Я иду по лобби отеля «Winter» быстрыми шагами. Пройдет немного времени, и один или несколько консьержей узнают меня, а как только это случится, не будет конца «здравствуй» и «привет», которые мне придется вынести.

Хуже всего — это люди, с которыми я когда-то проводил много времени. Марсель на ресепшене присматривал за нами с Айзеком, когда мы были детьми, иногда позволяя нам кататься на тележках для багажа по коридору во время наших визитов.

Плюшевый ковер прогибается под моими ногами, пока я поднимаюсь по мраморным лестницам. Поручни отполированы до блеска. Так было всегда, и если у моего брата есть право голоса, все останется по-прежнему.

Отель «Winter» — это институт.

Это величайшее достижение моей семьи и каторга одновременно.

Офис Айзека находится на втором этаже. Он будет на месте: в четверг после обеда он всегда здесь, а мой старший брат пунктуален, как часы. Моя мать любит шутить, что это началось с его рождения, когда он появился на свет ровно в полдень в назначенный день.

Сотрудник смотрит на меня с открытым ртом, когда я провожу ключ-картой, чтобы попасть в служебный коридор. Возможно, я здесь — призрак. Сказание, передаваемое новым сотрудникам, имя, произносимое шепотом. Потерянный сын.

Я киваю и закрываю за собой дверь.

Стучу дважды в дверь офиса Айзека.

— Войдите, — раздается его голос.

Ах, да. «Заходи» без сомнения — слишком многословно. Недостаточно эффективно.

Глаза Айзека расширяются, когда он видит меня. Он отодвигается от стола.

— Энтони?

— Да.

— Я не знал, что ты сегодня зайдешь.

— Это что-то вроде импровизации.

Он кивает. Бросает взгляд на стул напротив своего стола.

— Что ж, я рад. Прошло много времени.

— Да, прошло.

— Ты отвечаешь на мое письмо лично, — говорит он, улыбаясь. — Значит ли это, что ты согласен?

— Согласен?

— Быть моим шафером.

У меня екает в животе, и я делаю то, чего не делал с тех пор, как этот офис принадлежал нашему отцу. Сажусь в кресло напротив него. Желаю оказаться где угодно, но только не здесь.

— Айзек, насчет этого… Я видел Корделию вчера. И она была не одна.

Такси останавливается у квартиры Саммер в Сохо. Я плачу больше, чем следовало бы, и машу рукой, отказываясь от сдачи. Шаги кажутся тяжелыми, а голова ватной, когда я звоню ей в домофон.

— Заходи! — напевает она.

Но когда она открывает дверь и видит выражение моего лица, улыбка с ее лица стирается.

— Все прошло не очень хорошо?

— Не особо, — я обвиваю руками ее талию и ногой закрываю за собой дверь. Прижимаюсь головой к изгибу ее шеи. Боже, как я обожаю ее запах.

Она проводит рукой по моим волосам.

— Настолько плохо, да?

— Настолько.

— Ну, полагаю, нет хорошего способа сказать кому-либо, что ему изменяют.

— Все было хуже.

— Хуже?

Я со вздохом поднимаю голову и наконец-то здороваюсь с Эйсом, который нетерпеливо скачет вокруг моих ног. Его уши шелковистые под моими ладонями.

— Мой брат не поверил мне.

Впервые, кажется, я лишил Саммер дара речи. Она просто смотрит на меня.

— Он не… что?

Я вздыхаю.

— Он не поверил мне. Здесь чудесно пахнет. Ты готовишь ужин?

— Да, в духовке лазанья. Тебе нравится, да?

Поворачиваясь к кухне, я вынужден бороться с внезапным жжением в глазах. Она никак не может понять, как много для меня значит эта обыденность. Насколько она редка в моей жизни. Как сильно я буду скучать по ней, когда она исчезнет.

— Да, — говорю я. — Мне нравится лазанья.

