Прошло три дня, а люди у нас в отделе до сих пор не могут забыть мои вопросы. «Зажигалка», — прокомментировала Букер после собрания, даже осмелившись похлопать меня по спине.

Деклан со своего места коротко и одобрительно кивнул мне. Должно быть, это эквивалент «молодец» на деклановском языке.

Моя смелость даже стала шуткой на летучке следственной группы Букер. Она раздала все темы, и в наступившей паузе мужчина по имени Рэймонд подал голос.

— А у Одри разве нет вопросов?

Люди засмеялись, а я встала и сделала вид, что кланяюсь, принимая это. Но мне не казалось, что я это заслужила. Я, конечно, рискнула: Уэсли смотрел на меня с убийственным выражением, когда я проходила мимо него в коридоре. Но что-то подсказывало, что Картер из-за этого меня не уволит.

— Скучаешь? — спрашивает Деклан из-за своего компьютерного монитора. — Я вот да.

Я вздыхаю.

— Да. Но я пытаюсь найти позитив.

— И какой же?

— Мы оттачиваем свои редакторские навыки.

Он не отвечает, что говорит о том, как низко он оценивает мое умение видеть светлую сторону.

Поскольку все наши собственные проекты приостановлены, единственное, что нам остается — проводить исследования и расшифровывать записи для репортеров, у которых нет приставки «младший» в названии должности. Это значит очень мало самостоятельного мышления, но много точной работы.

Я, однако, обнаруживаю, что это меня не беспокоит. Я работаю в передовой газете, которая десятилетиями была на острие репортажей, регулярно бросая вызов властям по всему миру. Могу и потерпеть, занимаясь исследованиями для некоторых журналистов-пулитцеровских лауреатов в моем отделе.

Ближе к полудню на моем телефоне загорается сообщение. Я отворачиваю экран, как только вижу имя.

Картер: Хочешь, расскажу о своих планах на газету? Пообедай со мной в «23 Northbourne», и я расскажу. Не для записи.

Я читаю сообщение три раза. Он серьезно или просто издевается? Это похоже на то, что он мог бы написать до того, как я узнала, что он новый генеральный директор. Фраза «не для записи» заставляет меня думать, что он шутит насчет моей профессии — репортера-расследователя.

Но если он серьезен…

Это была бы настоящая следственная работа. Говорить с кем-то, изучать их сигналы, выуживать информацию. Выманивать у человека со скрытым мотивом больше, чем он планировал рассказать.

Одри: Ты серьезно?

Картер: Абсолютно серьезно. Клянусь твоими любимыми сливками для кофе.

Одри: Я буду. В час?

Картер: Отлично.

Я смотрю на Деклана в его твидовом пиджаке, словно он мог каким-то образом это увидеть. Но он сосредоточен на мониторе, а не на мне.

Место для ланча, которое выбрал Картер, совсем не такое, как я себе представляла. Это даже не ресторан, а место с неоновой вывеской, висящей криво снаружи. Выглядит так, будто вот-вот пойдет под снос. Я захожу внутрь. Пахнет застоявшимся пивом и картошкой фри. Это захудалый бар: стойка занимает половину заведения, а стены увешаны старыми газетами. Они пожелтели от времени.

— Одри, — зовет Картер. Он сидит в кабинке в глубине, перед ним раскрыто меню на виниле. Я сажусь напротив него.

— Это место… интересное.

Он смотрит на меню.

— Да. Нью-Йоркские журналисты посещают его десятилетиями.

— Правда?

— Да. У него захватывающая история, знаешь ли. Тайные встречи и разговоры не для записи, — он оглядывает заведение, линия челюсти резкая под вечерней щетиной. — Скандалы с конгрессменами и сенаторами, утекшая запись секс-видео, мошенничество с переводами. Все это происходило здесь. Об этом месте даже книга есть.

— Есть?

— Да, — говорит он. — Вышла около десяти лет назад. Большой популярности не получила, тема нишевая. Я пришлю тебе экземпляр.

— Хорошо… спасибо. И спасибо, что показал мне это место, — я тереблю край блокнота. — Зачем ты хотел встретиться со мной?

— Я же сказал, — отвечает он. — Хочу рассказать тебе свои настоящие планы на «Globe».

— Без всяких условий? — я открываю блокнот.

Он протягивает руку и кладет свою большую ладонь на обложку, решительно закрывая его.

— Без условий, но это не для записи.

— Тогда зачем мне рассказывать?

Его тяжелый взгляд говорит мне, что я должна уже догадаться. До меня доходит мгновением позже: он все еще хочет, чтобы мы дружили, по какой-то причине.

— Одри, — говорит он тихо. — Выслушай меня, прежде чем судить.

