Одри: Кажется, я нашла подходящий вариант. Посмотри на этот.

Я нажимаю на ссылку с квартирой, которую она прислала. Это пентхаус из четырнадцати комнат на Верхнем Ист-Сайде с ценником в сотни миллионов. Он также чудовищно безвкусный, отделанный мебелью из чистого золота и с безвкуснейшим фонтаном в холле. Я увеличиваю. Да, в центре — херувим.

Вид, правда, отличный.

Картер: Пожалуйста, скажи, что ты рассматриваешь вариант покупки с мебелью.

Одри: О, конечно. Я бы ничего не меняла. Я прекрасно тебя представляю, развалившимся на диване в форме ракушки.

Картер: Голым, да?

Одри: В моем воображении ты всегда голый.

Я откровенно смеюсь над этим. Разговор, как это часто бывает, скатывается в бессмыслицу, и мне это нравится. Прошедшая неделя с Одри — одна из лучших в моей жизни. Она ночевала у меня почти каждую ночь.

Во вторник мы вместе готовили фахитас на моей кухне. С нуля, включая лепешки. Оказалось, она делала это только раз раньше, и к тому времени, как мы закончили, кухня напоминала поле боя, везде была мука. Я в основном сосредоточился на том, чтобы нанести муку на кончик ее вздернутого носа, но все задачи одинаково важны.

Потом мы включили фильм, пока я медленно трахал ее на диване, рукой работая над клитором, пока она не задрожала в моих объятиях от оргазма.

Опять же, все задачи одинаково важны.

В среду нам обоим пришлось работать допоздна из дома. Она сделала нам попкорн и кофе, а под столом я держал руку на ее голом колене. Это было упоительно — насколько это было комфортно, насколько счастливой она меня делала. Это было настоящее счастье, а не мимолетный восторг от выигранной сделки или увиденного в печати своего имени.

Сегодня утром она ушла из моей квартиры раньше меня, стесняясь ехать в моей машине без меня. Как будто боялась, что это будет обузой, а не удовольствием на глубинном, молекулярном уровне, таким же, какое я испытываю, видя ее в одной из моих футболок в постели или чувствуя запах моего шампуня в ее волосах.

Одри: Кстати, удачи на твоей сегодняшней встрече.

Я отвечаю ей в лифте по пути вниз.

Картер: Спасибо. Дай мне знать, как только Букер даст нормальный отзыв о твоей статье, ладно?

Одри: Обещаю. Увидимся вечером.

Картер: Жду не дождусь, мелкая.

Это правда. Большая часть моего времени наяву, проведенная вдали от нее, кажется потраченной впустую. Я киваю Джону в холле, он ухмыляется мне в ответ. Они тоже заметили мою новую девушку, хотя никто из сотрудников здания не упоминал об этом.

Я делаю несколько шагов от здания и замираю.

Он стоит на тротуаре. Волосы седее, чем в последний раз, когда я его видел, морщины на лице стали глубже. Он выглядит представительно, но меньше, чем я помню.

Его глаза прикованы ко мне.

— Картер, — говорит он. — Рад тебя видеть.

Я рассматриваю вариант пойти в другую сторону. Оставить его и прошлое позади, там, где они больше никому не смогут причинить боль.

Но ноги не слушаются.

— Ты здесь, — говорю я. Обвинение делает мой голос мрачным.

— Да. Прости, что вот так нападаю на тебя, сын. Но ты не оставил мне много вариантов.

— Не нападать на человека у его дома — всегда вариант.

Мой отец улыбается, словно мы старые друзья.

— Ты прав. Но мне так хотелось тебя увидеть. Позволишь купить тебе кофе?

Хочется сказать «ни за что». Слова жгут язык. Но я также слышу в голове голос матери и Одри. «Это шанс высказать все, что думаешь».

И шанс сказать ему держаться подальше от меня и моей матери.

— Да. Ладно. Тут есть местечко дальше по улице, — говорю я.

— Это ненадолго, — говорит он, идя рядом. — Я знаю, ты теперь занятой человек. Большая компания и все такое.

Кислый привкус поднимается к горлу.

— Ты читал обо мне?

— Это было одно из моих любимых занятий в тюрьме, — говорит он. — Знаешь, там дают доступ к компьютерам. Я читал все, что публиковали о тебе. Твою первую сделку, и когда ты объединил «Kingsley Investment» с «Acture Capital». Умный ход. Было обидно терять свое имя в названии компании?

Черт бы его побрал.

— Да, — признаю я.

— Так и думал, — он усмехается, голос довольный. — Я знаю своего сына. Но это было необходимо. Дало тебе нужный рычаг. Теперь ты делаешь кучу денег.

