Я выхожу из своей крошечной квартиры, минуя подтекающий кран — старик Пирс так и не вызвал сантехника. Он позвал одного из своих старых друзей с почты, который пришел и установил временную заплатку.

Настолько временную, что она продержалась всего два дня.

Ему снова пришла почта, хотя, судя по виду, это просто купоны. Я засовываю их под его дверь и бегу к метро.

Мой телефон молчал всю неделю. Ни одного сообщения от Картера после той сцены в его кабинете. Я тоже не писала. Этот канал закрыт.

Не могу поверить, что мужчина, с которым я шутила, — тот же человек, который вчера выставил за дверь трех участников программы стажировки. Это решение озадачило всех, включая Букер, которая велела всей редакции не паниковать. Но выражение ее лица было таким напряженным, что я думаю, она нервничает не меньше остальных.

Неужели это начало конца для «Globe»?

Деклан всю неделю сам не свой, словно подозревает, что он может быть следующим. Но он проработал там год, и хотя в его должности все еще есть приставка «младший», есть репортеры, которые младше его.

Например, я.

Во всем этом есть горькая ирония. Картер действительно оказался тем скользким, костюмным, ищущим прибыль бизнесменом, каким я его и представила с первого взгляда.

Теперь, когда я увидела его в этой стихии, он слишком напоминает мне человека, который много лет назад обобрал моего отца. Тот аферист тоже носил безупречные костюмы и обаятельные улыбки, а его родным языком было пустословие. И он оставил моего папу без сбережений на мое обучение и пенсию, с разбитой гордостью.

К тому времени, как я добираюсь до офиса, Букер уже раздает темы. Но делает это раньше обычного.

— Что происходит? — шепчу я Деклану, сидящему рядом.

— Не знаю, — шепчет он в ответ. — Но все начальство сегодня на взводе.

Я встречаю его встревоженный взгляд своим собственным. Неужели это наш последний день в «Globe»?

Гром грянул в четверть двенадцатого, когда объявление приходит по электронной рассылке.

Через пятнадцать минут общее собрание.

Новость проносится по офису, как выстрел. Люди оборачиваются друг к другу, строя догадки, другие бледнеют за своими столами, как призраки. Я ненавижу это. Ненавижу то, что это значит и на что это похоже. И больше всего я ненавижу то, что Голиаф в этой ситуации — человек, которого я знаю.

Хотя я совсем его не знаю, не так ли?

Есть только одно место, достаточно большое, чтобы вместить весь штат «Globe» — это новостной зал с прилегающей звуковой сценой. Там проводят интервью в студийной обстановке, прежде чем они попадают на наш сайт.

Сейчас там пусто.

Уэсли приходит первым. Как главный редактор, он правая рука Картера.

— Посмотрите на него, улыбается, — бормочет Деклан рядом со мной. Это тот тип комментариев, который я слышала об Уэсли не раз. Люди, кажется, не доверяют ему.

Картер следует за ним в зал. Шум голосов стихает.

Он выглядит как обычно. Безупречный костюм, без галстука, волосы зачесаны назад. Но на этот раз в уголке его рта не прячется улыбка.

Он останавливается перед встревоженной группой.

— Здравствуйте всем. Я ценю, что вы нашли время в своем рабочем дне для этой встречи.

Как будто у нас был выбор, — думаю я.

— Я понимаю, что за последние несколько недель в «Globe» произошли значительные изменения. Я хочу, чтобы вы все знали: хотя изменения будут продолжаться, я, как и вся исполнительная команда, всегда буду стремиться ясно и прямо говорить с вами о принимаемых решениях.

В наступившей тишине весь зал затаил дыхание.

— К сожалению, причина, по которой я попросил вас всех собраться здесь сегодня, заключается в том, что мы вынуждены предложить ряду сотрудников выходные пособия. Два отдела «Globe» прекратят свое существование к концу месяца. Нескольким отдельным сотрудникам будет предложено остаться в другом качестве.

По залу мгновенно пробегает ропот. Картер поднимает руку, останавливая приглушенные возгласы.

— Это касается редакции и отдела распространения.

Я оглядываю комнату. Хотя я еще не знаю всех по именам, с некоторыми из затронутых отделов меня знакомили. Они огромны. Неужели он просто реструктурирует? Я вижу Мону, сидящую с опущенной головой, закрывающую глаза руками. Она была так добра ко мне в мой первый день.

Что-то сжимается у меня в груди.

Он разрушает их карьеры.

— Я понимаю, что это тяжелые новости, — говорит Картер. Мой взгляд прикован к нему. На его лице сейчас нет ни доброты, ни игривости, только серьезные черты. Это заставляет его выглядеть старше.

По крайней мере, он, кажется, не наслаждается этим.

— Эти решения назревали давно и были приняты нелегко. Руководители соответствующих отделов будут вашими контактными лицами по вопросам выходных пособий и логистики. Всем спасибо, и если нет дополнительных вопросов, я позволю вам вернуться к своим делам.

Он кивает нам и поворачивается. Он уходит?

