Я тянусь к бокалу скотча на журнальном столике и почти опрокидываю его. Скользкая штуковина сместилась с тех пор, как я поставил ее в прошлый раз. Надежнее держать ее крепко в руке.

Скотч обжигает горло, когда я осушаю его.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз сидел здесь, в этом кресле, в собственной гостиной, глуша алкоголь. Пробираться сквозь раскалывающуюся головную боль трудно, но не невозможно.

Это было за несколько недель до встречи с Саммер.

Неудивительно, впрочем. Она была достаточно яркой, чтобы затмить тьму. Сконцентрироваться на чем-либо еще, включая собственное несчастье, было трудно, когда она рядом.

Но сейчас ее нет рядом. Ни торшера в виде слона в углу ее квартиры, ни толстых восточных ковров, ни ромашкового чая, который она заваривает.

Чай. Я купил его для себя.

Я смотрю в сторону кухни, но приготовить его кажется слишком сложным. Он помог бы мне уснуть. Но и скотч поможет, он ближе под рукой.

Возможно, он также поможет забыть.

Ускорение. Это мне сказал доктор Джонсон сегодня утром.

Ускорение. Я предпочитаю, чтобы это слово использовалось в отношении быстрых автомобилей, а не упоминалось в одном предложении с пигментным ретинитом, ухудшением зрения и слепотой.

Словно я в бою: замахиваюсь, но мои руки устают. Я проигрываю. И знаю это. Знаю, что поражение — единственный исход, но, черт возьми, не могу сдаться.

Еще нет.

Я наливаю себе еще скотча на два пальца и откидываюсь в кресле. Закрываю глаза. Темнота под веками. Буду ли я видеть это тогда, однажды?

Врач не знает. Многого он не знает, как оказалось. Ни как быстро я потеряю зрение. Ни сколько именно потеряю. Сохраню ли способность отличать свет от темноты. Сохранится ли у меня туннельное зрение. Или буду слеп, как летучая мышь, до конца года.

Но он точно знает, что процесс ускоряется. О да. Он был в этом очень уверен.

— Вы заметили ухудшение ночного зрения?

— Да.

— Как обстоят дела с чтением в последнее время?

— Получается, если увеличить размер текста. И иметь очень яркий свет. Повысить контрастность.

— А печатный текст?

— Если он достаточно крупный, — сказал я.

Доктор Джонсон сделал то, что всегда делает. Заглянул в мои бесполезные глаза, сделал записи на компьютере, вернулся к глазам. Провел серию тестов. Все они уже подтвердили то, что мы оба знаем.

Я пошутил со старым добрым доктором.

— Знаете, — сказал я ему, пока он разглядывал увеличенную фотографию моего глаза. — Все мои худшие воспоминания связаны с вами.

Он рассмеялся, потому что ежедневно встречает таких, как я — несчастных ублюдков, которые теряют жизнь по кусочкам каждый день.

Я осушаю половину бокала. Слишком быстро. Все движется в никуда: и напиток, и мои глаза. У меня должно быть больше времени. Больше времени с Саммер. Больше времени, чтобы рассказать людям. Чтобы, черт возьми, приспособиться, как постоянно твердит доктор Джонсон.

Приспособиться. Как будто это возможно.

Саммер сегодня вечером с друзьями, и я рад этому. В основном. Завидую тоже, если честно. Я поднимаюсь с кресла и направляюсь в ванную рядом со спальней в поисках маленького белого флакона с таблетками. Обезболивающие. Благословенные приносящие облегчение. Они помогают от мигреней.

Я открываю завинчивающуюся крышку и высыпаю две таблетки на пустую ладонь. Смотрю на бокал со скотчем в правой руке.

Я знаю, что это плохая идея. Но часть моего мозга, которой это небезразлично, заперта. Я вижу ее, но не чувствую, и уж точно она не может до меня дотянуться.

Так что я глотаю таблетки и запиваю их алкоголем. Ставлю бокал на мраморную поверхность. Иду к своей кровати и растягиваюсь на постельном белье. Оно не пахнет Саммер, потому что она никогда не была здесь. Оно пахнет стиркой. Уборщица, должно быть, была здесь недавно. Запах чужой.

