Я просыпаюсь в теплой постели рядом с теплым мужчиной. Дверь тихонько приоткрывается, и нос Эйса касается моей руки спустя несколько секунд. Я погружаю пальцы в его шерсть, одной рукой лаская Эйса, а другой — руку Энтони, обхватившей мою талию.

Он остался на ночь, как часто бывает. Перенес меня с дивана на кровать. Несмотря на приоткрытое окно в спальне, летний воздух удушлив. Наши тела слипаются от жары.

Ни один из нас не отодвинулся.

Он ворчит позади меня, когда я поворачиваюсь. Его рука сжимается на моей талии.

— Просто проверяю время.

— Время тебе не нужно, — говорит он хриплым голосом. — Сегодня суббота.

— Субботы стоит использовать.

— Боже. Ты когда-нибудь просто проводила полдня в постели? Ничего не делая?

Я переворачиваюсь на спину, его рука скользит под мою майку, широкая ладонь раскидывается на животе. Раздается глухой стук, когда Эйс ложится рядом с кроватью.

— Конечно, проводила.

— Правда, — говорит Энтони. — Когда?

— Ну… тебе нужна конкретная дата?

— Конкретика помогла бы.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Растрепанные волосы, мягкий взгляд. Подумать только, я ведь сразу решила, что он не для меня. Беззащитный, только что проснувшийся — он великолепен.

Секрет, который знаю только я.

— Видишь? — говорит он. — Ты не можешь вспомнить ни одного раза. Ты из тех, кто ловит день.

— Виновна, — признаюсь. — Увези меня в подземелье, я сдаюсь!

— Кстати о них. Где у тебя тут подземелье?

— Мы их еще не установили. Работаем над этим.

— Именно то, что нужно этому месту.

— М-м. Это напоминает мне. Я все еще не видела, как ты живешь.

— О, у меня полно подземелий.

— Правда?

— Да. Поэтому я и не привожу тебя туда.

— Боишься, что я сбегу, если увижу их?

Он качает головой. Прядь темных волос падает ему на лоб, и я поправляю ее.

— Я показываю их только истинным ценителям.

— Значит, я еще не прошла испытание.

— Нет. Сомневаюсь, что они тебе понравились бы, — он переворачивается, приподнимается на свободной руке. Его правая рука лениво выводит круги на моем животе. — Ты безнадежна в отделе мрака и уныния.

— Я могла бы попробовать. Одеться во все черное и начать хмуриться. Ты мог бы научить меня этому.

— Я не ношу все черное, — я приподнимаю бровь. — Не постоянно.

— В офисе ты всегда в нем.

— Это потому, что там я ношу костюм.

— Костюмы бывают и других цветов — не только черного.

Он смотрит в потолок, будто взывает к высшим силам о помощи, но улыбается. Я это вижу.

— Слишком рано спорить с тобой.

— И как ты узнал, что рано? Ты же не дал мне посмотреть на часы.

— Перехитрил, — уныло говорит он. Наклоняется, чтобы поцеловать мою шею. — Тебе так же жарко, как мне?

— Да, — говорю я и закидываю ногу на его бедро. Это совсем не помогает нам остыть.

— Ненавижу город в такие дни, — бормочет он у меня на коже. — У тебя есть планы на эти выходные?

— Нет, не особо.

— Монток, — бормочет он.

— Монток, — шепчу в ответ.

Должно быть странно собирать вещи, пока он в квартире, или садиться в машину с водителем, которого он вызывает парой кликов на телефоне. Но это не так. Не тогда, когда он отпускает сухие комментарии о том, что я кладу, заставляя меня смеяться, или когда это он надевает поводок на Эйса и одобрительно цокает языком, когда моя собака идет рядом. Не тогда, когда мы прибываем в райский пляжный дом — место, которое он ненавидел за то, что оно символизировало.

— Милый дом, родной дом, — сухо говорит он.

Я прохожу мимо него на кухню. Ставлю пакет с продуктами, за которыми мы заехали, на стойку.

— Не думаешь ли ты, что есть способ все еще жить в Нью-Йорке? После?

— Не могу представить более смертельной ситуации, чем ходить слепым по городу, — говорит он. Я наблюдаю за его спиной, пока он направляется к двустворчатым дверям и открывает их на террасу. Океан вдали переливается синевой. Эйс вьется вокруг его ног, хвост виляет быстрее, чем я когда-либо видела, и Энтони наклоняется. Он слишком далеко, но, кажется, я разбираю слова: «Тебе здесь нравится, да, мальчик? Хороший пес.»

Я улыбаюсь, глядя на куриное филе, которое мы купили. Сердце будто удваивается в размере и одновременно сжимается.

— Я видела слепых людей в городе раньше, — говорю вместо этого. — В метро.

— С тростью, — отвечает он. Снимает пиджак и перекидывает его через спинку дивана. Тон его голоса ясно дает понять, что для него это не вариант. — Пошли. Я хочу прогуляться с тобой по пляжу.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Что?

— Нет, ничего. Я согласна. Просто удивлена, что это ты предлагаешь.

