Пейзаж мелькает за окном поезда, миля за милей увеличивая расстояние между мной и моей семьей. Возвращение в город всегда вызывает смешанные чувства. Волнующе, с манящим Нью-Йорком и моей жизнью там. Работой, о которой я мечтала вечность. И грустью, потому что это отказ от моего дома, моего прошлого, моего маленького родного города и улицы, где я провела первые восемнадцать лет жизни. Безопасность и приключения, и вечный баланс между ними.

Сейчас я чувствую это острее, чем много лет до этого.

Прошла неделя с тех пор, как я слышала Картера. Разрушительный разговор в его кабинете прокручивался в моей голове снова и снова. Я пыталась проанализировать каждый угол. Найти точку, где все пошло не так. С ним невозможно было говорить. Он словно отгородился.

И в моей голове единственной мыслью было то, как он скрыл от меня правду. Он не сказал мне, не сказал мне, не сказал мне.

Но за прошедшую неделю эта мысль изменилась, слова перестроились. Я скучаю по нему так сильно, что он как песня под мою собственную мелодию. Я люблю его, люблю, люблю.

И у меня никогда не было шанса сказать ему это.

Разговор с отцом помог, сгладил острые углы моей боли. В конце концов, именно он был настоящей жертвой Уилла К. Дженнера, он и моя мать. Просто деньги, да, но больше всего пострадали его гордость и самооценка.

Может, поэтому мне было так трудно принять, что отец Картера — тот самый человек, который ранил моего папу, лучшего мужчину, которого я знала.

Мы гуляли по лесу за нашим районом, а черный лабрадор моих родителей шуршал листьями рядом.

— Человек — это больше, чем его родители? — спросила я.

Папа ответил сразу:

— Конечно, милая. Ты — больше, чем мы с мамой.

— Но я имею в виду… они — это больше, чем худшие поступки их родителей?

Он рассмеялся.

— Боже, да. К чему все это?

Я сделала глубокий вдох. Подумала, мудро ли это, а потом, отбросив осторожность, доверившись ему так же, как когда он учил меня плавать, кататься на велосипеде, я рассказала ему всю историю.

Я сказала ему, кем был отец Картера.

Папа слушал терпеливо. Он задавал пару осторожных вопросов там и сям, о сроках. Нет, я не встречалась с ним. Никогда, никогда не хочу.

— Бедный парень, — сказал он наконец, когда у меня кончились слова, и мы оба смотрели, как Нибблс усердно роет за пнем. — Я не могу представить, каково это — иметь этого человека в своей жизни постоянно. Быть его сыном… Боже.

— Они практически не общаются, по настоянию Картера.

— Правильное решение, — сказал папа. Он посмотрел на меня с полуулыбкой. — Это выбило тебя из колеи, да?

— Да. Как иначе? Я имею в виду, то, что он сделал, что случилось, я не знаю, если… Как я могла?

Это было полубессвязно в лучшем случае, но улыбка папы стала только глубже. Словно он сразу услышал настоящую проблему.

— Если ты переживаешь за меня, не надо. Этот человек — не его отец. Ты бы не была с ним, если бы был. Меня волнует только то, что он делает тебя счастливой и хорошо к тебе относится.

— Так и было, и так есть. Он просто не сказал мне об этом.

— Ты спрашивала его почему?

— Он закрылся.

Папа хмыкнул и свистнул Нибблса, который почти ушел из виду.

— Думаю, он испугался. Его всю жизнь определяли поступки отца, да? И теперь это снова вмешалось.

— Ты мудрый, — сказала я.

Он рассмеялся.

— Не знаю насчет мудрый, но я повидал жизнь, родная.

— Как ты можешь быть таким… прощающим? Мы никогда много не говорили о том, что случилось за эти годы. Ты пережил это? То, что сделал аферист?

Он помолчал, а когда заговорил снова, голос был тихим.