Будто я в отеле или съемном жилье.

Я переворачиваюсь на спину и закрываю глаза. Решаю проверить, сколько продержусь в темноте, прежде чем давящее ощущение в груди станет невыносимым.

Это не веселая игра, но это подготовка. И разве не этого хотел от меня доктор Джонсон? Приспособиться.

Посмотри на меня, пытающегося, док.

Я просыпаюсь в комнате, залитой резким, режущим светом. Шторы. Я не задернул шторы прошлой ночью.

Давящая хватка вокруг макушки ощущается, как стальные тиски. Алкоголь, вероятно. Его чудесные эффекты всегда краткосрочны.

Звонок в дверь, настойчиво повторяющийся, разносится по дому. Это то, что меня разбудило?

Саммер.

Я пригласил Саммер сегодня. Суббота. Я должен был показать ей свое жилье. Прогуляться по району.

Черт.

Я поднимаюсь с кровати и провожу рукой по волосам. Останавливаюсь в ванной, чтобы почистить зубы. По пути закрываю дверь в спальню.

Я не забыл. Но это было отодвинуто на задний план — слишком болезненно, чтобы касаться. Вместе с осознанием, что у меня осталось меньше времени с ней, чем я думал. Ускорение, ускорение, чертово ускорение.

Я подхожу к входной двери. Пытаюсь, но не получается сделать глубокий вдох, прежде чем открыть ее.

— Доброе утро, — говорит Саммер. Ее пшеничного цвета волны спадают вокруг лица, подпрыгивая, когда она поднимает бумажный пакет. — Я принесла нам бублики.

— Да. Отлично.

Ее улыбка уменьшается, глаза пристально изучают мои. Видят слишком много.

— Ты в порядке, Энтони?

— Да. Хочешь войти?

— Эм, да. Если можно?

— Конечно, — я открываю дверь шире, чтобы проиллюстрировать, насколько. Эйс — это вихрь виляющего хвоста и возбужденной собаки возле меня, тычется носом в мою ногу. Наклоняюсь и крепко похлопываю его в знак приветствия. — Хороший пес, — бормочу я и закрываю дверь за ними.

Саммер стоит посреди моей гостиной и осматривает все. Я чувствую, как у меня екает в животе, глядя на это место ее глазами.

Я отчетливо помню, как планировал прибраться вчера. Доктор Джонсон разрушил все эти планы. Его слова заманили меня обратно в темное место без выхода.

Я засовываю руки в карманы помятых брюк и наблюдаю, как она ходит по гостиной. Старый мраморный камин. Кожаные диваны. Коробка от еды на вынос на журнальном столике и наполовину пустая бутылка скотча. Здесь, по крайней мере, чисто — спасибо уборщицам. Но свидетельства моей жизни повсюду.

— Этот таунхаус старый, — говорит она.

Не то, что я ожидал.

Я прочищаю горло.

— Да. Конец девятнадцатого века, кажется.

— Ты живешь здесь долго?

— Да. Мои бабушка с дедушкой жили здесь какое-то время, когда я был ребенком. Мы часто навещали их. Они переехали в другое место некоторое время назад, и ни мои родители, ни брат не захотели это место, — я пожимаю плечами. Я разболтался. С головной болью и тьмой, нависшей надо мной как туча, фильтр исчез. — Мне всегда нравилась эта улица.

— Это прекрасный район Нью-Йорка. Очень тихий.

— Да.

— У тебя три этажа для себя?

— Да.

Она поворачивается, улыбаясь мне через всю комнату. Солнечный свет из окон золотит ее, загар на коже красиво контрастирует с желтым летним платьем.

— Не бывает одиноко?

Я прочищаю горло.

— Иногда, полагаю. Но мне нравится уединенность.

— В этом я уверена, — она пересекает комнату и тянется ко мне, ее руки обвиваются вокруг моей талии. — Ты уверен, что в порядке?

— Разве я так не выгляжу? — спрашиваю я. Беру прядь ее волос между пальцев.