Он смотрит на меня долгий момент, но затем его губа изгибается.

— Да. Ну, думаю, часть твоей ерунды про «ловить день» перешла ко мне.

Я закрываю дверцу холодильника ногой.

— Тогда выжмем из этого дня все соки.

Он весь день не жалуется, несмотря на мой напор. Мы оба потные, когда возвращаемся с прогулки — собака на поводке, вся в песке.

— Бассейн, — говорю я, хватаясь за подол футболки. — Сейчас.

Энтони ухмыляется и тянется к своей. Здесь, под солнцем, он словно другой человек. Тот мужчина, которого я когда-то видела сидящим напротив меня в темноте, кажется в миллионе миль отсюда.

Но я знаю, что это не так. Он тоже здесь, когда думает, что я не вижу его. Потемневшие глаза и хмурый взгляд. Иногда — долгие взгляды, когда он уверен, что я не замечу.

Мне хочется, чтобы он делился со мной тем, что чувствует. Иметь такой диагноз — как дамоклов меч, нависший над будущим.

Сердце ноет. Мне хочется, чтобы он позволил мне сказать ему и это. Что он стоит того, чтобы остаться с ним. Бороться за него.

Но больше всего я хочу, чтобы он сам в это верил.

Энтони смотрит на меня из бассейна своими непостижимыми глазами, волосы прилипли к голове. Я не удивлюсь, если он знает, куда умчались мои мысли. Родители до сих пор подшучивают над моей неспособностью скрывать эмоции.

— Заходишь? — спрашивает он.

Я киваю, сбрасываю шорты и ныряю в его объятия.

Поздно вечером я достаю главный сюрприз — тот, что увидела в магазине и не смогла устоять. Как-то Энтони не заметил этого в очереди на кассе.

— Зефирки? — спрашивает он. — И… песочное печенье. Ты готовишь какой-то десерт?

— Сморы, — говорю я. — Мы делаем сморы. Как ты мог не догадаться?

Он переворачивает в руках шоколадный батончик.

— Ладно. Не думаю, что когда-либо пробовал.

— Скажи, пожалуйста, что ты шутишь.

— Хорошо. Я шучу.

— Ты не очень убедителен.

Он приподнимает бровь.

— Если для тебя это так важно, ты могла бы спросить об этом, когда создавала мой профиль для знакомств. Это была бы хорошая тема для разговора.

— Я бы и спросила, — ворчу я. — Если бы знала, что сама планирую встречаться с тобой.

Энтони смеется и тянется за одной из зефирок. Кладет ее в рот и жует.

— Они не такие уж и хорошие, — говорит он, произнося слова наполовину невнятно. Я смеюсь, толкая его.

— Они намного лучше, когда наполовину расплавленные и липкие.

— Угу. Уверена?

— На сто процентов. Неужели ты никогда их не пробовал?

Он пожимает плечами.

— Я никогда не ходил в походы. Но я доверяю тебе. Ты отличный повар.

Искренность в его голосе заставляет меня покраснеть. Я готовлю простые пасты и знаю невероятно сложный рецепт сморов. Но он абсолютно серьезен.

— Спасибо, — бормочу я. — Но, наверное, легко впечатлить парня, который в основном ест на вынос.

Его кривая улыбка возвращается. Он тянется мимо меня за подносом, и мы выходим на террасу.

— Не знаю, — говорит он. — Моя мама раньше много готовила.

— Раньше? — спрашиваю я.

— Все еще готовит, полагаю. Но я давно там не был, — говорит он, отодвигая для меня стул. Это такое старомодное, галантное движение, что я улыбаюсь, но Энтони выглядит погруженным в мысли.

Я зажигаю свечи. Накидываю плед на плечи и поджимаю под себя ноги. Солнце садится, и совсем скоро небо засияет звездами.

— У моих родителей каждое воскресенье без исключения семейный ужин, — продолжает он. — Они приглашают людей. Тетушек, дядюшек. Друзей семьи.

— Звучит мило.

— Да. Может быть.

— Когда ты был в последний раз?

Энтони смотрит на океан.

— Думаю, в канун Рождества.

Сейчас июль. Я сглатываю, глядя на зажженные свечи. Мои родители были бы разбиты, если бы я не хотела поддерживать с ними тесный контакт. Я бы тоже, если на то пошло.

— В любом случае, — говорит он, беря один из шампуров со сморами и переворачивая его в своих крупных руках. — Я полагаю, наше детство было довольно разным.

— Ты имеешь в виду, что мое не было лишено сморов?

Его губа дергается.

— Верно. Ты, наверное, сидела у костра каждый летний вечер со своими любящими родителями, в окружении стаи хорошо обученных собак, и жарила сморы.

— Ты описываешь это так идиллически.

— Разве не так? — бросает он вызов.

Я нанизываю зефир на шампур.

— Иногда так и было. Собаки, конечно, всегда были рядом.

— И твои друзья, — добавляет он. — Которых твои родители принимали, как своих собственных детей. Ты была популярна в школе. Но не в плохом смысле, нет, все просто хотели быть твоим другом, и ты находила интересным каждого.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Я не прав?

