Я просыпаюсь поздно утром. Летнее солнце, заглядывающее в окно, обещает еще один прекрасный день. Сажусь на кровати, проверяю телефон, выпиваю стакан воды. Провожу расческой по волосам и пытаюсь унять пылающие щеки.

Энтони и я целовались прошлой ночью. А сейчас он находится прямо по ту сторону стены, в своей спальне, всего в нескольких шагах.

В зеркале ванной мое отражение смотрит на меня с тем же восторгом, что бушует у меня внутри.

Он не стал менее загадочным с первой нашей встречи. Я не понимаю причину, по которой он сдерживается, но что бы это ни было, я уверена — дело не во мне. Не после того, как он целовал меня прошлой ночью. Словно это было искусство, а не просто игра.

Я чувствовала себя чем-то бесценным, чем нужно наслаждаться не спеша.

Эйс подталкивает носом дверь моей ванной и прикладывает холодный нос к моей руке.

— Прости, — говорю я. — Пора на утреннюю прогулку.

Он отскакивает на легких лапах с собачьей ухмылкой, и, возможно, он чувствует мое настроение, потому что мне самой хочется пуститься в пляс.

Или побежать.

Так мы и делаем — бежим по пляжу вдвоем, под утренним солнцем. Я насвистываю, когда мы наконец возвращаемся к дому Энтони. Взлетаю по ступенькам через две и вытираю пот со лба.

Шезлонги на террасе пусты, как и шезлонги у бассейна. Его нет и на кухне, когда я возвращаюсь после душа. Дверь в его спальню по-прежнему закрыта.

Беглый взгляд на часы показывает одиннадцать. Не сказала бы, что Энтони Уинтер любит поспать подольше.

Это еще один фрагмент, заполняющий пазл его характера, добавляющийся к уже сложившейся картине. Человек с сухим, черным юмором, трудолюбивый и сдержанный. Циничный, но добрый.

Я все еще напеваю себе под нос, пока изучаю содержимое его кухонных шкафчиков. Если он спит, могу хотя бы приготовить нам завтрак.

Всем же нравятся блины, правда?

Эйс составляет мне компанию, пока я готовлю. Я напеваю старые мелодии, находя масло, яйца, муку и молоко. Видимо, Энтони заранее позвонил и попросил кого-то из персонала закупить для нас продукты в дом. Это небольшое напоминание о том, насколько разная у нас жизнь.

Но, говорю я себе, он же сидел напротив меня на дегустации пива. Он помог мне, когда я нуждалась в помощи той ночью с шоколадным отравлением Эйса.

Когда тесто заканчивается, передо мной уже высокая стопка блинов. Я накрываю на кухонный стол и нахожу не распечатанную бутылку кленового сиропа.

Но Энтони все еще нет.

Уже почти полдень.

Я отправляю ему короткое сообщение:

Саммер: Все в порядке? Я приготовила блины на бранч.

Минуты тянутся в мучительном ожидании ответа, который не приходит. Беспокойство гложет меня изнутри, споря с голодом. Я на цыпочках прохожу по коридору и останавливаюсь перед его закрытой спальней. Из-за двери не доносится ни звука.

Он не похож на человека, который может пролежать в постели до полудня.

Я стучу.

— Энтони? Ты в порядке?

Тихий шорох с другой стороны, и затем его голос. Он хриплый.

— Да!

— Ты голоден?

— Нет, — говорит он. Долгая пауза. — Кофе мог бы помочь.

— Я могу принести тебе кофе.

— Хорошо.

Я готовлю чашку за рекордное время и возвращаюсь к двери его спальни.

— Можно войти?

Он отвечает дольше, чем следовало бы.

— Да.

Я открываю дверь как раз в тот момент, когда он приподнимается на кровати. Шторы полузакрыты, и солнечный свет, просачивающийся внутрь, отбрасывает неровные узоры на его кровать размера king-size.

— Саммер? — спрашивает он. Без футболки, темные волосы рассыпаны по груди. Простыня собрана складками вокруг его талии.

— Да, это я. Принесла твой кофе. Держи. Осторожно, горячий.

— М-м, — он закрывает глаза, едва чашка оказывается у него в руках, и откидывается на изголовье. Подносит ее к губам и делает глоток.

— Ты в порядке?

Он опускает чашку со вздохом.

— Да. Пройдет.

— Что случилось?

— Мигрень.

— О, — я забираю у него чашку и ставлю на прикроватную тумбочку, рядом с электронной книгой и очками. Ни разу не видела, чтобы он их носил. — Хочешь, я закрою шторы полностью?

— Нет. Спасибо, — он снова опускается на подушку, глаза закрыты. Черты его лица напряжены.