Саммер ничего не говорит, просто проводит рукой по моей руке. Касается меня непринужденно. Легко. Я наклоняюсь, чтобы в последний раз погладить Эйса и взять себя в руки.

— Он сказал, почему не поверил тебе? — спрашивает она, открывая холодильник. — Вина?

— Да, спасибо, — я сажусь на один из ее маленьких кухонных стульев, вытягивая ноги. Ей придется переступать через них, пока она двигается по кухне — вот насколько это место мало.

Я принимаю бокал вина, который она протягивает.

— Я сжег много мостов со своей семьей.

— О?

— Да. Больше чем… да.

— Как так получилось? — она выкладывает овощи на разделочную доску, пока мы говорим, ищет нож. Готовит салат. Спрашивает меня, не поднимая взгляда.

Я провожу рукой по лицу и чувствую себя столетним.

— Я не был особо приятным человек с тех пор, как получил… ну. С тех пор как узнал о своих глазах.

— Со мной ты был мил.

Я замолкаю на мгновение.

— Да. Ну, ты исключение.

— Ты мил со своими деловыми партнерами.

— Я работаю с ними.

— Все равно, мил. Ты также был очень мил с моими друзьями на той вечеринке.

Моя губа приподнимается. Да, я поддерживал полуприятную беседу сорок пять минут. Это была небольшая цена, чтобы провести вечер рядом с ней.

— Способен, полагаю. Но не всегда.

— И ты не был мил со своей семьей, — говорит она.

— Год назад, — осторожно начинаю я. — Я был на семейном ужине с родителями, братом и Корделией. Мама спросила меня о будущем. Конкретно о моей личной жизни. И я чуть не сорвался на мать за обеденным столом, — я закрываю глаза, потому что стыд и ненависть к себе, плавающие во мне, не выдержат взгляда Саммер. — Я долгое время не доверял себе рядом с ними. Не уверен, что доверяю до сих пор.

Голос Саммер тихий.

— Ты имеешь право злиться из-за своего зрения, Энтони. Чувствовать себя обманутым или озлобленным.

— Да. Ну, они ничего этого не знают. Они знают только, что я стал необщительным мудаком.

— Думаешь, они бы поняли, если бы ты им рассказал?

Я открываю глаза и вижу, как она прислонилась к своей миниатюрной кухонной стойке. На ее сиреневом платье небольшое пятно от помидора, а выражение лица такое мягкое, что пронзает меня насквозь.

— Да, — бормочу я. — Они бы поняли. Но они также перейдут в режим «исправления». Начнут искать способы решить эту проблему или приспособиться.

— И ты этого не хочешь, — завершает она. — Потому что приспособиться — значит сдаться.

— Я знаю, что в этом нет смысла.

— В каком-то смысле есть. Даже если это тебе не на пользу, — она смахивает что-то с бедер, в ее голосе появляется задумчивая нотка. — Ты также хочешь защитить их от этого?

— Да.

— Хм. Я так и думала.

— Это раздавит моих родителей. Особенно мать. Как может быть иначе?

Она медленно кивает.

— Пока они не знают, они не страдают. И пока они не знают, это не реально.

Я пересаживаюсь на стуле, чувствуя себя слишком разгоряченным. Слишком обнаженным.

— Да.

— Опять же, в каком-то смысле это логично, — говорит она. — Но я думаю, они могут оценить, что ты пустил их в свою жизнь, и кто знает? Может, они окажутся полезными.

— Да, — хотя сама мысль о том, чтобы принимать помощь, режет. Как и идея становиться зависимым от других. Я не могу позволить этому случиться со мной.

Включая свое хитрющее шестое чувство, она возвращается к салату. Напевает мелодию идеальной тональности и покачивает бедрами в такт. Я откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за ней, попивая вино.

Отталкивая слова, сказанные моим братом. Обвинения. «Мало того, что ты игнорируешь семью. Ты еще и пытаешься нас саботировать?»

