День начался хорошо. Даже отлично. Одри отправила мне сообщение с днем рождения в самую полночь, и этот жест заставил меня улыбнуться. Я знаю, она любит рано ложиться спать. Вечность прошла с тех пор, как кто-то делал такое.

Мама звонит во время завтрака и поет. Она делала так каждое утро моего дня рождения сколько я себя помню, даже в студенческие годы, когда я просил ее не делать этого. Я включаю громкую связь в машине по пути на работу и ловлю улыбку Тома на переднем сиденье.

Так что день отличный, в общем и целом. Еще лучше перспектива того, что Одри проведет ночь у меня сегодня. Сначала она идет выпить с коллегами, а я ужинаю с мамой. Не мог и желать лучшей среды, не говоря уже о дне рождения.

Но потом я вижу сообщение на телефоне.

Оно с незнакомого номера. Всего несколько невинных строк, которые падают как пушечное ядро в мой день.

«С днем рождения, сын. Трудно поверить, что уже прошло тридцать три года с тех пор, как ты осчастливил нас с мамой своим появлением. Если захочешь поговорить, по телефону или лично, я здесь. Был бы рад возможности увидеться. Папа».

Главный вопрос, который у меня возникает — как он нашел мой номер. Не чего он хочет, нет, потому что я не дурак. Он хочет денег. Он хочет облапошить меня, как и многих других, пробраться в мою жизнь. И скажет все, что нужно, чтобы добиться этого.

Мое настроение внезапно становится черным. Беспросветная тьма, ночь без солнца. И это тоже бесит. Что он все еще способен злить меня спустя столько лет. Я задвинул его на самое дно сознания не просто так, потому что я, блин, ненавижу чувствовать себя так. Ненавижу вообще что-либо чувствовать по отношению к нему.

Раздается робкий стук в дверь.

— Что? — рявкаю я. Если это снова Уэсли с подобострастной улыбкой, клянусь Богом, я…

— Это Тим, — говорит мой помощник. — Здесь журналистка из отдела расследований на встречу. Она говорит, что было запланировано?

Это должна быть Одри.

Я провожу рукой по волосам, заставляя голос расслабиться. Загоняю его обратно в обаятельные, гладкие манеры, которые оттачивал годами. Даже это — наследие моего отца.

— Впусти!

Дверь открывается, и входит она, с огромной коробкой в руках.

— Файлы, которые вы запросили, — говорит она. Ее глаза многозначительно расширяются. Призывая меня подыграть.

— Точно, — говорю я Тиму. — Спасибо. Передвинь мою следующую встречу на десять минут позже.

— Да, конечно, — говорит он, закрывая за собой дверь.

Я встаю.

— Мелкая?

— С днем рождения, — она усмехается, пересекая пространство ко мне. — Я принесла тебе кое-что.

— Я вижу. Файлы, судя по всему.

Она усмехается и ставит коробку на мой стол. Прямо поверх документов, которые я просматривал.

— Мне потребовалось много скрытности, чтобы принести это тебе. Даже сейчас уверена, что кто-то меня спалит. Спросят, почему я на исполнительном этаже.

— Я тебя прикрою, — говорю я. Это будет легко задним числом добавить в календарь.

Ее улыбка снова вспыхивает.

— Я надеялась на это. Смотри… та-дам! — она снимает верхний кусок картона, открывая крошечную коробочку для пирожных. Внутри один кекс со свечкой. — Он не зажжен. Я планировала, но выключить пожарную сигнализацию было бы не особенно скрытно.

— Верное решение, — я смотрю на кекс и на ее широкую, ожидающую улыбку и тянусь к ней. Она помещается в моих объятиях так, будто всегда там была. Потому что так и есть. Я целую ее крепко, словно могу забыть сообщение в телефоне и чувства, бушующие внутри. Исчезните, говорю я им. Вас здесь нет.

Когда я поднимаю голову, она выглядит ошеломленной.