У моей мамы раньше тоже были мигрени. Может, не такие сильные, но я помню, что она делала.

— Я сейчас вернусь, — говорю я.

Энтони не отвечает.

Но когда я возвращаюсь и кладу холодное полотенце ему на лоб, он тихо стонет.

— Хорошо?

— Очень холодно, — выдыхает он. — Господи, кажется, я чувствую вкус крови.

Черт. Я сажусь рядом с ним на кровать, и он приоткрывает один глаз.

— Саммер?

— Я здесь. Они у тебя часто бывают?

— Иногда.

Он пролежал так всю ночь? Беглый взгляд на кровать подтверждает то, что я уже знала. Места здесь более чем достаточно.

— Тебе не обязательно оставаться, — Энтони прижимает основания ладоней к глазам, стиснув зубы. — Черт.

Я взбираюсь на кровать рядом с ним, садясь по-турецки. Беру одну из его запасных подушек и кладу себе на колени.

— Я могу помассировать тебе виски, если, думаешь, это поможет?

Он убирает руки от глаз, но не открывает их.

— Боже, Саммер, тебе бы на пляже валяться или что-то в этом роде.

— Я хочу быть здесь. Разрешишь?

— Не понимаю почему, — бормочет он, но смещается на кровати, приподнимая голову. Я пододвигаюсь ближе, и он с тихим стоном опускает ее мне на колени.

Я поправляю холодный компресс и начинаю легкими круговыми движениями массировать его виски. Прошло много времени с тех пор, как я делала это для мамы, но движения я помню.

Он тихо выдыхает, когда я провожу пальцами по его волосам, и я повторяю движение. Разминаю пальцами мышцы его шеи и плеч. Его кожа горяча на ощупь.

Не знаю, сколько мы так сидим — он в агонии, а я пытаюсь забрать ее у него, насколько это в моих силах.

К нам присоединяется Эйс. Ему редко разрешают лежать на кровати, но на этот раз он запрыгивает сразу же. Сворачивается рядом с Энтони и кладет голову прямо рядом с его рукой. Когда я в следующий раз поднимаю взгляд, пальцы Энтони уже погружены в шерсть Эйса.

— У тебя хорошо получается, — бормочет он.

— Массировать?

— М-м.

— Это помогает?

— Немного, да.

Я провожу большими пальцами по его скулам и дальше, вдоль сильных мышц шеи.

— Хочешь обезболивающее?

— На меня не действует.

— Ох.

— Должно пройти… скоро.

Несмотря на его слова, проходит почти час, прежде чем его рука поднимается и ложится поверх моей.

— Спасибо.

— Тебе лучше?

— Да.

Эйс приподнимает голову, пока мы меняем позу: Энтони поднимается, а я отодвигаюсь. Он со стоном снимает с головы компресс.

— Мне никогда не приходило в голову попробовать такое.

— Это помогло?

— Да.

Я улыбаюсь ему.

— Я рада.

Он смотрит на меня, глаза темные, затем опускает взгляд на себя. Простыня спутана вокруг его ног и лежит наискосок на бедрах. Линия волос ведет по рельефу мышц живота, исчезая под тканью.

Очертание, упирающееся в нее, ясно дает понять, что на нем нет нижнего белья. Энтони приподнимает одно колено.

— Ты говорила, что приготовила завтрак?

— Блины, да. Они на кухне, — я сползаю с кровати, направляясь ближе к двери. Щеки горят. — Хочешь?

— Да, но позже. Пожалуй, я попробую еще поспать.

— Хорошо. Ты же дашь мне знать, если что-то понадобится? Я здесь, если захочешь еще кофе или массаж головы.

На секунду мне кажется, что он сейчас набросится на меня. Но затем его губы смягчаются.

— Спасибо.

— Не за что, — я открываю дверь его спальни и подзываю Эйса. — Ты остаешься или выходишь?

Темные собачьи глаза встречаются с моими, и он склоняет голову, словно ответ очевиден.

— Ладно. Ты не против, если он останется?

Рука Энтони снова погружается в шерсть Эйса.

— Да.

— Тогда он весь твой.

Уже ближе к вечеру я слышу шаги в доме. Я откладываю книгу и встаю с шезлонга, проверяя, на месте ли купальник.

— Энтони?

— Да, я здесь, — он выходит на террасу и поднимает руку, прикрывая глаза от яркого солнца. — Черт. Я практически пропустил весь день.

— Не весь, — говорю я. — Ты голоден?

— Я только что съел пару твоих блинов.

— Ты их разогрел?

— Да, — сухо отвечает он. — Я разогрел их.

Я снова сажусь на шезлонг и приветственно похлопываю по голове виляющего хвостом Эйса.

