

Я смотрю на его удаляющуюся спину сквозь толпу и удивляюсь, почему не помню, чтобы видела его на таких мероприятиях раньше. Я не могу представить, чтобы встретить Айзека Уинтера взглядом и не впечатать это воспоминание в свой разум.

Я замечаю Мод, стоящую рядом с Селин, одну из многих внимательных слушательниц одной из приукрашенных историй моей бывшей свекрови. Вероятно, о том, как однажды она ужинала в том же ресторане, что и Джон Кеннеди.

Я отворачиваюсь. И тут я вижу его.

Стоящего прямо рядом с ней.

Вместе.