Во второй раз за неделю я оказываюсь в гостиной Саммер Дэвис около полуночи. Это опасная привычка.

Она сбросила туфли, распустила волосы и теперь лежит на диване напротив меня, переворачивая в руках разорванную коробку шоколада.

— Дейв принес их, когда зашел за мной, — говорит она. — Я поставила их на столик в прихожей. Эйс, должно быть, как-то сбил их, но он никогда раньше такого не делал.

— Трудно устоять, если шоколадные трюфели рассыпаны по всему полу.

Она поднимается с дивана и решительными движениями выбрасывает остатки в мусор.

— Больше никогда, — говорит она. — С этого момента мой дом будет на сто процентов свободен от шоколада. Я никогда в жизни не буду держать его у себя.

— Радикально, — говорю я. — А нельзя было хранить его, скажем, в герметичном контейнере?

Саммер наливает нам по стакану воды, прежде чем снова сесть на диван напротив меня, поджав ноги под себя.

— Ты хорошо умеешь мыслить рационально, знаешь.

— Спасибо.

Она осушает половину стакана и откидывает прядь волос.

— Сегодня было слишком много волнений для меня.

— Хочешь поговорить о нем?

— Об Эйсе?

— Да. Почему ты в большинстве дней приводишь его в офис? Вообще, почему у тебя золотистый ретривер в центре Нью-Йорка?

Она вздыхает и смотрит на свои руки.

— Возможно, ему было бы счастливее на севере штата. Но он живет попеременно то со мной, то с моими родителями, так что, думаю, получает лучшее из обоих миров, но... ну. Это забавная история. Он должен был быть собакой-поводырем.

— Что?

— Да, собакой-поводырем для слепых.

Моя челюсть напрягается.

— Это что, шутка?

— Нет, — говорит она, пристально глядя на меня. — То есть, если только ты не находишь это смешным? Но нет. Мои родители разводят ретриверов столько, сколько я себя помню. В каждом помете всегда есть один или два щенка, которых моя мать предназначает в поводыри. Она их тоже растит, прежде чем они отправятся в Фонд для слепых для дальнейшего обучения. В общем, Эйс провалился на полпути своего обучения.

— Он провалился на полпути своего обучения?

Она поворачивает стакан в руках, ее голос становится теплым.

— Ему было семнадцать месяцев, когда его отозвали из обучения. Слишком легко отвлекался, понимаешь. Но у него самое большое сердце, и в нем все еще оставалось столько навыков и терпения... Так что мои родители сразу же забрали его обратно домой.

Напряженный, подозрительный страх в моей груди смягчается от ее слов. Значит, просто совпадение, что ее собака когда-то была предназначена помогать слепым. И все же напоминание о слепоте — нежеланное. Ему не место в этом теплом пространстве.

Не рядом с ней.

— Твои родители звучат идиллически, — говорю я.

— Думаешь?

— Идеальный брак, идеальный ребенок, разведение собак... да, думаю.

Ее улыбка расширяется.

— Идеальный ребенок?

— Тебя, наверное, было несложно воспитывать.

— Ты строишь предположения.

— Да, — говорю я, — но скажи, что я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — признается она. — И они действительно замечательные. За последний год мне очень хотелось, чтобы Эйс был здесь со мной, и они поняли. Он помог.

— Помог?

— Да, с... ну. Я говорила, что у меня был довольно болезненный разрыв год назад.

— Да, говорила.

— То, что Эйс был здесь, было прекрасно, — она смотрит вниз на стакан воды в руках, вертя его. И вот тут я должен узнать больше.

— Жаль слышать о разрыве.

Она качает головой.

— Не стоит. Это было к лучшему, что так случилось. Мне не стоило быть с ним.

— Тогда я рад это слышать.

— Да. Мне тоже теперь лучше, — она ставит стакан и делает глубокий вдох. Бросает мне взгляд, ясно дающий понять, что мы меняем тему, к черту мое ненасытное любопытство. — Итак, как прошло твое третье и последнее свидание? Понимаю, что ты, возможно, пытаешься пощадить мои чувства из-за Эйса... но избавь меня от неопределенности, хорошо?

В уголках ее губ таится улыбка. Какие бы едкие слова я ни жаждал выплеснуть в конце пари — они исчезли. Они завяли в присутствии ее света.

— Она была прекрасна, — признаю я.

— Вау, — говорит она, глядя на меня. Ее глаза невозможно прочитать. — Не ожидала такого восторженного отзыва. Ты поэтому позвонил? Чтобы признать поражение?

Я просто смотрю на нее.

