Статья готова. Пожалуй, даже перезрела. Букер просила первый черновик три дня назад.

— Та штука, над которой ты работала, — сказала она, щелкнув пальцами. — Что это было? Выселения, да?

— Ага, в Куинсе. Строительная компания воплотила это в жизнь.

— Вот именно. Думаю, это может подойти для воскресного выпуска. Чтобы было на моем столе в ближайшее время, хорошо?

Я кивнула, а внутри чуть не потеряла сознание. Воскресный выпуск — самый важный за неделю. Если хочешь, чтобы статью прочитали многие, ее помещают в воскресный выпуск.

Теперь моя статья лежит на столе, распечатанная и готовая. Правки, которые предложил Картер, были хороши. Незначительные, но хорошие. Они сделали ее сильнее. Даже если было трудно вносить их после того вечера.

— Ты закончила, — говорит Деклан рядом. — Давай, просто отправляй.

— Ага. Сделаю.

Он откидывается на спинку стула. Волосы сегодня художественно взлохмачены, но в другую сторону, чем обычно. Выглядит хорошо.

— Она вырезала половину моей и попросила Джонсона добавить это в его тему, — сухо говорит он. — Нельзя относиться к первым статьям, как к сокровищу.

Он прав, конечно. Я тоже это знаю. Когда я была редактором университетской газеты, я принимала бесчисленное множество таких решений. Но ставки были не так высоки. Совсем не так. Я вижу перед собой лица семьи, которую выселяют, их бодегу, метафорический шар для сноса, приближающийся все ближе.

Я хватаю бумаги.

— Ты прав.

— Возьми их за яйца, тигр, — говорит Деклан. Я смотрю на него, и он пожимает плечами смущенно. — В голове звучало лучше.

Я смеюсь.

— Спасибо, в любом случае. Я ценю.

Букер одновременно ведет два разговора. Разбрасывает темы с бешеной скоростью. Когда она поворачивается ко мне, ее глаза горят.

— Зажигалка, — говорит она. — Слава богу. Хочешь сделать мне еще одно одолжение?

Я опускаю статью.

— Конечно.

— Тайрелл заболел, а Джонсон только что сказал мне, что мы должны отложить статью об эпилепсии для сегодняшнего номера. Это значит, что нам не хватает нескольких статей для пятничного выпуска.

— Черт. Что я могу…

— У меня есть две полуготовые статьи в запасе. Они уже одобрены, но им нужен наполнитель, лучшие исследования и проверка всех фактов. Можешь задержаться и сделать это?

— Да, конечно.

— Отлично. Я также думала о твоей статье, это она?

— О, да, она, — я протягиваю документ. — Она длинная, но для воскресного материала может сработать.

Это смелые слова для младшего репортера.

Букер встречает мой взгляд своим проницательным.

— Я просмотрю. Обещаю, что дам ей честный шанс. Ты хороший писатель. Но сейчас я хочу, чтобы ты сосредоточилась на статьях для сегодняшнего вечера. Я пришлю тебе детали по почте.

— Сделаю.

Еще одна поздняя ночь в редакции, значит. Я возвращаюсь к столу с улыбкой.

— Все так хорошо? — спрашивает Деклан.

— Она попросила меня задержаться, — говорю я. Это черная работа, конечно, для младшего репортера. Но это также значит, что она доверяет мне.

Деклан издает неопределенный звук. Ему пришлось задержаться всего несколько дней назад, и он самодовольно жаловался на это весь день.

Работать — хорошо. Работа — это то, что я люблю делать, за что боролась, и это отличный способ отвлечься от других вещей. Например, от владельца газеты, в которой я работаю.

Слова Картера проигрывались в моей голове снова и снова последние несколько дней. Их невозможно забыть, даже если я пыталась посмотреть на ситуацию объективно со всех сторон. Отделить свои эмоции.

Да, он бизнесмен. Он не покупал «Globe» из филантропических побуждений. И да, печатные СМИ борются за выживание. Но мне так хотелось верить ему, когда он объяснял свое видение реорганизации газеты.

И, может, это больнее всего. Не сама правда, а боль от осознания, что мои собственные убеждения всегда были наивными и невозможными.

Один за другим сотрудники покидают редакцию. Взволнованная Букер кивает мне на выходе, говоря, что продолжит работать из дома, после того как заберет сына. Я на связи по почте, говорит она перед уходом, уходя, как воин на битву.