Ничего из этого не существует здесь. Не говоря уже о том, что Саммер бесконечно интереснее меня и моего жалкого будущего.

— Какие чувства ты испытала тогда? — спрашиваю я. — Увидев его?

Ее напевание прекращается, но покачивания не останавливаются, будто она все еще поет в голове.

— Это было прекрасно, — говорит она. — Честно. Не ожидала, но так и было.

Я скрещиваю ноги в лодыжках, она перепрыгивает через них, чтобы добраться до раковины.

— Когда я думаю о нем и о себе, о том, кем я была с ним, это кажется таким старым и бесполезным.

— Хм, — трудно видеть ее сияющую доброту, улыбки, смех и шутки и представлять ее с тем, кто говорил, что она не может петь. От этого кровь закипает. — Почему ты была с ним?

— Ты посмеешься, — говорит она, но в ее голосе нет ни капли беспокойства, что я могу. — Но, думаю, я была больше влюблена в образ нас как пары, чем в него самого. Я так сильно любила саму идею отношений… что не обращала внимания на красные флаги. Думала, смогу изменить его. Или он изменится ради меня, — она качает головой, вставая на цыпочки, чтобы достать миску. — Это было глупо.

Я молчу, впитывая это. Вспоминая ее интерес к любви. К истинной любви.

— Знаешь, что? Мне это в тебе очень нравится, — говорит она. На этот раз в ее голосе явная улыбка.

— Что нравится? Я ничего не сказал.

— Да, именно это, — взгляд, который она бросает мне через плечо, теплый. — Ты не бросился говорить мне, что это не было глупо. Потому что я знаю, ты так думаешь. И это нормально.

Я прочищаю горло.

— Я бы не назвал это глупым. Наивным, возможно. Даже прекрасным в каком-то смысле. Но нет, не думаю, что вера в то, что любовь изменит чье-то дерьмовое поведение — надежная стратегия.

— Я тоже. Больше нет. Так что, думаю, мне действительно стоит сказать ему спасибо.

— Может, это уже перебор. Он все равно козел.

Она смеется, глядя на разделочную доску. Я вижу изгиб ее губ с того места, где сижу.

— Ты все еще веришь в истинную любовь, — говорю я. — Он не… не испортил это?

— На какое-то время, возможно, — говорит она. Она смотрит через комнату на Эйса, который лег и наблюдает за ее движениями на кухне с внимательным интересом. — Но я вижу ее слишком часто, чтобы когда-либо сомневаться в ее существовании.

— В твоих родителях.

— Да, в моих родителях, — соглашается она. — Но также в моих друзьях, в историях, которые я читаю, в мире. В каждом звонке, который я получаю от клиентов «Opate», восторженно рассказывающих о паре, которую мы им подобрали. Она повсюду, если присмотреться.

— Хотел бы я видеть мир так, как ты.

Она кладет нож и поворачивается, встречаясь со мной взглядом.

— Ты серьезно?

Я провожу рукой по лицу.

— Да.

— Почему?

— Я вижу его так же, как и ты, полагаю. Но наоборот.

— Ты видишь доказательства, что любви не существует повсюду?

Я меняю позу на стуле, переставляю ноги. Провожу рукой по волосам.

— Не повсюду.

Саммер не настаивает. Вместо этого она заканчивает салат. Ставит две тарелки на стол и наклоняется, чтобы проверить духовку.

— Две минуты.

— Моя бывшая, — говорю я. — Все закончилось не… хорошо. Я узнал о диагнозе, а через месяц она сказала, что у нас ничего не получается.

— О. Мне жаль, Энтони.

— Да. Ну, я был довольно глуп, думая, что она останется. Кто захочет приковать себя к мужчине, которому понадобится помощь в ближайшие десятилетия? — я качаю головой. — Она поступила правильно.

— Ты не веришь в это, — говорит Саммер. — Не по-настоящему, иначе бы не было больно.

Я смотрю на тарелку перед собой. Верчу вилку.

