Мой кран снова течет.

— Черт, — я стучу по нему, закидывая сумку повыше на плечо, чтобы избежать брызг, но это не помогает против медленной и неуклонной капели. Моя маленькая заплатка из изоленты со вчерашнего вечера не держится. Она промокла насквозь.

Черт, я опоздаю… и это моя вторая неделя в «Globe». Я приседаю на корточки и открываю тумбочку. Где же это… ага! Хватаю изоленту и начинаю обматывать трубу. Надеюсь, продержится еще часов двенадцать. Затем я запихиваю чистое полотенце под тумбочку и молюсь, чтобы оно не промокло насквозь к моему возвращению.

Я выбираюсь из крошечной комнаты, которую снимаю, прохожу мимо закрытой двери вечно спящего и постоянно курящего травку соседа и спускаюсь вниз.

На крыльце лежит почта. Конечно, почта.

Я хватаю ее и бегом возвращаюсь к двери моего арендодателя на первом этаже. Пирс владеет этим таунхаусом и сдает переделанные комнаты наверху студентам или безденежным молодым специалистам.

— Мистер Пирс? — почти кричу я. Он туговат на ухо. — Вам почта! Я положу ее у вашей двери!

Внутри раздается глухой стук.

— Это ты, Одри?

— Да!

— Понял, — кричит он в ответ. Голос у него, как всегда, прокуренный, и выбор слов заставляет меня улыбнуться. Старик редко говорит спасибо.

Время для трудного разговора.

— Мой кран снова течет! Новости о сантехнике есть?

Еще один глухой стук внутри, а затем его тяжелые шаги.

— Да, да, я звонил ему вчера. Он занимается этим, — говорит Пирс. Если я знаю своего арендодателя, значит, он просто забыл и прямо сейчас собирается звонить сантехнику.

— Спасибо!

А потом мне приходится бежать в метро.

Я добираюсь до «Globe» за пару минут до начала. Идти через престижный холл, мимо позолоченных рам с легендарными статьями, элегантного логотипа за стойкой регистрации, доставать свою служебную карточку сотрудника… даже сейчас, спустя две недели, это вызывает у меня трепет. Эта работа — словно выигрыш в лотерею, и даже жалкая зарплата не заставит меня думать иначе.

Я поднимаюсь на лифте на свой этаж с улыбкой на лице. Возможно, это глупо, и я уверена, что измотанные журналисты и руководители отделов, которые едут со мной, считают меня ненормальной. Но я просто младший репортер-расследователь в «Globe», который только что получил добро на расследование моей первой истории. И, наверное, действительно немного чокнутая.

Телефон жужжит в кармане, и моя улыбка становится шире. Уже половина девятого — время его первой чашки кофе.

Картер: Ты ошибаешься. Ароматизированные сливки делают его хуже, а не лучше. Я буду драться с каждым, кто скажет иначе.

Я печатаю ответ, идя по длинному коридору на своем этаже.

Одри: Я говорила тебе добавлять только полтора глотка. Ты налил два? Два все портят.

Картер: Думаешь, у меня есть время отмерять полглотка?

Одри: У тебя есть время писать мне, так что да.

Картер: Косвенно.

За последние недели наша переписка выросла из робких «привет» в вихрь подколов. Никогда ни о чем серьезном и редко о наших собственных жизнях.

Но мы расходимся во мнениях почти по всем вопросам. Я сажусь за свой стол в открытом пространстве офиса и, пока компьютер загружается, отправляю ему еще одно сообщение.

Одри: Знаешь, я до сих пор не знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь. Это не странно?

Картер: Я же говорил. Спасаю женщин от неудачных свиданий вслепую.

Одри: Нет, ты сказал, что это твое хобби. Не очень-то хорошо запоминаешь всю свою ложь, да?

Картер: На самом деле это проблема номер один для супергероев. Трудно следить за множеством личностей. Приводит к множеству досрочных выходов на пенсию.

Я ухмыляюсь, глядя в телефон. Он никогда не говорит того, что я ожидаю. Всегда придумывает что-то другое, что-то неожиданное. Ему не нравится, как я пью кофе. Он был не согласен с моим выбором места для свидания на прошлых выходных.

Мы больше не виделись с того неудачного свидания.

Я даже не знаю, хочу ли я этого. Наша переписка, дружба по смс… идеальна. Именно то, что мне нужно.

Кто-то, кто вытаскивает меня из колеи. Терапия привыканием.

— Ты выглядишь счастливой, — раздается голос слева. — Слишком счастливой. Ты помнишь, над какой историей должна работать?