— Я не скажу тебе, что перестал жалеть об этом, — сказал он. — Не думаю, что когда-нибудь перестану. Но, милая… Уилл Дженнер пришел ко мне ни с чем, кроме цинизма и жадности, замаскированных обаянием. Я встретил его с надеждой. Наивно, возможно. Опрометчиво. То, что он мне продавал, было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным, и если я знаю тебя, ты тоже.

Эти слова застряли горячим камнем под грудной клеткой. Я несу их даже сейчас, день спустя, в поезде, который везет меня обратно в Нью-Йорк.

«Я лучше буду слишком доверчивым, чем слишком циничным». Может, я потеряла это мышление на время, застряв в своей мечте расследовать коррупцию и мошенничество, исправлять несправедливость и раскрывать секреты своей журналистикой.

Слишком доверчивым, чем слишком циничным.

Я не знаю, что будет. Захочет ли Картер вообще со мной разговаривать, сожжен ли тот мост, вернусь ли я к неудачным первым свиданиям и залечиванию разбитого сердца. Но я несу слова отца с собой, как талисман.

Город холоден и пуст, когда я прибываю на вокзал. Я тащу свою слишком тяжелую сумку в метро. Мама настояла на том, чтобы испечь хлеб, целых две буханки, и запихнуть их вместе с моей одеждой.

Я сворачиваю на свою улицу. Знакомое крыльцо манит, и я не могу дождаться, когда рухну на свою слишком маленькую кровать в своей слишком маленькой дыре. Завтра снова на работу, и мысль о том, чтобы видеть Картера издалека, причиняет боль.

Что-то, к чему придется привыкнуть, полагаю.

На моем крыльце сидит фигура. Я замедляю шаг. В городе полно чудаков. Может, просто пройти мимо и вернуться? Нет, это пальто выглядит дорогим… и волосы знакомы.

Картер сидит у моего дома.

Моя сумка выскальзывает из пальцев и с глухим стуком падает на мокрый тротуар.

Картер замечает. Он плавно поднимается со ступенек, выпрямляясь во весь рост. Он вытягивает ногу, словно просидел здесь долго.

— Привет, — шепчу я.

— Привет, мелкая, — тихо говорит он. — Прости, что нападаю вот так. Я уйду, если ты не хочешь меня видеть.

Мои волосы немытые и в низком хвосте, на мне ни капли косметики. Ноги болят, я устала. И я точно ни за что не скажу ему уходить.

— Не надо, — говорю я. — Как долго ты здесь сидишь?

— Слишком долго, — признает он. — Пирс выходил и спрашивал, не хочу ли я подождать наверху, в твоей комнате. Что, кстати, еще одна причина, почему… нет. Неважно.

Медленная улыбка расползается по моему лицу.

— Ты собирался сказать мне установить тот замок, который ты мне купил?

— Нет, — говорит он, выглядя смущенным. — Съехать, на самом деле.

— Сразу в лоб.

Он качает головой.

— Нет. Прости. Я не за этим пришел.

Я сглатываю.

— А зачем?

— Я думал… ты не против, если я приглашу тебя в пиццерию? Поговорить со мной? Пожалуйста, мелкая, позволь мне объясниться.

— Мне дадут неделю на размышление, как в прошлый раз? — спрашиваю я с улыбкой. Тогда, когда он пригласил меня на то почти-свидание, давая достаточно времени, чтобы отказаться, обдумать, насколько мудро, или нет, встречаться с начальником.

Картер засовывает руки в карманы. Так хорошо его видеть, знакомое лицо, острый изгиб челюсти, внезапное колебание в глазах. Он не хочет говорить «да». Но говорит.

— Конечно, — говорит он. — Сколько времени тебе нужно.

— Просто дай мне закинуть сумку наверх, ладно? Я сейчас спущусь.

— Конечно, да. Я подожду.

Мое сердце колотится, когда я врываюсь в свою комнату, и дело не только в том, что я бежала вверх по лестнице. Я быстро расчесываю волосы и меняю верх, прежде чем бежать обратно вниз.