— Да. Полагаю.

— Ты говоришь, будто станешь парализованным. Ты не станешь. Есть способы жить…

Мой поднятая рука останавливает ее.

— Пожалуйста, Саммер. Я… пожалуйста.

— Ладно, не буду. Просто не говори о себе пренебрежительно при мне, хорошо? Я, между прочим, очень тебя люблю, и никто не будет говорить о тебе плохо в моем присутствии. Даже ты сам.

Я закатываю глаза.

— Мой спаситель.

— Это я. Итак, ты хочешь дополнительный пармезан к лазанье?

— Если вопрос стоит между сыром и еще большим количеством сыра, ответ только один.

Ее улыбка освещает лицо, сложная тема рассеяна. Для нее это, должно быть, так легко.

— Видишь, я знаю, есть причина, по которой я держу тебя рядом.

— Моя бесконечная мудрость, да. Рад служить.

Наши колени соприкасаются под столом, пока мы едим и говорим обо всем и ни о чем. Тесно. Столик крошечный. Но вино приятное, а ее еда вкусная, впечатляющая, домашняя. Приготовленная для нас. Для меня.

После еды я настаиваю на том, чтобы помыть посуду, и терплю ее смех.

— Ты никогда раньше этого не делал? — говорит она, протягивая руку мимо меня за средством для мытья посуды.

— Конечно, делал.

— Сначала нужно наполнить раковину.

— Я просто еще не дошел до этой части.

— Угу. Ты явно никогда не жил в месте без посудомоечной машины, — говорит она. — Это заметно.

— Я и не готовлю тоже.

— Чем ты питаешься? Когда не у меня? — наши локти трутся друг о друга, пока мы неэффективно моем тарелку. Мои пальцы скользят по ее под мыльной поверхностью.

— В основном заказываю.

— Все время? То есть, на каждый прием пищи?

Я пожимаю плечами.

— Полагаю, да.

— Вау, — выдыхает она. Ее бедро касается моего, я не двигаюсь, и наши тела соприкасаются бок о бок. Мне никогда не надоест ее близость. — Я не задумывалась об этом в последнее время, но… между нами такая разница.

Я смотрю вниз.

— Мы отличаемся в некоторых областях, да.

— Я имела в виду финансово, — говорит она, качая головой. — Прости. Наверное, не стоило употреблять слово на «Ф».

— «Ф» означает «финансы»? Боже, я всегда задавался вопросом.

Она смеется, тянется к пробке. Спускает воду из раковины.

— Я просто хочу сказать, что когда мы здесь вдвоем, я обычно забываю, что технически ты владеешь бизнесом моей тети. Что твоя фамилия красуется на отелях по всей стране или что ты можешь позволить себе постоянно заказывать еду на вынос.

Я прислоняюсь к стойке и наблюдаю, как она снует по кухне. Ей нужно проходить мимо меня каждый раз, и в один из таких моментов я ловлю ее. Обвиваю руками ее талию.

— Думаю, мне больше нравится, когда мы здесь вдвоем.

Она проводит руками по моим плечам.

— Мне тоже, думаю.

— Это беспокоит тебя? — спрашиваю я. — Разница?

Она откидывает мои волосы со лба, и так близко, при кухонном свете, я могу разглядеть светло-зеленый цвет ее глаз.

— Нет. Хотя… нет.

— Хотя что?

— Не знаю, как сказать тете. О нас. Я имею в виду, технически, даже не знаю, есть ли что рассказывать? Ты же говорил, что не заводишь отношений.

Ее глаза на пряди моих волос, которую она поправляет. Робкая надежда в ее голосе чувствуется как удар, сладчайший яд. В конце концов, я даю ей компромисс.

— Ты счастлива, Саммер? Со мной?

Она кивает, и ее глаза встречаются с моими.

— Да, — говорит она.

— Я рад, — говорю я, приподнимая ее лицо к своему. — Я тоже счастлив с тобой.