— Нет, — говорит она. — Я здесь, чтобы выслушать, если захочешь поговорить.

Я выхожу из ее объятий и направляюсь на кухню. Поворачиваться к ней спиной больно, но вываливать правду — еще больнее. Внутри меня чувствуется наводнение, и шлюзы уже слабы.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Да, конечно.

Я открываю холодильник. Закрываю снова и надеюсь, что она не видела. Это жалко. Не помню, когда в последний раз ел что-то в этом месте, кроме еды на вынос. За последние две недели я провел больше времени у нее, чем у себя.

Ее дом. Хотел бы я, чтобы мы были там сейчас. Пицца и этот дурацкий торшер в виде слона, и Эйс, наблюдающий за нами с противоположного дивана.

— Вода подойдет? — спрашиваю я. Глупо, Энтони.

— Конечно, — раздается шорох, когда она садится за кухонный стол. — На улице прекрасная погода. Невероятно тепло, правда. Может, позже сходим в парк?

— Хорошая идея, — я подаю ей стакан воды. Отступаю и прислоняюсь к кухонной стойке.

Мысль о том, что наступит время, когда я не смогу видеть ее — сидящую прямо передо мной, такую прекрасную, — будто вырывает мне сердце из груди. Мир создает такую красоту, а затем отнимает у меня глаза.

Жестокость этой мысли разрывает меня на части.

Она ставит стакан.

— Энтони?

— Мои глаза становятся хуже.

— О. Болезнь прогрессирует?

— Быстрее, чем врач предполагал.

Вот оно. Взгляд жалости и печали в ее глазах. Я вижу его. И это больно, будто меня переехал товарный поезд. Больно от того, что именно я причиняю ей эту боль. Что я — тот, кого стоит жалеть. И то и другое, и в то же время — ни то ни другое. Все сразу.

— У них есть примерные сроки? — спрашивает она.

Я качаю головой и смотрю мимо нее на манящий солнечный свет за окном.

— Ничего конкретного, но он сказал, что, скорее всего, пару лет. Может, два. Может, восемь. Но это не десятилетия, по крайней мере.

— Мне так жаль, Энтони.

Тихо произнесенные слова режут. Я не хочу быть тем, кого ей жаль. Я хочу быть тем, кому она может доверять, к кому она может обратиться. Мужчиной, с которым она видит будущее.

Черт, я давно не позволял себе думать о будущем. Но теперь я хочу его, с ней. Хочу так сильно, что ощущаю это как кислоту на языке. Но я не могу его иметь.

— Возможно, тебе будет проще, если мы закончим это сейчас.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она.

— Возможно, тебе будет проще, если ты не слишком погрузишься в это, прежде чем я исчезну из твоей жизни. Закончить сейчас, а не через год или два.

— Энтони, — говорит она с раздражающим спокойствием. — Ты не умираешь.

Я вынужден улыбнуться этому. Без юмора, как жалкое существование, которое мне предстоит.

— Можно сказать, что и умираю. Мой образ жизни умирает. Моя карьера. Мои увлечения.

— Ты купил дом в Монтоке как место для отдыха, — шепчет она.

— Да, ну, полагаю, мне стоит начать запоминать, где что лежит. Скоро он станет тюрьмой.

Она качает головой.

— Поэтому ты однажды сказал мне, что не интересуешься отношениями? Любовью?

Слова выскальзывают сквозь зубы, как гвозди под шиной. Прокалывая что-то на выходе.

— Я не собираюсь быть обузой для кого-либо, Саммер. Я отказываюсь.

Она отодвигает стул и встает.

— Ты не был бы обузой. Энтони, ты не можешь так думать.

— Не могу так думать? Значит, тебе никогда не надоест, что я не смогу ориентироваться в доме, где мы живем? Никогда не будешь обижена, что я не смогу водить тебя по местам, о которых ты мечтаешь? Что я буду замедлять тебя, мешать поездкам, стоять на пути всех твоих мечтаний. Твоего списка желаний, Саммер. Я не смогу сказать, хороша ли твоя стрижка, не говоря уже о том, чтобы подняться с тобой на Мачу-Пикчу.