Пустая редакция. Такое случается редко, во время одного из моих пятиминутных перерывов я разминаю ноги, прогуливаясь по пространству. Здесь не шикарно. Просто офис и ряды и ряды столов. Но здесь разразились скандалы. Где «Globe» рисковал всем ради встречи с информатором в семидесятые. Где Айзек Мейсон разоблачил коррумпированных копов в восьмидесятые. Здесь творилась история.

На одной из стен в рамках висят самые важные первые полосы «Globe». Убийство Кеннеди, высадка на Луну, падение Берлинской стены. Тогда у «Globe» были иностранные корреспонденты. Это была другая эпоха.

— Я надеялся, что найду тебя здесь, — раздается голос.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться, но все еще не готова к виду его. Высокий, в костюме, густые волосы зачесаны назад. Он ощущается продолжением меня самой, к которому я больше не могу получить доступ. Словно ссора воздвигла между нами стену. Гнев прошел, осталось только мое разочарование, каким бы иррациональным оно ни было.

— Привет, — говорю я.

Картер склоняет голову.

— Привет. Задерживаешься?

— Двое репортеров заболели и не сдали материал для пятничного выпуска. Букер попросила меня задержаться.

Его голос смягчается.

— И ты не против?

— Вовсе нет, — я тереблю рукав рубашки, не зная, что сказать. Это не первый наш разговор за четыре дня после ужина у Тристана, но сообщения были сухими. «Давай поговорим». «Да, скоро». «Еще несколько дней». «Что ты думаешь?» «Я не знаю, на самом деле».

Картер постукивает пальцами по дешевому ламинату стола.

— Нужна помощь?

Тут есть статьи, которые он мог бы вычитать. Факты, которые нужно проверить.

И разговоры, которые нужно провести.

Поэтому я киваю.

— Да. Не должно занять много времени, если нас двое.

— Хорошо. Просто давай задания, начальник.

Это заставляет меня немного улыбнуться.

— Если ты ждешь, что я буду играть Букер, ты разочаруешься. Я даже не жалкое подобие.

— Пока, — говорит он. — Но время есть.

Он выдвигает стул и присоединяется ко мне за столом. Только мы вдвоем, бок о бок, в комнате, обычно заполненной его сотрудниками. Я стараюсь не позволять этой мысли беспокоить меня.

— Это статьи?

— Да. Букер нужны они в печатном виде к утру, готовые для ее утверждения.

— Понял. Проведи меня по процессу.

Я провожу, он терпеливо слушает, иногда кивая или задавая вопросы. Когда я заканчиваю, он сразу же приступает к проверке фактов.

— Оставлю редактирование текста тебе, — говорит он с кривой улыбкой.

Я скучала по нему эти дни. Скучала по его голосу, шуткам, его умению переворачивать фразы с ног на голову. Может, он чувствует то же самое, потому что следующие сорок пять минут его стул пододвигается все ближе и ближе к моему, пока наши бедра не соприкасаются под столом.

— Статья Джонсона почти готова.

— Готова, — говорит Картер. — Цитата в конце, которую ты добавила, убийственная.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Не знаю. Один из моих университетских профессоров всегда говорил мне быть избирательной, когда отдаешь последнее слово кому-то другому.

— Но использовать цитату ветерана, которого опрашивали ранее? Отличный способ закончить, — Картер качает головой. — С этой статьей ты закончила. Она идеальна.

— Если бы ты был моим редактором, — дразню я, и его лицо озаряется улыбкой.

— Если бы, — соглашается он. Я тянусь к мышке одновременно с ним. Он позволяет мне взять ее, но оставляет свою руку там, касаясь моей.

Он делает глубокий вдох.

— Одри, я хочу извиниться.

Я закрываю глаза.

— Правда?

— Да. Не за свои слова и не за то, что ты их подслушала. А за то, что не был более правдив с тобой с самого начала.

— О.

— Правда в том, что я… ну, я знал, что если признаю, что «Acture» рассматривает возможность продажи «Globe» фонду-стервятнику или разделения его самим, ты бы сбежала от меня. Это подтвердило бы все твои худшие подозрения.

— Возможно, — шепчу я. — Тогда.

— А не сейчас?

Я делаю глубокий вдох.

— Мне трудно понять эту логику. На самом деле, это не так. Я слишком хорошо ее понимаю и жалею об этом. Мне так небезразлична эта газета и индустрия, и я ненавижу, правда ненавижу эти фонды-стервятники. Ты знаешь, что они уже сделали с газетами по всей стране.

— Я знаю, — тихо говорит он.

— Но я также знаю, что ты не разделяешь этого. То есть, ты и твои деловые партнеры — часть этой экосистемы. Вы поддерживаете то, что работает, делаете лучше, а то, что не работает…

Рука Картера накрывает мою.