Я поворачиваюсь к Деклану. Мой сосед по столу всегда приходит в редакцию рано. Он смотрит на меня с неодобрительной гримасой. Его круглые очки сидят низко на носу.

Как и я, Деклан — младший репортер. Он носит на работу кожаную сумку через плечо, а вчера щеголял в вязаном жилете. Думаю, он воображает себя журналистом 40-х годов. Но я надеюсь однажды получить Пулитцеровскую премию, так что, бог свидетель, у нас обоих есть журналистские мечты.

— Помню, — говорю я ему. — Как продвигается твоя статья?

Он поправляет очки.

— Отлично. Я после обеда иду брать интервью у членов церкви.

— Они согласились на твою просьбу?

Он колеблется, но потом вскидывает подбородок.

— Согласятся.

Я улыбаюсь его решимости и принимаюсь открывать свой почтовый ящик. Я начинаю день с чтения всех официальных меморандумов от главного редактора и от исполнительной команды.

Сегодняшний короткий. В нем упоминается приобретение «The New York Globe» компанией «Acture Capital». Это не вмешивающаяся венчурная фирма. Объявление сформулировано красивыми словами, но я читаю его с ощущением падающей в пропасть безнадежности.

Печатные СМИ продаются инвестфондам один за другим. Мы все знаем, как худшие из них обращаются с газетами. Они увольняют сотрудников, взвинчивают цены на подписку и доводят компанию до банкротства.

Деклан прерывает мое утреннее чтение.

— Букер просмотрела черновик статьи о Джонсоне, над которой ты помогала вчера.

— Она?!

Он кивает, но выглядит довольным собой.

— Да.

— Ты видел, как она читала?

— Ага.

— Деклан, — говорю я. — Пожалуйста. Как она выглядела?

Он наконец смягчается и поворачивается ко мне, пожимая плечами.

— Она сказала, что это прилично.

— Прилично, — выдыхаю я. — Правда?

— Да.

Может, это и не много, но «прилично» в терминологии Букер — это практически «отлично». Тара Букер — редактор отдела расследовательской журналистики и мой прямой начальник, хотя обычно она занимается репортерами, у которых нет приставки «младший» перед названием должности.

— Ты получила заявления от семьи жертвы? — спрашивает Деклан.

Я киваю.

— Да. Сегодня буду писать статью.

— Должно получится хорошо, — говорит он. Это самое дружелюбное, что я от него слышала.

Что это? Мой день рождения?

Я выделяю час на свой личный проект. Это история, за которой я слежу месяцами: о бодеге в Куинсе, которую незаконно закрывают из-за растущих цен на аренду. Владельцы пытались обратиться в суд, но из-за отсутствия нужных документов и денег на адвоката, который помог бы с ними, они не прошли даже начальный этап. Так строительная компания, которая хочет их выселить, останется безнаказанной.

История в духе Давида и Голиафа, от которой у меня закипает кровь. Я работаю и в обеденный перерыв, слова льются рекой, и я едва замечаю, как чья-то фигура останавливается у моего стола.

— Одри, — говорит резкий женский голос. — Сделай перерыв.

Я поднимаю взгляд на Букер. Она скрестила руки на персиковой блузке, цвет подчеркивает ее темно-коричневую кожу. Карие глаза, которые обычно пронзают опытных репортеров, встречаются с моими.

— Хорошо, — говорю я. — Я сделаю, как только наберу расшифровку своих интервью.

— Сделай перерыв сейчас, — говорит она тоном, не терпящим возражений. — Мне нужно поговорить с тобой.

— О, — я закрываю крышку рабочего ноутбука и поворачиваюсь на стуле.

— Плохие новости, — говорит она. — Твоя самостоятельная тема приостановлена.

— Простите?

Она склоняет голову, и ее голос звучит напряженно.

— Хотела бы сказать иначе, но таковы новые распоряжения от руководства. «The Globe» купили. Похоже, сверху задают другую тональность.

— Я только что читала об этом… но, это пассивный владелец? Кто-то, кто просто войдет в совет директоров?

— Нет. Руководство сменили. Два дня назад у нас появился новый генеральный директор.

Я откидываюсь на спинку стула. Моя статья пропала. Еще одному Голиафу.

— Почему они сократили мою статью?

— Они о тебе не знают, — говорит Букер. — Но вся самостоятельная работа репортеров приостановлена, пока руководство проводит структурные изменения.

Последние два слова она произносит так, будто у них кислый вкус. В ее глазах тихая паника.