Я отодвигаю блокнот на дальний край стола и кладу ручку сверху. Теперь они вне досягаемости.

— Не для записи, — соглашаюсь я. — Я слушаю.

Он откидывается на спинку дивана в кабинке.

— Ты спросила меня, думал ли я о том, что у всех людей, которых я уволил на днях, была работа. Средства к существованию. Целые карьеры, вершиной которых был «Globe».

— Да, было дело.

— Я думал. Каждый человек, которого я уволил из газеты, был тщательно обдуманным решением. Я тебе обещаю. Но, — он приподнимает бровь. — «Globe» балансирует на лезвии ножа. Некоторые руководители отделов знают, насколько все плохо, но не все.

— На лезвии ножа, — повторяю я. — Это одна из крупнейших газет страны. Даже мира. Хорошая расследовательская журналистика — это основа страны. Свободная и независимая пресса — это четвертая власть, — я понимаю, что мой голос становится страстным, и качаю головой. — Она стоит намного больше, чем просто доллары и центы.

Картер выглядит позабавленным.

— Да, — говорит он. — Свободная пресса — ключевое слово. Но прямо сейчас «Globe» в каждом номере зависит от рекламодателей, чтобы оставаться на плаву.

Я хмурюсь.

— Я заметила много рекламы. Но сейчас так у большинства печатных СМИ.

— Да, потому что все печатные СМИ борются за выживание. Ты не видела цифры, Одри, но если бы увидела… — он качает головой. — Эта газета в неделе, в месяце от краха. Люди больше не читают новости. Они уж точно не открывают местную газету, чтобы посмотреть, какие альбомы оценил музыкальный обозреватель, решая, покупать ли CD. Потому что они их не покупают. Мы должны адаптироваться.

— Увольняя лучших людей?

— Не все были уволены, — поправляет он меня. — Некоторые будут работать как независимые подрядчики. Фил, например, о котором ты так беспокоилась в моем кабинете на прошлой неделе. Он продолжит писать ежемесячные колонки для газеты. Ему не нужно для этого арендовать офис и быть в штате.

— Это отсутствие стабильности, — говорю я.

— Только если сама работа продолжит существовать, — говорит он. В его выражении лица серьезность, он хочет, чтобы я поняла. Чтобы поверила ему. — «Globe» — отличная газета, Одри. Я знаю это, и ты знаешь. Но предстоят тяжелые несколько месяцев, прежде чем это место найдет способ выбраться из того положения, в котором находится.

Я вздыхаю.

— Я не знала, что все настолько плохо.

— Так и есть, — говорит он. — Что еще хуже, мне не нравится, сколько власти у рекламодателей. Это ставит под угрозу те истории, которые может рассказывать твой отдел.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Его слова поражают меня, как гром среди ясного неба. Я никогда раньше не задумывалась об этом всерьез, хотя время от времени эта тема всплывала на лекциях в школе журналистики.

Если мы действительно в таком отчаянном положении…

— Трудно это принять, вот и все. Что эти радикальные изменения необходимы.

— Я не пытаюсь искромсать газету, — говорит Картер, и в его голосе звучит тихая, страстная нотка, которой я раньше не слышала. — Со временем, надеюсь, остальные тоже это поймут.

— Но люди еще уйдут?

— Либо так, — говорит он. — Либо газета обанкротится.

Я вздыхаю, глядя в меню, но не читая ни строчки. Буквы могли бы быть на другом языке.

— Я хочу тебе верить, — говорю я.

У него нет причин мне лгать, нет причин перетягивать меня на свою сторону… Но он во всех отношениях тот самый привилегированный, слишком богатый бизнесмен, о которых я читала тысячи раз в статьях: человек, который разбирает компании по частям и не заботится о сотрудниках.

— Ты должна, — говорит он. — Я когда-нибудь давал тебе плохой совет?

— У тебя иногда бывает чудовищно плохое чутье, — не могу удержаться я. — Например, когда ты предложил мне пойти на свидание в «Cake».

— Хорошее место, — говорит он. — Я был там на многих свиданиях. Парню, с которым ты встречалась на прошлой неделе, страховому агенту, там понравилось бы, я уверен.

— Да, но в «Cake» очередь на два месяца. Ты живешь в башне из слоновой кости.

Он хмурится.

— Правда?

— Да. Как ты обычно бронируешь столик?

— Я звоню им, или мой помощник.

— И называешь свое имя?

— Конечно, — говорит он. — Нужно же, чтобы они забронировали, знаешь ли.

— Ага. Ну, вот почему ты можешь забронировать столик в «Cake».

Он скрещивает руки на груди.

— Это не значит, что у меня плохое чутье.