— Я хочу сохранить «Globe». Я хотел этого с самого начала. Продажа другому хедж-фонду всегда была запасным вариантом, и одним из тех, что помогли убедить моих партнеров, что это хорошая инвестиция.

— Я знаю, — говорю я. И хуже всего то, что это правда. Потому что если не «Acture», то кто-то другой. Кто-то хуже.

— Но я не должен был делать вид, что такого варианта вообще не существует.

Я смотрю на наши руки, его длинные пальцы обхватывают мои. Широкие, с короткими ногтями, рядом с моими миндалевидными.

— Картер… ты мне правда нравишься.

Его рука сжимает мою.

— Не то, что я ожидал услышать, — шепчет он. — Но ты мне тоже правда нравишься.

— Я хочу, чтобы у нас все получилось. Несмотря на наши странные рабочие отношения, несмотря на всю эту историю с «Acture» и «Globe». Но это получится, только если мы будем честны друг с другом, даже в трудных вещах.

Он долго молчит, странный золотистый цвет его глаз серьезнее, чем я когда-либо видела.

— Одри, прошло много времени с тех пор, как я был честен и открыт с кем-то. С тех пор, как доверял кому-то в трудные дни.

— Не знаю, доверяла ли я когда-нибудь, — шепчу я, он криво улыбается. Но я знаю, что он говорит о более глубоких вещах. О том, чтобы не убегать от боли, от споров, от трудностей.

— Но ты была открыта к этому с самого начала. Ты — это ты, мелкая. Всегда, и я восхищаюсь тобой за это, — его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони.

— Ты сделал первый шаг. Пригласил меня на свидание и все такое.

Он усмехается.

— Тогда, когда ты ненавидела свидания.

— Я до сих пор их ненавижу. Первые свидания, то есть.

— Хорошо, что наше первое уже позади.

Я тянусь к нему, обвивая руками его шею.

— Я тоже хочу извиниться.

— За что?

— За то, что осуждала это, — говорю я. — Как ты сказал в машине, ты никогда не скрывал, что здесь, чтобы зарабатывать деньги.

Он смотрит на наши тела, теперь повернутые друг к другу. Голос низкий.

— Но не за счет людей. И никогда за счет твоей привязанности. Мы будем больше говорить об этом впредь.

— Я могла бы говорить с тобой вечно, — признаюсь я. — Никогда не встречала никого, с кем хотелось бы говорить от рассвета до заката.

— Как странно, — говорит он, приближая лицо к моему. — Потому что я чувствую то же самое.

Поцелуй мягкий и нежный, пропитан эмоциями, от которых ноет в груди. Может, эта маленькая ссора была к лучшему… сделала нас сильнее. Я обвиваю руками его шею.

— Я скучала по тебе, — говорю я.

Его руки ложатся на мои бедра.

— Мелкая, каждый день на этой неделе был пыткой.

— Кстати, ты прав.

— М-м-м. Спасибо, — он целует вдоль моей челюсти, медленно, дразня. — В чем?

— Моя квартира — дыра.

Он замирает у моей шеи, тихий смех проходится по нему.

— Ого. Ты уверена, что в своем уме?

— Полностью, — говорю я. Не могу перестать улыбаться. — Она ужасна. Но она моя, и это то, что я могу себе позволить прямо сейчас.

— Пожалуйста, позволь мне помочь тебе найти что-то другое.

— Мы можем поискать, да. Но я бы очень хотела приготовить что-нибудь у тебя на этих выходных. Может, посмотрим еще один фильм?

— Останься у меня сегодня, — говорит он. — Я не погнушаюсь и умолять, знаешь.

— Я ничего не взяла сегодня. У меня нет зубной щетки, чистого белья, или…

— Тогда заедем в супермаркет по пути. Пойдем.

— Мне нужно закончить эту статью!

— Она и так достаточно хороша.

Я смеюсь и откидываюсь назад, вне досягаемости его блуждающих губ.

— Как владелец этой газеты, ты должен стремиться к совершенству.

— Совершенство — враг эффективности, — парирует он. — Если бы я стремился к совершенству, я бы пошел в другую область.

— У тебя на все есть ответ, да?

— На большинство вещей, — говорит он, широко улыбаясь. — Но не на все. Одри Форд, свет моей жизни, не согласишься ли ты пойти со мной домой сегодня вечером?

Я закатываю глаза, но усмехаюсь.

— Да, соглашусь. Но только если ты поможешь мне закончить эту статью.

— Никогда еще не был так предан делу, — говорит он.