— Это плохо, — предполагаю я.

— Возможно, — соглашается она, и ее откровенность пугает меня больше всего. Букер всегда казалась королевой на троне, опережающей события, раздающей темы в редакции, как полководец своим легионам.

Она вздыхает.

— В любом случае, мы еще долго не узнаем больше. Говорят о сокращении целых отделов, массовых увольнениях, но ничего еще не подтверждено.

— Целых отделов, — повторяю я. — Они ведь не могут так поступить?

— «Acture Capital» купила контрольный пакет акций, — говорит она. — Они могут делать с «Globe» все, что захотят.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но ее взгляд прикован к точке у меня за плечом. Я поворачиваюсь и вижу мужчину, идущего по коридору с коробкой. Из-за края торчит рамка с фотографией.

— О боже, — шепчу я. Его уволили.

— Черт, — говорит Букер. — Это Фил, наш музыкальный обозреватель.

— Они уже увольняют людей?

— Похоже на то. Он проработал здесь десятилетиями, — ее голос звучит так, будто доносится издалека, и она смотрит на дверь, в которой исчез Фил. — У меня для тебя другая работа, Одри.

— Да?

— Это не бог весть что, и я не буду тебе врать, — говорит она. Без дураков, как всегда. — Кому-то нужно взять интервью у нового генерального директора для корпоративной рассылки.

— У человека, ответственного за все это, — говорю я. — Так?

Ее тон суров.

— Да. Заказ на интервью исходит от самого руководства. Что-то о том, чтобы представить генерального директора сотрудникам. Без сомнения, это будет заказная статейка, Одри. Скорее всего, ты поговоришь с помощником. Может, даже получишь заранее записанные ответы.

Я киваю. Это черновая работа, в отличие от моей собственной статьи, но я младший репортер. Я сделаю это. Я сделаю все, любую журналистскую работу, которую мне позволят. Но мне не обязательно должно это нравиться.

— Я займусь этим прямо сейчас, — говорю я.

— Хорошо. Мне сказали, тебя ждут на пятнадцатом этаже.

— Сейчас?

— Сейчас, — мрачно повторяет она, качает головой и уходит. У меня такое чувство, что у нее гораздо больше мыслей о новом руководстве, чем она показывает.

Они уволили Фила. Они сократили мою статью и многие другие, даже не зная, о чем они. Просто остановка всех инициатив, исходящих от сотрудников.

Отделы могут сократить. Целые группы людей, как Фил.

Я хватаю блокнот и направляюсь к лифтам. Может, им и нужна заказная статья, но черта с два я не задам новому генеральному директору хотя бы один вопрос о том, что происходит. Я поднимаюсь на пятнадцатый этаж с бешено колотящимся сердцем. Это то, что я люблю делать. Задавать трудные вопросы, получать настоящие ответы. Но я также встречусь лицом к лицу с тем, кто теперь владеет компанией, в которой я работаю. Осознание этого факта накрывает меня.

Одно неверное слово — и я могу оказаться той, кто собирает свои вещи со стола и уходит. Не то чтобы у меня было много вещей. И если они планируют выпотрошить редакцию, сократить штат «Globe», младшие репортеры будут не в первых рядах на сохранение. Все это — моя работа мечты, начало моей карьеры, может закончиться, даже не успев начаться.

Меня встречает тихий помощник в атриуме. Его зовут Тимоти, согласно табличке на столе. Он исполнительный секретарь на ресепшене.

— Меня зовут Одри Форд, — говорю я. — Я здесь для интервью с новым генеральным директором для корпоративной рассылки?

— Ах, да. Спасибо, что пришли так быстро, — говорит Тимоти. — Мистер Кингсли ждет вас прямо здесь.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать его слова. Я действительно встречусь лицом к лицу с генеральным директором. Никакого бойкого помощника, никаких заранее записанных ответов.

Я прижимаю блокнот к груди, как щит, и иду к закрытой двери. Постучав дважды, я представляюсь.

— Одри Форд из отдела расследований, на интервью!

— Войдите, — раздается голос.

Я толкаю тяжелую дверь и захожу в залитый светом кабинет. У генерального директора лучший кабинет, — думаю я. Как банально.

А потом я понимаю, кто сидит за стеклянным столом.

Рыжеватые волосы зачесаны назад с квадратного лба. В уголке рта прячется улыбка, которая, кажется, всегда готова очаровать. И знакомые золотисто-карие глаза, которые встречаются с моими.

— Картер? — спрашиваю я.