Он там, где я его оставила. Ничего не изменилось, и он больше не та отстраненная, холодная фигура, какой был в своем кабинете. Мы молча идем к ресторану.

— Я нервничаю, — признаюсь я.

— Да. Черт, Одри, я тоже.

— Я не… знала, что ты будешь здесь.

— Мне стоило написать. Я просто как-то начал идти, думая о том, что хочу тебе сказать… и оказался здесь.

— Ты прошел пешком от самого дома?

— Мне нужно было много о чем подумать.

Надежда — хрупкая вещь в моей груди, танцующая под звук его слов.

— Я тоже много думала, — говорю я.

Мы не разговариваем, пока не доходим до ресторана. Может, никто из нас не хочет погружаться в это, пока мы не сядем, или, может, приятно оттянуть это. Продлить время, проведенное в компании друг друга.

Я скучала просто по тому, чтобы быть рядом с ним.

Нам дают столик у входа.

— Как прошло обновление клятв? — спрашиваю я. — Это же было в эти выходные, да?

Он кивает.

— Вернулся сегодня утром. Было мило.

— Мило?

— Мне было трудно сосредоточиться, — признает он. Длинный палец гладит край меню, которое он не читает. — Одри, я…

Официантка прерывает нас. Мы заказываем то же, что и в прошлый раз. Целую пиццу, хотя я не голодна, живот полон нервов и надежды.

— Я скучал по тебе, — тихо говорит он. Золото в его глазах расплавлено, приковано ко мне. — Так сильно. Видеть, как ты выходишь из моего кабинета, было самым ужасным зрелищем.

— Правда? — шепчу я.

Он кивает.

— Я жалею о многом, но больше всего мне жаль, что я заставил тебя думать, будто мне было легко это слышать. Что мне было все равно.

— Ты был таким холодным, — говорю я. — Казалось, ты согласен с тем, что я говорю. Что… расстаться будет проще.

— Может, я так и думал, — говорит он. — Но не так, как ты думаешь. Одри, так долго я… черт, — он проводит рукой по волосам, явно взволнованный. — Было больно слышать, как ты говоришь, что решила, что будет проще просто все закончить.

О.

— Я не понимала.

— Я не показывал, — говорит он. — Вот что я делал годами. Не был честен, когда что-то делает больно. Когда кто-то уходит.

Тут я понимаю. Связь. Для него это глубоко внутри… а я ушла. Не так, конечно. Но это вызвало те же чувства.

— Я должен был попросить тебя остаться, — говорит он. — Сказать, что мы разберемся. Но самое главное, я должен был попросить у тебя прощения.

— За то, что не сказал раньше?

— Да. Боже, да. Я должен был сказать тебе в тот же день, когда узнал, когда он напал на меня, когда мы встретились за кофе. Боже, я был бы в ужасном состоянии. Но я должен был развалиться на части перед тобой, а не прятать это от тебя.

— Я могу справиться с уродливым, — говорю я. — Это отношения.

— Я понимаю это, — Картер тянется через стол и сжимает мою руку в своей, так крепко, что я чувствую острые края его костяшек. — Я люблю тебя, мелкая.

Все замедляется. Вращение Земли, мое дыхание.

— Прости?

— Я люблю тебя, — повторяет он. — И я ужасно боялся тебя потерять.

Я тяжело сглатываю, мой мозг движется сквозь сироп. Он любит меня.

— Я заметила, — говорю я. — Не говорить мне о плане Б для «Globe», о связи твоего отца с моим, настаивать, чтобы у меня был замок на двери…

— Я ненавижу мысль, что однажды ты исчезнешь и не будешь иметь в виду ничего из того, что говорила. Или что я не смогу защитить тебя от того, кто хочет причинить тебе боль, — он качает головой, короткими, резкими движениями. — Уверен, кто-нибудь мог бы это проанализировать до чертиков.