Так часто я слышал от него подобные фразы, в детстве считал его самым умным человеком на Земле. Теперь я задаюсь вопросом, понимает ли он вообще большинство из них. Он никогда не интересовался созданием бизнеса.

Только кражей их активов.

— Ты вышел из тюрьмы, — говорю я. Мы дошли до кофейни, я придерживаю для него дверь. Он заходит и стягивает кожаные перчатки. Как долго он прождал у моего здания?

— Да, — говорит он. — Уже шесть месяцев.

— Твоя жена, наверное, рада.

Он бросает на меня проницательный взгляд.

— И да, и нет, — признает он. — Это немного упрощает бракоразводный процесс.

Мы заказываем два кофе, оба черных, и садимся у входа. Я не снимаю пальто, а под столом нога нервно дергается, пытаясь сжечь адреналин, бурлящий во мне. Гнев тяжелый и горячий за ним.

Папа широко улыбается.

— Итак? Как ты поживаешь?

— Ты знаешь, как я поживаю, если следил за новостями, — я делаю глоток кофе. Обжигает. — Зачем ты хотел этой встречи?

Он смотрит в свою чашку. Уголки рта смягчаются, словно он хмурится. Это выражение раскаяния.

Я не верю ему ни на йоту.

— Я сделал много такого, чем не горжусь. Больше, чем ты знаешь, больше, чем я бы упомянул. Но одна из вещей, за которые я себя ненавижу больше всего — это то, что я сделал с твоей матерью и тобой.

— Притворялся, что женат на ней, когда не был, — говорю я. — Притворялся, что работаешь в праздники, когда не работал.

Его, кажется, не удивляет кислота в моем голосе.

— Да. Все это. И за то, что сел в тюрьму, за то, что исчез из твоей жизни. За то, что вообще когда-либо занимался незаконными делами.

— М-гм, — я делаю еще один глубокий глоток кофе. Кажется, это единственное, что сохраняет мне рассудок.

— Я все еще твой отец, даже если все испортил. И я испортил. Но я буду твоим отцом до самой смерти, и я хочу… очень хочу, Картер, получить шанс доказать тебе, что я изменился.

Я смотрю на него в упор. Мне уже не девятнадцать, наивному и зеленому. Даже не двадцать пять, полному надежд.

— Ты никогда не получишь ни цента моих денег, — говорю я. — Я никогда не вложусь в твой стартап, никогда не позвоню влиятельному другу от твоего имени. Понимаешь?

— Да. Боже, да, я не за этим пришел.

— Мне плевать, если ты не за этим пришел сегодня. Но однажды ты подумаешь об этом, если не думал раньше. И я хочу, чтобы ты знал: эта дверь закрыта навсегда. Она, блин, наглухо заварена. Понял?

— Закрытая дверь. Понял, — говорит он, медленно кивая. Выражение его лица не меняется. — Ты прав, что говоришь мне это. Ты умнее, знаешь, чем твои братья и сестры.

Я прищуриваюсь. Это не то русло, в котором я хотел, чтобы шел этот разговор. Да черт, я вообще не хотел этого разговора.

— Они навещали меня в тюрьме, ты знал? Все трое. Они тоже злились, конечно, но позволили мне объясниться. Ты никогда, — папа звучит почти гордо этим фактом, одаривая меня кривой усмешкой. — Мы с тобой одинаковые, Картер.

— Нет. Мы ни капли не похожи.

Он усмехается.

— Думаешь, твоя целеустремленность — совпадение? У тебя мои амбиции, сынок, но у тебя хватило ума делать все законно. Это у тебя от матери.

Я качаю головой.

— Я не хочу это слышать.

Он смотрит на очередь хорошо одетых людей, ждущих у кассы. Все готовы идти на работу.

— Дженни только что вышла замуж. Ты знал? Она ждала, пока я выйду, чтобы я мог провести ее к алтарю.

Не то, что я хочу слышать. Совсем нет. Ярость, смешанная с сочувствием к той, другой семье. Как они могли его простить?

— Они знают обо мне? И о маме?

Папа кивает.

— Я рассказал им все несколько лет назад. Больше никакой лжи, Картер. Ни им, ни тебе. Никогда больше.

— Ты лучший лжец, которого я встречал.

— Я такой, — говорит он. На его лице нет ни стыда, ни сожаления. — Но это того не стоит. Это разрушило мою жизнь и ранило слишком многих, кого я люблю.

Любит. То, на что он никогда не был способен, думаю я, но не говорю.

— Уильям теперь врач. Он на два года старше тебя.

Я ставлю чашку так резко, что стол дребезжит.