— О. Здесь есть «но», верно?

Я развожу руками, и не знаю, то ли это тяжесть дня, то ли память о ее испуганном голосе в ухе, но через мои трещины проливается больше слов, чем я планировал.

— Дело во мне, Саммер. Я не годен для отношений. Я не годен для свиданий. Ты могла бы найти мне саму богиню любви, и я не попросил бы о втором свидании.

— Почему? — спрашивает она.

Я качаю головой. Предлагаю частичку правды, но, как часто бывает в последнее время, это лишь верхушка айсберга.

— Мой последний разрыв тоже был не самым лучшим.

— А, — говорит Саммер. Она откидывается на диване, обрезанные джинсы, которые на ней, открывают полоску гладкой кожи на лодыжке. — Взгляни на нас тогда. Ты владеешь свадебным агентством, а я работаю в нем, и ни один из нас, кажется, не способен на свидания.

— Ни один из нас? А что случилось с парнем из доставки?

— Дейв, — говорит она. — Его зовут Дейв.

— Дейв, — повторяю я.

Она смотрит на свои руки, переплетая их, чтобы поиграть с одним из ногтей.

— Было хорошо. Он был милым и смешным. Мы сходили в корейское барбекю неподалеку. Но я просто не могла... не знаю. Не могла втянуться.

Мой взгляд пристально фокусируется на ее лице. Она краснеет, или свет снова играет со мной злую шутку?

— Но он тебе понравился?

Она пожимает плечами.

— Достаточно, полагаю. Но не думаю, что пойду с ним еще раз. Это странно, на самом деле. Если честно, я ни разу о нем не вспомнила с тех пор, как вернулась домой и увидела, что Эйс съел весь его шоколад.

— Бедняга, — говорю я. Безо всякой его вины, он стал ассоциироваться с отравлением ее собаки. Возможно, я ублюдок за это, но не могу заставить себя пожалеть его.

Она встает с дивана с зевком, и, черт, мне пора уходить. Ей нужны покой и тишина, а не ее начальник, который засиделся в гостях. Но она опережает меня, босиком пересекая восточный ковер к кухонному уголку.

— Я собираюсь заварить чай. Хочешь? — спрашивает она. — Ты не производишь впечатление человека, который пьет чай, но, знаешь, не хочу строить предположения.

Моя рука расслабляется на бедре.

— Я буду то же, что и ты.

— Значит, ромашковый чай с каплей меда.

— Отлично, — не помню, когда в последний раз пил чай или чтобы кто-то готовил мне... что-то.

Мой взгляд цепляется за список желаний, все еще приколотый к ее стене. Пока она стоит ко мне спиной, я подхожу к нему и включаю фонарик на телефоне. Озаренный искусственным светом, я могу разобрать несколько пунктов.

Научиться виндсерфингу.

Плавать нагишом в океане.

Научиться говорить по-испански.

Посетить все пятьдесят штатов.

Записать демо в студии.

Я вовремя убираю телефон.

— О, ты снова у списка, — говорит она. — Мне стоит снять эту штуку.

— Не стоит. Я не знал, что ты поешь?

Саммер ставит мою кружку на журнальный столик и устраивается на своем диване, скрестив ноги под собой. Прядь светлых волос падает вперед, пока она смотрит в свою кружку, будто пытаясь прочитать свое будущее.

— Раньше пела.

— Значит, раньше.

— Да. В колледже я специализировалась на бизнесе, но с дополнительной специализацией в музыке. Я не умею играть ни на одном инструменте, хоть убей, но... я пою столько, сколько себя помню, — я приподнимаю бровь, но Саммер поднимает руку. — Я точно знаю, что ты собираешься сказать. Не надо.

— Да?

— Да, ты собирался попросить меня что-нибудь спеть.

— Возможно, но возможно и нет. И даже если бы попросил, разве это было бы так ужасно?

Она содрогается в шутку, но в ее глазах — настоящий укор.

— Да. Я не пою по команде.

— Ладно, канарейка, — говорю я, отхлебывая чай, который она приготовила для меня. Он не так уж плох. — Знаешь, я не удивлен.

— Что я пою?

— Ты выглядишь таким типом, — золотистая, великолепная, улыбчивая. Она должна быть принцессой из мультфильма, идущей по лесу со зверюшками, следующими за ней. Черт, я чувствую себя одной из них, сидя здесь в ее квартире без видимой причины во второй раз за неделю.

— Не знаю, как это понимать, — говорит она.

— Думаю, это был комплимент.

— Тогда спасибо, — улыбаясь, говорит она. — Полагаю.

