Проходит еще одна неделя без сообщений или звонков от Одри. Еще одна неделя, другими словами, чтобы переварить ее гребаные слова. Она использовала «нам, наверное, стоит» и «как насчет того, чтобы мы» так, будто это было какое-то обоюдное решение. Будто она уже все решила, а теперь заставляет меня жить с последствиями.

Сначала я злился на нее за то, что она сосредоточилась на том, что сделал мой отец, хотя это никогда не было моей виной. Как долго я буду расплачиваться за то, что сделал он? Потом я снова злился на отца уже по совершенно новой причине. За то, что он, почти десятилетие спустя, все еще портит мою жизнь и разрушает одну из лучших вещей, что у меня были.

За то, что изменил то, как она на меня смотрит.

И наконец… на себя. Я кручу бренди в бокале и не свожу взгляда с янтарной жидкости, подальше от глаз тех, кто мог бы захотеть поболтать. Теперь я наконец злюсь на себя за то, что позволил ей уйти из того кабинета.

За то, что не боролся.

Но было больно слышать, как она сдается. Слышать боль в ее голосе и все равно видеть, как она принимает это решение. Подводит меня к нему, как школьный консультант. Как будто это даже не стоило спора.

Люди говорят, что любят меня, а потом уходят.

Бренди обжигает горло, я наслаждаюсь каждой мучительной секундой.

— Ты выглядишь счастливым, — раздается голос рядом. Спокойный, собранный, с оттенком озабоченного сарказма. Он использует на мне свой «папин» голос.

Я поворачиваюсь к Тристану.

— Мой бокал пуст.

Он задумчиво кивает и прислоняется к стене рядом со мной. Мы оба смотрим на смешанную группу людей, заполняющих зал. Энтони и Саммер, Сесилия и Виктор, тещи, тети и дяди. Фредди сидит в центре, принимая поздравления. Признаков живота пока нет.

Тристан, должно быть, на седьмом небе. Впервые я немного ненавижу его за это. За ту безусловную любовь, которую она ему дарит.

— Ты смотришь, — тихо говорит он. — Хочешь рассказать мне, о чем думаешь?

К черту. Я отбрасываю гордость.

— Как ты добился, что она тебя полюбила? Не ушла, когда узнала о твоих недостатках?

Уголки губ Тристана дергаются.

— Ты предполагаешь, что у меня есть недостатки, Кингсли.

— Будь со мной откровенен.

Он приподнимает бровь.

— Это из-за Одри и того, что ее здесь нет?

— Я первый задал вопрос.

— Значит, да, — говорит он. — Хорошо. У меня куча недостатков, как и у моей жены, знаешь. У всех они есть. Но если любишь кого-то, это незначительно по сравнению с этим.

— Да, но как она переступила через твои?

— Она тоже меня любит, — говорит он. — По какой-то чертовой причине, я никогда не перестану быть за это благодарным или стараться быть ее достойным. Но почему бы нам не начать с корня проблемы? Сначала расскажи мне, что случилось с Одри.

Я прищуриваюсь на него, но он просто безмятежно смотрит в ответ. Этот человек непоколебимый. Всегда таким был.

Так что я ставлю бокал и поворачиваюсь к нему.

— Ладно. Мой отец — кусок дерьма.

— Не с этого я ожидал, что ты начнешь, — говорит Тристан. — Но продолжай.

Я рассказываю ему всю историю в нескольких сокращенных предложениях. Об отце, о ее семье и о своем собственном решении скрыть это от нее. Произнесенное вслух звучит уродливо, я знаю, даже не признавая этого, что выгляжу не лучшим образом. Ни в какой части этой истории.

— А потом она ушла, — заканчиваю я. — Она решила, что будет проще, если мы просто расстанемся.

Тристан кивает.

— Понимаю. А ты хотел, чтобы она ушла?

— Что? Нет.

— Может, неосознанно, но не чувствовал ли ты себя в безопасности, когда она это сделала? А не когда говорил ей святую правду?

— Правду, — говорю я. — И какую же?

— Что ты ужасно боялся сказать ей правду, потому что подозревал, что она тебя бросит, — говорит он. — Как твой отец. Поэтому ты не сказал, но она узнала, и теперь она все равно тебя бросила. Именно так, как ты тайно и предсказывал. Подтверждает твою теорию, да?

— Пошел ты, — тихо говорю я и вполне серьезно.

Глаза Тристана смягчаются.

— Такие вещи всегда тяжело слышать. Я знаю, Кингсли. Поверь мне. Но судя по выражению твоего лица… ты хочешь ее вернуть.