— Я не хочу знать.

— Ладно, понял. Всему свое время, — говорит он. — Но им любопытно.

— Ты написал маме, — говорю я, голос, как гранит. Хватит. — Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова с ней связывался.

Папа медленно кивает.

— Я понимаю это. Но у нас с ней были отношения помимо тебя, знаешь. Она могла бы захотеть…

— Тогда ты ждешь, пока она сама свяжется. У нее есть твой номер. Но ты никогда, блин, не будешь ждать у ее квартиры, как сегодня меня. Ты понял? Сделаешь так, и я никогда не заговорю с тобой до самой смерти. И я, блин, серьезно. Ты больше не трогаешь маму.

Он откидывается назад, глаза слегка расширяются. Но кивает.

— Понял, — говорит он. — Ты хорошо к ней относишься.

— Не то, чему я научился у тебя, — я допиваю остатки кофе. Это уже слишком затянулось. — Слушай, я понимаю, ты вышел из тюрьмы и готов собирать осколки своей прошлой жизни. Но мы не сидели и не ждали этого. У меня есть жизнь. У мамы есть жизнь. И нам обоим лучше без тебя.

Папа неподвижен, глаза нечитаемы.

— Хорошо. Я понимаю.

— Ты лгал нам каждый божий день, что был с нами в Нью-Йорке. Если не словами, то поступками, — говорю я. — Я думал, мой отец — блестящий бизнесмен в разъездах. А оказалось, он мошенник, лжец и аферист.

— Я был всем этим, — говорит он. — И отцом. Я всегда дорожил этой ролью больше всего.

— Я не верю тебе, — слово, которое я не добавляю — «пока». Может, однажды и поверю. Но открыться этому человеку снова — это так далеко в будущем, что нужно смотреть в бинокль.

— Спасибо, что поговорил со мной, — говорит папа. — Хочешь, чтобы я…

— Ждал, пока я сам свяжусь.

— Хорошо. Я смогу.

Я встаю, готовый уйти, когда меня осеняет. Уильям и Дженни. Он назвал имена моих сводных брата и сестер, имена, которые я видел только раз в файле детектива и не мог забыть. Уильям, Дженни и Сара.

И я, Картер.

Ужасное подозрение пронзает меня. Я так мало знаю о том, что он делал, когда был в бегах… но ничего хорошего.

— Ты когда-нибудь был в Олриче? Лет десять назад? Должно быть, прямо перед тем, как сесть в тюрьму.

Его брови взлетают вверх, но он кивает.

— Да.

— У стоматолога, — тихо говорю я. Мир под ногами кажется шатким. — Двое детей-подростков. Он доверил тебе свою пенсию и деньги на обучение детей.

Папа на мгновение смотрит в окно.

— Теперь, когда ты упомянул… да. Я встречал их. Он один из многих, перед кем мне нужно искупить вину. У меня тогда была схема для стоматологов. Встретил нескольких в северной части штата.

— Ты мог бы вернуть им деньги.

— Хотел бы, — говорит он. — Но у меня ничего не осталось.

Этому, по крайней мере, я верю. С управлением деньгами у него всегда было ужасно.

Меня тошнит, когда я соединяю детали.

— Уилл К. Дженнер.

— Это был псевдоним, который я использовал в Олриче?

Он даже не помнит. Я киваю, дыхание учащается. Мне хочется ударить его. Хочется плакать. Папа был тем человеком, который разрушил семью Одри, который вогнал ее в студенческие долги, который пронесся ураганом по ее безопасной и любящей домашней жизни с ложью и обманом.

Папа слегка усмехается.

— Это была глупая, самонадеянная привычка. Я называл себя в честь вас, детей. Разные комбинации, знаешь. В том имени был Уилл, от Уильяма, конечно. К от Картера. Дженнер от Дженни.

— Ты, — говорю я ему. — Худший человек, которого я знал.

Он смотрит на меня глазами, в которых нет дна. Они такие же мудрые и древние, как в детстве, когда я думал, что он знает все. Интересно, когда он научился этому трюку.

— Я сидел в тюрьме, Картер, — говорит он. — И знаю, что есть люди гораздо хуже меня.

— Уверен, — говорю я. — Но никто из них не мой отец. Больше не связывайся со мной.

— Картер… — говорит он, но я уже тянусь к двери. Нью-Йоркский воздух холоден и свеж, я делаю глубокие вдохи, идя по улице.

Одри всегда хотела найти человека, который обманул ее отца. Мне становится смешно, безрадостно и безумно, думать, что я нашел его для нее. Но если я скажу ей правду, это может заставить меня потерять ее навсегда.