Мы долго смотрим друг на друга, она улыбается, я потерян. Я остро осознаю, что уже за полночь, а на ней облегающие джинсы и топ.

Но затем она выпрямляется, как струна.

— Ты это слышишь?

— Что?

— Идет дождь! Черт.

Я смотрю в ошеломленном молчании, как она взлетает с дивана, хватает полотенца, заткнутые за спинку дивана. Она туго скручивает их и укладывает вдоль оконных проемов.

— Они протекают? — спрашиваю я.

— Да. Герметик, думаю, плохой. В общем, каждый раз, когда идет дождь, без исключений, у меня мокрые подоконники.

— Саммер, — спрашиваю я. — Как долго это продолжается?

— О, несколько месяцев, по крайней мере.

— Ты не говорила об этом арендодателю?

— Говорила, но она занята.

Я сужаю на нее глаза, но она отвечает мне безмятежной улыбкой, снова опускаясь на диван.

— Ты снимаешь у своей тети? — предполагаю я.

Она кивает.

— Виви их починит.

— Тебе стоит напомнить ей.

— Напомню, — говорит она, вытягивая ноги. Я собираюсь настоять, когда она тихо вздыхает и прислоняет голову к спинке дивана, закрывая глаза. — Это приятно.

Мой взгляд возвращается к кружке. С удивлением понимаю, что на самом деле согласен с ней в этом.

— Знаешь, — говорит она. — У меня есть несколько замечательных друзей в городе, но большинство из них еще со времен колледжа, и у них своя жизнь. Я не провожу с ними столько времени, сколько хотела бы.

Вот сейчас мне следует уйти. Я чувствую это костями, но мое тело приклеено к дивану. Возможно, она сирена. Пленяющая мужчин, душу за душой.

— Я тоже не близок со своими, — признаю я. Каким-то образом это не звучит столь же жалко, произнесенное вслух в ее теплой квартире.

— У тебя есть деловые партнеры, — замечает она.

— Есть, хотя мы в основном работаем вместе, — не говоря уже о том, что все мои дружбы имеют срок годности.

— Ты вырос в городе?

— Да.

Она тихо напевает, и я приоткрываю один глаз, чтобы увидеть, как она вдумчиво рассматривает меня. Могу только представить, как я выгляжу: развалившись в костюме на ее диване, держа чайную кружку с нарисованными пионами.

— Ты о чем-то думаешь, — говорю я ей.

— Да, — признается она. — Просто ты очень интересный, Энтони.

Я снова закрываю глаза.

— Конечно.

— Я серьезно, правда. Ты полон противоречий. Ты никогда не говоришь и не делаешь того, чего я ожидаю. Ты не реагируешь на женщин, которых я тебе подбираю, так, как я планировала. Ты покупаешь свадебное агентство, которое презираешь.

— Я не презираю «Opate».

Она усмехается.

— Да, конечно. Тебе нравится моя собака, хотя ты делаешь вид, что нет.

— Я никогда не делал вид, что мне не нравится твоя собака.

— М-хм, конечно, — теперь в ее голосе смех. Но я не против быть объектом ее увлечения или смеха.

— И вот теперь я в твоей квартире после полуночи, — заканчиваю за нее. — Пью чай.

— Да. Ты просто интересный, вот и все.

— Рад развлекать тебя, — я делаю полупоклон с дивана, и она снова усмехается, возвращаясь к своему чаю. На этот раз я почти уверен, что она краснеет. Никакая игра света тут ни при чем.

— Ты часть одной из самых знаменитых семей города, — продолжает она. — Но тебе было не противно есть пиццу с пепперони из коробки со мной. Сразу после того, замечу, как ты потратил на часы, которые не можешь носить, больше денег, чем большинство людей зарабатывает за год.

— Эй, — говорю я ей. Что-то во мне напрягается от ее слов. — Я бы отлично смотрелся в женских бриллиантовых часах.

Ее ответная улыбка слишком ослепительна, поэтому я снова закрываю глаза.

— И ты еще и смешной. Но, думаю, ты шутишь нечасто, а смеешься, полагаю, еще реже.

— Я не один из твоих клиентов, — говорю я, встречаясь с ней взглядом. — Не нужно продолжать пытаться меня раскусить.

Рот Саммер приоткрывается на тихом выдохе.

— Возможно, я просто хочу узнать больше о друге.

— Друге, — повторяю я, проводя большим пальцем по краю кружки. Глядя на нее, я знаю, что меня никогда не устроит только это, но я не способен предложить ей больше.