«Если нет дополнительных вопросов», — сказал он. Но он не спросил, есть ли они у нас.

Я поднимаю руку.

Люди вокруг оборачиваются, чтобы посмотреть, но я держу руку высоко, сердце колотится в груди. Если никто другой не собирается бросать ему вызов, это сделаю я.

Уэсли замечает меня.

— Мистер Кингсли? — говорит он.

Картер поворачивается к толпе, его глаза ищут. Они расширяются, когда останавливаются на мне. Едва заметно, но узнавание есть.

— Да?

— Вы сказали, что это решение было принято нелегко, — говорю я, мой голос разносится по комнате. — Не могли бы вы объяснить, почему оно вообще было принято? И почему именно эти два отдела?

Его взгляд отрывается от меня, скользит по толпе людей. Все поворачиваются к нему в поисках ответов. Воздух тяжелый.

— Как многие из вас знают, «Globe» много лет испытывал трудности. Ландшафт печатных медиа меняется, и мы должны меняться вместе с ним. Хотя затронутые отделы важны сами по себе, сокращения необходимы, и после подсчетов… эти отделы не окупаются.

Его взгляд возвращается ко мне. Наконец-то в нем появляется вызов. Этого достаточно?

— Будут ли еще сокращения? — спрашиваю я. Адреналин бьет под кожей гипнотическим ритмом, предупреждая об опасности. Но слова выходят без дрожи.

Картер качает головой.

— Я не могу вам этого сказать, мисс…?

Он знает, так что, должно быть, притворяется ради меня.

— Форд, — говорю я.

— Мисс Форд, — эхом отзывается он, глаза загораются. Словно ему это нравится. — Я понимаю желание большей ясности, но уверяю, как только у меня будет больше информации, я поделюсь ею с вами. На сегодня все.

Судя по тону, на этот раз он серьезно.

Люди расходятся. Слышны приглушенные разговоры, тихие сетования. Я вижу, как один человек бежит в туалет, шаги торопливы, рука прижата к глазам.

Это бойня.

Я в оцепенении бреду по главному коридору. Рабочие места людей исчезли в одно мгновение. Вот так просто. Люди проходят мимо меня, расходятся в разные стороны, а я просто прислоняюсь к стене. Я проводила время с Картером. Я смеялась с ним. Теперь эти воспоминания кажутся грязными. Запятнанными.

Может, я преувеличиваю, но все, что я вижу — это Мона, закрывающая лицо руками. Не знаю, сколько я так стою.

— Привет.

Это Картер. Я отталкиваюсь от стены, оглядываюсь, но люди уже не толпятся. Они сбежали из этой комнаты. Сбежали от него, скорее всего.

— Я прочитал интервью, которое ты подготовила для рассылки. Хорошая работа, — говорит он.

Улыбка в уголке его рта вернулась. Словно он только что не разрушил жизни людей.

— Не будь снисходительным, — говорю я. — Это была заказная статья.

— Да, — говорит он. — Но хорошо написанная.

Я поворачиваюсь к нему и ненавижу то, что приходится запрокидывать голову, чтобы встретить его взгляд.

— У всех этих людей была работа. Средства к существованию. Всего этого больше нет, просто так.

Его улыбка исчезает.

— Я в курсе.

— Правда?

— Да. Думаешь, нет?

— Ты даже не пытаешься спасти эту газету, да? Тебя интересует только срезать лишнее. Выжать ее досуха, как и другие фонды-стервятники. Мы все знаем, что случилось с газетами по всей стране.

Картер приподнимает бровь, но под этим насмешливым выражением я вижу его сжатую челюсть. Это дает мне маленькое чувство победы — он не так беззаботен, как притворяется.

— Это не первая компания, которую я спасал.

— И не первый отдел, который ты сокращал, — говорю я.

— Нет, и не последний, — говорит он.

Я смотрю на него в упор. Он смотрит на меня в ответ.

— Нам не следует так разговаривать, — говорю я, оглядываясь. Но никого не вижу.

— Ты брала у меня интервью для рассылки. Вполне нормально, если мы будем дружелюбны.

Дружелюбны, — думаю я. Меня не могут видеть дружелюбной с этим человеком перед редакцией «Globe», не сейчас, когда он продолжает сокращать рабочие места. А он хочет, чтобы наша переписка, наша дружба — если это можно так назвать — продолжалась? Это невозможно.

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову. Я поворачиваюсь и оставляю его там, прислонившимся к стене, и не оглядываюсь.

Поздно ночью, когда я уже уютно устроилась в постели со свежим номером «The Reporter», мой телефон вибрирует от сообщения.

Оно от него.

Картер: Мне понравилось, как ты мне возражала на собрании. Молодец, мелкая.

Одри: Нам не следует переписываться.

Картер: Ничего не изменилось.

Я смотрю на его сообщение. Два крошечных слова, которые не могут быть более ошибочными, даже если бы я хотела, чтобы было иначе. Я представляю улыбку Картера и Мону, закрывающую лицо руками.

Одри: Все изменилось.