На ее лице ошеломленное выражение. Значит она не задумывалась об этом. Хорошо. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать это за нас обоих.

— Есть способы, — бормочет она. — Способы научиться жить с этим. Собаки-поводыри, белые трости, шрифт Брайля… Я знаю, это не сломит тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты сильнее этого, Энтони. Ты самый сильный человек, которого я встречала.

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь.

Она запускает руку в шерсть Эйса. Он прижался к ее ноге, смотря то на нее, то на меня.

— Не понимаю. Ты прав. Но это не значит, что я не хочу быть здесь, потому что хочу, Энтони.

— Ты хочешь детей, — говорю я. — Это в твоем списке желаний.

Ее взгляд широко раскрыт. Она не понимает, но кивает.

Я стучу пальцем по виску.

— Каким бы я был мужем? Каким отцом?

— Хорошим, — слеза катится по ее щеке, и, по иронии судьбы, я вижу ее с разбивающей ясностью.

— Бесполезным, — поправляю я ее. — Я отказываюсь становиться тем, о ком тебе придется заботиться. Саммер, я лучше умру, чем буду для тебя чем-то меньшим, чем настоящий партнер.

Легкое покачивание ее головы — отрицание, пока ее иллюзии разбиваются. Потому что правда в том, что я никогда не буду тем мужчиной, каким она хочет меня видеть. Никогда не смогу соответствовать ее фантазиям об истинной любви и двух с половиной детях.

— Тебе следует найти кого-то другого, — говорю я ей. Киваю в сторону двери. — Воспользуйся собственным сервисом знакомств, Саммер. Найди мужчину, который сможет возить тебя в поездки и завести с тобой детей. Который не проводит ночи в отключке от обезболивающих и алкоголя. Ты хочешь отношений, как у твоих родителей.

— Это и мой выбор тоже, — говорит она. — Мой выбор, кого я хочу видеть в своей жизни. И я хочу тебя.

— Сейчас, возможно. Но в будущем — нет.

Она делает шаг ближе. Ее глаза влажные, но линия губ решительна.

— Перестань говорить мне, чего я хочу! Черт возьми, Энтони. Ты предпочитаешь, чтобы ночью тебе составляла компанию твоя гордость, а не я?

— Это не имеет никакого отношения к моей гордости.

— Неужели? Потому что я думаю, что все начинается и заканчивается этим, — она снова качает головой, тяжело выдыхая. — Я не согласна с тобой, Энтони. Я не согласна с тем, как ты видишь себя или свое будущее.

— Со временем согласишься.

— Нет, не соглашусь, — она поднимает руку и кладет ее мне на щеку. Я не выдерживаю эмоций, сияющих в ее глазах, поэтому делаю то, что обычно ненавижу.

Закрываю глаза.

— Я не согласна со многим из того, что ты сказал сегодня, — говорит она дрожащим голосом. — Твоя жизнь не окончена, и я не позволю тебе выбросить ее остаток. Что касается меня? Не смей принимать за меня решения о том, с чем я могу или не могу справиться, или решать, чего я хочу или не хочу.

Ее рука соскальзывает с моей щеки, и когда я снова открываю глаза, она уже у кухонного стола. Яркий румянец проступает на ее щеках.

— Думаю, сегодня мне лучше уйти, — говорит она.

Я киваю. Ей следует уйти и никогда не возвращаться, если она понимает, что для нее лучше.

Ее глаза снова наполняются слезами, будто я дал неправильный ответ. Но уязвимость исчезает, когда она разворачивается на каблуках и направляется к входной двери.

Эйс остается сидеть на кухне. Из его горла вырывается тихое скуление.

— Пошли, Эйс! — зовет она. Я никогда не слышал, чтобы она использовала сталь в голосе, разговаривая с ним.

Он бросает на меня последний долгий взгляд карими глазами.

— Иди, мальчик, — говорю я ему.

Он разворачивается, опустив плечи и поджав хвост, и бежит к Саммер, которая уже вышла.