Я смотрю в окно на падающие листья. Это очаровательный маленький городок. Жаль, что Одри нет здесь, чтобы тоже это увидеть.

— Да, — признаю я. — Больше всего на свете.

— Может, она пришла в твой кабинет, надеясь, что ты убедишь ее остаться, знаешь. Надеясь, что ты скажешь ей, что все будет хорошо? Может, даже надеясь, что ты извинишься?

Я стону.

— Я ничего этого не сделал.

— Нет, — в голосе Тристана слышится легкое колебание, когда он снова говорит, словно знает, что, возможно, переступает границы, но не остановится. — Ты уже защищался, я полагаю. Выстроил стену до небес?

Я закрываю глаза. Идиот, думаю я. Она была прямо здесь, смотрела на меня своими мягкими глазами, просила успокоить, извиниться, бороться. А я был слишком занят, упиваясь собственными чувствами, чтобы что-то заметить.

— Я никогда себе этого не прощу, — говорю я.

— Ну, это немного резко, — говорит Тристан. — Я видел, как вы двое смотрели друг на друга на ужине несколько недель назад. Ты правда думаешь, что уже слишком поздно?

— Лучше бы нет, — говорю я. — Боже, когда я смогу уехать отсюда?

Он смеется.

— Думаю, ты должен остаться хотя бы до конца церемонии.

— К черту церемонию. Они уже женаты.

— Уезжай первым же рейсом завтра утром, — говорит Тристан, кладя руку мне на плечо. — Будь с ней честен в том, почему ты отреагировал именно так. В этом секрет, знаешь. У нас с Фредди. Мы честны, даже когда это ужасно.

— Не мог бы секрет просто заключаться в том, чтобы иметь много-много отличного, офигенного секса? — бормочу я. — Потому что я бы справился.

Тристан снова усмехается, оглядываясь через плечо. Но нас никто не слышит.

— Это тоже помогает, — говорит он мне.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мы наконец все рассаживаемся на улице, в тени дуба с быстро опадающими листьями. Вода в пруду тихо колышется на ветру. Солнечный день, в отличие от вчерашнего дождя. Удачный выбор.

Одри бы это понравилось. Она замечала бы то, на что я не обращаю внимания, например, шелковистость чехлов на стульях или то, как красиво солнечный свет пробивается сквозь листву. Я бы взял ее за руку и смотрел, как Виктор стоит там, ожидая, пока к нему присоединится Сесилия.

Гадая, что бы я чувствовал на его месте. Ожидая, пока женщина рядом со мной пообещает любить меня вечно.

Но ее здесь нет, и это отсутствие, как потерянная конечность, болезнь, боль.

Рядом со мной Саммер, а справа от нее Энтони. Краем глаза я вижу их крепко сцепленные руки.

Их свадьба тоже скоро.

Раньше я закатывал глаза от одержимости своих друзей семейным блаженством. Шутка уже не кажется такой смешной, когда я выбрал бы быть скорее объектом шутки, чем шутником.

Один скрипач начинает играть, мягкий, теплый звук. Все поворачиваются на своих местах, чтобы посмотреть на Сесилию… но я смотрю на Виктора. Он в смокинге, руки расслабленно опущены по бокам. Наблюдает, как его жена идет к нему по проходу.

И под его внешним спокойствием он пылает эмоциями.

Я вижу это в его глазах. Они прикованы к ней. Для него нас здесь могло бы и не быть. Дело даже не в том, что он бы предпочел, чтобы нас не было… ему просто все равно. Потому что он сосредоточен только на ней. Мы не существуем.

Этот человек, с которым я спорил снова и снова. Конкурентный засранец, который любит находить слабости и пользоваться ими, который не видел бизнеса, который нельзя было бы сделать более эффективным, который гораздо больше сторонник увольнений, чем я когда-либо был.

Он стоит здесь, и в его глазах сияет любовь.

Если Виктор Сент-Клер может измениться ради Сесилии и принять уязвимость, то я не могу сделать для Одри меньше. Я буду всем, чего она заслуживает.

Я смотрю, как они обновляют клятвы. Глаза прикованы друг к другу, безмолвный разговор течет под их тихо произносимыми словами. Одри, может, и не моя, но, Боже, я — ее. Потребность поговорить с ней — это костная боль.

Много лет убеждение людей было моей работой. Я использовал свое обаяние в большем количестве случаев, чем хочу вспоминать. Некоторыми я горжусь, многими — нет.

В этот раз все по-другому.

Мне придется быть собой на сто процентов, и даже этого может не хватить. Но я больше не буду убегать.