— Нет, ты просто оторван от жизни, — говорю я.

— По крайней мере, мне не нужны подсластитель и сливки, чтобы выпить нормальный кофе.

— Удар ниже пояса, — говорю я. — Полтора глотка.

Он открывает меню, на губах улыбка. Она превращает его в того мужчину, которого я встретила в баре несколько недель назад. Того, кто высмеял мой нервный срыв.

— Заказывай что-нибудь, мелкая, — говорит он. — У тебя всего лишь часовой обеденный перерыв.

— Ты сейчас разыгрываешь карту начальника?

— Начальника твоего начальника, кажется, — говорит он. — Здесь приличные бургеры.

Мы заказываем у стойки. Еду приносят подозрительно быстро. Наверное, это должно было меня насторожить, но я слишком голодна, чтобы сдерживаться, и впиваюсь зубами в бургер.

— Ммм, — бормочу я. — Это прилично. Даже вкусно.

— Я же говорил, — говорит он, глядя на меня поверх своей булочки. Глаза блестят. — Ты издаешь звуки, когда ешь, знаешь. Когда вкусно.

— Нет, не издаю.

— Издаешь.

Я тянусь к стакану с водой, чувствуя неловкость.

— Ты вредничаешь.

Его брови взлетают вверх.

— Не тот ответ, которого я ожидал.

— Зачем ты на самом деле привел меня сюда? — спрашиваю я. — Просто чтобы рассказать, почему у газеты так плохи дела? Не похоже, что такая информация предназначена для младшего сотрудника.

Картер откусывает еще кусок бургера, его острая челюсть работает. Он, кажется, не торопится с ответом.

Поэтому я кладу еду и жду.

Он смотрит на пустой захудалый бар.

— Несколько причин, — говорит он наконец. — Ты видишь «Globe» с другой стороны, чем я. Там ты общаешься с людьми, как с коллегами. Ты в редакции.

— Я не буду шпионить, — говорю я.

Уголок его рта дергается.

— Я бы и не ожидал. Но если ты так беспокоишься об этой газете, то… помоги мне привести ее в порядок, Одри. Ты увидишь, какие отделы работают больше всего. Увидишь, какие отделы почти ничего не делают.

Я уже качаю головой.

— Я не могу быть причиной того, что люди потеряют работу.

— Но можешь ли ты быть причиной того, что десятки, если не сотни других, сохранят свои рабочие места? — говорит он. Его золотисто-карие глаза полны энтузиазма. — Ты не должна давать мне никакой информации, которая заставляет тебя чувствовать себя неловко. Но у тебя явно есть мнение. Я хочу его услышать.

— Это только потому, что… — я замолкаю, не в силах подобрать нужные слова. Он и я, в переполненном баре, спорящие о пустяках с блестящими глазами.

— Потому что что? — спрашивает он.

Я качаю головой.

— Неважно. Я помогу тебе, если я… если мое мнение действительно может помочь.

— Может, — говорит он. — Мне нужно как можно больше взглядов на «Globe», на организацию, на то, как она работает.

— Не довольствуешься одним Уэсли? — сухо говорю я.

— Он хорош, но он знает не все, — говорит Картер. Потом в его глазах загорается огонек. — Знаешь, я помогу тебе в ответ.

— С чем?

— С мужчинами. Так же, как и раньше.

Я закатываю глаза.

— Предлагая «Cake» для моих свиданий. Ты должен понимать, что мужчины, с которыми я встречаюсь, не такие, как ты.

— Они мужчины, — говорит он. — А я один из них. Насколько это может быть сложно?

— Свидания для меня и так достаточно нервные, чтобы еще и твои плохие советы в голове держать, — говорю я, теперь тоже улыбаясь. — Ты видел, как я завожусь.

— Ты без проблем говоришь мне, что думаешь, — говорит он. — Ты не нервничаешь сейчас.

— Ну, нет. Но ты мой начальник, мы работаем. Это не значит, что ты серьезно настроен по отношению ко… мне, понимаешь? Это не так.

— Верно, — говорит он. — Потому что мы с тобой никогда бы не пошли на свидание.

— Конечно, нет, — говорю я.

Он шутит? Вспышка нервов пронзает желудок, появляется и исчезает. Должно быть, шутит. Он генеральный директор «Globe», и он также… он сам, чертовски красивый и обаятельный, и встречается с моделями.

Картер поднимает свой стакан к моему. Ледяная вода — к ледяной воде, ничего особенного, но улыбка на его лице говорит о другом.

— За дружбу, — говорит он.

Я касаюсь своим стаканом его.

— За дружбу, — говорю я и думаю, что это, должно быть, самая странная и неожиданная дружба, которая у меня когда-либо была.