— Хочешь присоединиться?

Он смотрит то на меня, то на спокойную голубую воду своего бассейна с бесконечным краем. Интересно, сколько раз он в нем плавал.

Интересно, плавал ли он в нем вообще.

— Да, — говорит он.

Когда мы оба устраиваемся поудобнее, мой взгляд отрывается от страниц книги и обращается к нему. Он почти слишком высок для шезлонга, его ноги свисают с края. Темные волны его волос падают на лоб, спутанные и растрепанные.

Он открывает глаза.

— Ты уставилась.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.

— Нет.

— Да, уставилась.

Я откладываю книгу.

— Ну, на тебя приятно смотреть. Ты чувствуешь себя лучше?

— Да, — Энтони опускает взгляд на мои руки, и его лицо омрачает легкая складка. — Ты слишком добра ко мне.

— Такого не бывает.

— Бывает. Саммер… Мне не следовало целовать тебя прошлой ночью. Или той ночью до того.

— Почему?

— Это было ошибкой, и мне жаль.

Сами по себе эти слова не ранят. Нет, это абсолютная искренность в его голосе, которая вонзается, словно иглы, под ногти.

— Ошибкой? — тихо переспрашиваю я. — Ты правда так думаешь?

— Да.

Я не могу сидеть здесь, иначе жжение в глазах меня выдаст. Я поднимаюсь с шезлонга и поворачиваюсь к двери, но крупная рука, обхватившая мое запястье, останавливает меня.

— Нет, Саммер… разве ты не видишь? Я не переживу, если причиню тебе боль. И я не переживу и того, чтобы обладать тобой, лишь чтобы потерять. Понимаешь?

— Я ничего не понимаю.

Боль в его глазах сильнее той, что я видела сегодня утром.

— Твоя дружба многое для меня значит. Больше, чем я ожидал.

— Твоя — для меня тоже, — шепчу я.

— Я не хочу ее терять, но, Господи, я слишком сильно хочу тебя.

— Ты не хочешь ставить под угрозу нашу дружбу? Помоги мне понять, Энтони.

Он отпускает мою руку с мучительной медлительностью.

— Я слепну, Саммер.

— Что ты имеешь в виду?

Эти слова не имеют смысла.

— Я имею в виду именно это. Я теряю зрение.

— Твое… о. Это связано с твоими мигренями?

Он кивает, сжимая челюсти.

— Это один из симптомов, да.

Я ищу в его глазах хоть какой-то намек на то, что это какая-то извращенная шутка, но в них ничего нет, кроме сосредоточенной решимости. Он изучает мое выражение лица с той же напряженной внимательностью, с которой я пытаюсь прочитать его.

— Энтони, мне так жаль.

Он закрывает глаза.

— Да. Ясно.

— Когда ты узнал?

— Около двух лет назад. Я пожаловался, что шрифт в меню слишком мелкий, и мой друг посмотрел на меня, как будто я шучу. Так что я записался к окулисту, думал, просто очки выпишут, — он фыркает. — Вот бы.

— Что за диагноз? То есть, врачи могут что-то сделать? Лечение или что-то вроде… что?

Он смеется, но в этом смехе нет ни капли юмора.

— Это одна из тех областей, где твой оптимизм бессилен, Саммер.

Его слова обрушиваются с тошнотворной окончательностью, и я прикусываю язык, чтобы остановить добрые, полные благих намерений фразы, вертящиеся на языке. Мой взгляд падает на его руку, лежащую на колене.

Я крепко сжимаю ее.

— Я не могу представить, что ты чувствуешь, Энтони, или насколько трудно было поделиться этим со мной. Спасибо, что рассказал. Если захочешь поговорить об этом — я умею слушать. А если нет… тогда тоже хорошо.

Он один раз кивает и смотрит на наши переплетенные пальцы. Мы долго молчим. И когда кто-то наконец говорит, это голос Энтони, разрывающий тишину.

Он звучит грубовато, с неровными краями.

— Пройдемся снова по пляжу?

— Ты уверен, что готов?

Он встает, высвобождая свою руку из моей.

— Я еще не слеп.

— Да. Нет, я не это имела в виду.

— Расслабься, Саммер. Я знаю, — говорит он. И направляет в мою сторону кривую улыбку.

Но он напряжен рядом со мной, пока запирает дверь на террасу и спускается по ступенькам к пляжу. Эйс плетется позади нас, его виляние хвостом притихло. Он вдоволь набегался по пляжу в эти выходные, чтобы хватило на все лето.

Мы идем долго, прежде чем я решаюсь нарушить тишину между нами. Он смотрит прямо перед собой, челюсть напряжена.