— Не совсем, полагаю. Не знаю, хотел ли каждый быть моим другом, но я была дружелюбна с большинством.

— Значит, это «да».

— Думаешь, ты меня раскусил?

— Я раскусил тебя в первый же день знакомства.

Я смеюсь.

— Рада быть такой загадкой.

Энтони не смеется. Вместо этого он опускает шампур.

— Но ты ею и являешься. Загадка в том, как ты это делаешь.

— Как я делаю что?

— Как тебе удается оставаться счастливой, оптимистичной и готовой видеть лучшее в каждом.

— Да, — бормочу я, опуская взгляд. — И птички помогают мне одеваться по утрам.

Он стукает своим шампуром по моему зефиру.

— Эй, я не высмеиваю тебя. Знаю, я подшучивал над этим раньше, но Саммер… твой оптимизм искренен. Так ты видишь мир. Это впечатляет. Для меня это полная, черт возьми, загадка, как ты это делаешь, но это захватывает дух.

Я встречаю его взгляд — темный и серьезный. Не думаю, что когда-либо мужчина смотрел на меня так, как он. Словно пытается запомнить каждую мою черту.

— Я не всегда счастлива.

— Я знаю, — говорит он. — Но ты всегда искренна.

— Открытая книга, как мне говорили.

— Ты позволяешь людям видеть себя, Саммер. Это сила.

На этот раз я протягиваю руку и беру его. Он переворачивает свою, длинные пальцы сжимают мои.

— Ты тоже должен позволять людям видеть себя, — тихо говорю я. — Потому что ты потрясающий.

Энтони смотрит на наши переплетенные руки. Его большой палец медленно проводит дугу по моей ладони. Когда он говорит, его голос понижается.

— Чем больше времени проходит, тем труднее становится… ну. Я знаю, что должен рассказать людям в моей жизни о своем зрении. Черт, конечно, я знаю это, Саммер. Но тогда это станет реальностью. Пока я единственный, кто знает, можно притворяться, что этого не происходит.

Мое сердце ноет от желания протянуть руку и обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Вместо этого я сижу неподвижно, слушая. Став свидетелем его боли.

Думаю, ему нужно, чтобы его выслушали.

Мы едим сморы и говорим, медленно и с запинками. Энтони ругается, когда растопленный шоколад стекает по его пальцам, я не могу сдержать смех.

— Они хороши, — признает он. — Грязные и простые, но хороши.

— Это летняя вещь, как арбуз и укусы комаров. Нужно попробовать хотя бы раз.

Он гримасничает и отодвигает наполовину пустой пакет с зефиром.

— Я могу обойтись без укусов комаров. Иди сюда, садись рядом.

Я пересаживаюсь на его сторону террасы и сажусь рядом. Что-то мягкое и пушистое касается моей голой ноги, я смотрю вниз. Эйс растянулся на ступнях Энтони, уткнувшись мордой в его лодыжку.

Не разлей вода.

— Он любит тебя, — бормочу я.

Энтони смотрит на мою собаку. На его губах играет улыбка.

— Он хороший пес.

— Они действительно лучшие друзья человека.

— Да, — говорит он, и я задаюсь вопросом, думает ли он о том же, о чем и я. О собаках-поводырях. — Это так.

Я прижимаюсь к его боку. Он фыркает, поднимает руку и накидывает ее мне на плечи. Ночь прекрасна, теплая и спокойная. Океан тихо вздыхает у ближайшего берега.

— Я люблю это место, — говорю я.

Рука Энтони движется по моему плечу.

— Тогда я рад, что купил его.

Мое сердце переполнено любовью не только к его дому, но я не говорю этого. Пока нет. Знание оседает, как теплый мед, в животе.

Я кладу голову ему на плечо и смотрю вверх. Луна — едва заметный серп в небе, окруженная друзьями, чей далекий свет сияет над нами крошечными точками.

— Ты знаешь какие-нибудь созвездия? — спрашиваю я. — Я никогда не могла разобрать ничего, кроме Малой и Большой Медведицы.

Энтони не отвечает сразу. Когда он говорит, его голос задумчивый.

— Не помню, когда в последний раз видел звезды.

— Ты имеешь в виду…

— Да, — говорит он. — Однажды ночью звезды погасли для меня, и они никогда не вернутся. Ночное небо потемнело.

Теперь я благодарна темноте, скрывающей эмоции на моем лице. Сердце словно разрывается за него.

— В любом случае, я благодарен, что увидел тебя, — тихо говорит он. — Прежде чем все поглотит тьма.

Мои глаза наполняются слезами. Не знаю как, но он понимает это, и его свободная рука стирает слезы с моих щек.

— Не плачь, Саммер, — шепчет он. — Не из-за меня.

Я все равно плачу.

— Как ты можешь это выносить? Как держишься от отчаяния?

Он целует меня в висок и притягивает ближе.

— Я не держусь, — говорит он, и звук его голоса похож на признание, произнесенное мне в волосы. — Ты просто еще этого не видела.