Я дарю ему дразнящую улыбку.

— У «Globe» есть колонка психолога, знаешь.

Он усмехается.

— Боже, как же я тебя люблю. И жалею, что принял сотню других решений. Я должен был рассказать тебе о своем отце. Я должен был доверить тебе эту информацию, а не утаивать ее. Прости, что я с ним в родстве. Если бы я мог это изменить, поверь, я бы сделал.

Я смотрю на его руку, накрывающую мою. Медленно накрываю ее сверху своей второй рукой.

— Честность, — говорю я. — Это должно быть краеугольным камнем в будущем.

— Я буду рассказывать тебе все. Так много, мелкая, что ты попросишь меня заткнуться.

Я смеюсь.

— Не думаю, что когда-нибудь попрошу.

— Попросишь. Вот увидишь, — его свободная рука поднимается под мой подбородок, запрокидывая голову. — Значит ли это, что ты прощаешь меня? Это нормально, если нужно время. Если ты никогда не простишь. То, что я сделал, непростительно.

Я смотрю в эти колеблющиеся, любящие, уязвимые глаза напротив моих. Он никогда не говорил этих слов никому, понимаю я. Это удар по моей душе, отзывающийся в унисон с его душой через стол.

— Не непростительно, — говорю я. — Это не твоя вина, что твой отец сделал то, что сделал, знаешь.

— Я знаю, — отвечает он.

Слишком быстро.

— Это не твоя вина. Ни капли.

— Что ж, ему было недостаточно дела, чтобы оставаться на свободе ради своих детей, — говорит Картер. — Чувствовалось довольно личным.

— Это было отражение его, а не тебя.

Он медленно качает головой, и я знаю, что это разговор на другой раз. Но я не забуду его ответ.

— Прости, — говорит он снова. — Если я буду продолжать говорить это, боюсь, это будет звучать неискренне. Но я знаю, что должен сказать это еще сотню раз, прежде чем хотя бы приближусь к искуплению.

Я качаю головой.

— Нет.

— Найти моего отца — одна из главных целей твоей жизни. Я помню. И я скрыл это от тебя., — он лезет в карман пиджака и достает аккуратно сложенную пачку бумаг. — Вот.

— Что это?

— Боеприпасы, — говорит он.

Я разворачиваю листы. Фотографии его отца. Его тюремный срок. Документы из суда. Списки преступлений, которые он совершил. А под ними — список возможных псевдонимов, которые он использовал. Я вижу имя Картера несколько раз среди них.

— Картер… — шепчу я.

— Разоблачи его, — говорит он. — Используй его как главный пример в своей статье. Мне все равно. Его настоящее имя Марк Фишер.

Слезы наворачиваются на глаза.

— Он твой отец.

— Он перестал им быть давным-давно. Я сменил фамилию на мамину через полгода после того, как он сел в тюрьму.

— Но он отец твоих братьев и сестер. Бывший муж твоей матери. Я не буду этого делать, — я отодвигаю бумаги в сторону и тянусь к нему. Стол достаточно узкий, чтобы я могла это сделать, мои руки ложатся на его лицо. Щетина щекочет кожу. — Картер, — говорю я. — Тебе не нужно искупать его преступления.

Он кивает.

Нам есть о чем поговорить. Но в этот момент осталось сказать только одно.

— Значит, ты меня любишь?

Его губы изгибаются в улыбке, которую я люблю больше всего. Искренней, озаряющей глаза. От нее у меня внутри все порхает.

— Да, — говорит он. — Больше, чем знаю, что с этим делать.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я ему. — Но не волнуйся, у меня есть пара идей.

Его улыбка становится шире.

— Тебе придется мне показать.

Он целует меня дольше, чем прилично в общественном месте. В какой-то момент мы замечаем появление сочащихся моцареллой пицц под нами на столе, но ни один из нас не отреагировал, когда их поставили.

И, сюрприз, сюрприз… это лучшая пицца, которую я когда-либо ела.