— Есть какие-то методы лечения? Способы жить с этим? Кажется, я слышала о технологиях, которые могут помочь. Голос в текст, устройства, которым говоришь, и они включаются… Шрифт Брайля тоже, да?

Голос Энтони сочится горечью.

— Да. Все это существует. Мой врач постоянно присылает мне документы об этом. Он любит повторять, что мне стоит ознакомиться с ними, пока у меня еще остается большая часть зрения.

Яд в его голосе — предупреждение, но я до костей чувствую, что на этот раз он направлен не на меня.

— Но ты не хочешь?

— Конечно, не хочу, — говорит он. — Если я это сделаю, значит, я смирился с этой судьбой. Если я начну это делать — я капитулирую.

— Ах.

— Я знаю, что в этом нет никакого смысла.

— Какой-то смысл, пожалуй, есть.

— Этот дом стал самой большой уступкой, — говорит он.

— Дом? Пляжный дом?

— Да. Разве ты не заметила?

Я хмурюсь.

— Нет. Что именно?

— Дизайнер интерьера работал со специалистом по проблемам слепоты. Здесь нет острых углов на столах или кухонных столешницах, нет высоких порогов. Нет бокалов на высокой ножке. Каждая ручка на шкафах имеет разную форму, — тон его голоса наполнен ненавистью к себе. — Решил, что могу хотя бы подготовить место, когда это случится.

— Когда это случится, — мягко повторяю я. — Ты знаешь, когда это может произойти?

— Вопрос на миллион долларов. Я не знаю, и врач тоже не знает. Пигментный ретинит редко проявляется в моем возрасте, но уж если проявился — прогрессирует быстро. У большинства людей его диагностируют в детстве. Это генетическое. Ничего нельзя изменить. Ничего из того, что я сделал, не стало причиной.

Мое сердце болит за него, и, вопреки всему, глаза наполняются слезами. Я пристально смотрю на пляж и борюсь с этим инстинктом. Если есть что-то, что он ненавидел бы больше всего, так это слезы из жалости.

— Как оно сейчас? — спрашиваю я.

— Зрение?

— Да.

— Терпимое, наверное. Ночное зрение было одним из первых, что ушло, — говорит он. Воспоминания складываются в единую картину: Энтони, просящий меня прочитать меню. — Потом — периферийное зрение. Я больше не вожу машину, ты, наверное, заметила, — его взгляд смещается к горизонту и заходящему солнцу. Лучи танцуют на волнах, зажигая мир яркими красками.

— Я думала, ты просто предпочитаешь водителей, — шепчу я.

Он качает головой.

— В некоторые дни я отдал бы все, чтобы снова сесть за руль.

Я сглатываю комок в горле. Он прочищает горло, отводит от меня взгляд. Мы идем медленно, молча, вдоль пляжа и заходящего солнца. Ни один из вопросов, вертящихся на кончике моего языка, не кажется уместным. Особенно сейчас, когда он отворачивается от меня чаще, чем смотрит на меня.

Слепота.

Груз того, что он только что сказал, еще не осел во мне, но я чувствую его тяжесть. И если я чувствую, то он, такой сильный, наверняка раздавливает его.

— Не думай обо мне иначе, — говорит он.

— Я и не думаю. Скорее, я чувствую…

— Если ты собираешься сказать что-то со словами «сострадание», «сожаление» или «жалость» — не надо. Саммер, я не вынесу этого.

Я понимаю: он балансирует на лезвии ножа отчаяния. И каждый день новая борьба за то, чтобы удержать равновесие.

— Я не это хотела сказать, — лгу я. Лезвие чувствуется так близко, что, кажется, может ранить и меня. — Я благодарна, что ты рассказал мне.

Энтони не отвечает. Он снова поворачивает лицо к золотой полоске солнца, касающейся горизонта.

— Нам стоит начать возвращаться.

— Конечно, — я свищу Эйсу, и он бросается к нам, столь же счастливый идти обратно к дому, как был счастлив уйти от него.

Мы не говорим ни слова, пока почти не подходим к его дому, и затем речь заходит только о практических вещах. Он снова уходит прилечь, а я заказываю нам ужин. Мой взгляд застревает на ручках шкафов на кухне, когда я заканчиваю разговор с рестораном.

Причудливый дизайн выбран, чтобы однажды Энтони смог различать шкафы на ощупь. Слезы катятся по моему лицу, и я благодарна, что его нет рядом, чтобы видеть их. У меня есть четкое ощущение, что Энтони сделал мне подарок сегодня вечером, рассказав об этом. Жизнь несправедлива и мимолетна, и в то же время до душераздирающего прекрасна, и я надеюсь, что однажды он это увидит — зрением или нет.