— Что ж, — шепчет она. — С днем рождения, определенно.

Я усмехаюсь и тянусь за кексом.

— Ты правда принесла это сегодня на работу для меня?

— Я улизнула во время обеда. Пришлось взять огромную сумку, чтобы пронести обратно незаметно от Деклана.

— Деклана?

— Мой сосед по столу, — говорит она. — Ты с ним говорил, помнишь? Он замечает все.

— Да, — я смутно припоминаю долговязого парня в очках. В тот день было много имен.

— Это кекс с морковным вкусом, — говорит она, и выглядит такой гордой собой, что я целую ее снова.

— Ты запомнила?

— Да. Твой любимый вид, — она оглядывается на закрытую дверь кабинета, щеки раскраснелись от волнения. — Боже, чувствую себя так, будто делаю что-то запретное.

Я опираюсь о стол. Она помещается между моих ног, руки останавливаются на моей груди.

— Преступление против человечества, — говорю я. — Навестить мужчину, с которым встречаешься.

— Который также мой начальник, — напоминает она, улыбаясь.

С каждой секундой с ней в руках напряжение уходит из меня.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Просто отправить сообщение было недостаточно, — она поднимается на цыпочки и быстро целует меня в губы. — Могу я спросить о твоем плохом настроении тоже, или это его усугубит?

Я кладу голову ей на макушку.

— Ты заметила?

— Да, — говорит она. — Но ты очень старался это скрыть.

— Ты только что очень помогла.

— М-гм. Я рада, — но Одри не останавливается на этом. Она откидывается назад, волосы слегка растрепаны от моих прикосновений, и встречает мой взгляд. В нем добрая заинтересованность. — Уэсли тебя расстроил?

Я фыркаю.

— Нет. Он кроток, как ягненок.

Она хмурится.

— Правда?

— Да. Нет, дело не в нем. И вообще не в «Globe».

— Тогда в чем? Ты тайно ненавидишь свой день рождения?

— Нет, — я провожу пальцем по ее челюсти и нахожу край нижней губы. Она мягкая, но обманчиво. Под этим есть сила. — Мой отец прислал мне сообщение.

— О?

— Мы не общались много лет, это впервые.

Ее рот приоткрывается под моим пальцем.

— Мне жаль, Картер.

— Жаль, — повторяю я. Возможно, это то, о чем стоит жалеть, но я не могу найти этого чувства. — Есть веская причина, почему мы не общались.

Руки Одри находят воротник моей рубашки, пальцы обхватывают ткань, касаясь моей кожи.

— Хочешь рассказать мне об этом?

Умный ответ — нет. Особенно здесь, в моем кабинете, и особенно когда я едва сдерживаю вспыхнувшее раздражение.

Но, видимо, сегодня я не очень умен.

— Он недавно вышел из тюрьмы.

Глаза Одри расширяются, на ее красивом лице такое потрясение, что я мягко убираю ее руки с рубашки. Вместо этого сжимаю край стола, создавая дистанцию между нами.

— В тюрьме? — говорит она. — Ты никогда не упоминал его раньше. Поэтому?

Я думаю о ее описаниях своей семьи. О стоматологах и хиропрактиках, о брате, за которого она переживает. О вечеринках в честь выхода на пенсию и ванильном мороженом. Насколько иной, должно быть, кажется ей моя история.

— Одна из причин, да. Он нехороший человек, — говорю я. Одри молчит, просто смотрит на меня своими большими глазами. Мои зубы сжимаются. — Он много ездил по делам, когда я был ребенком. Только позже мы с мамой поняли, что у него была другая семья. И что большинство его дел были незаконными.

— О Боже, — тихо говорит Одри.

Я провожу рукой по волосам. Из всего, что я думал делать сегодня, объяснять грязное прошлое отца было в самом низу списка.

— Мы не виделись почти десять лет. Говорили только раз, пока он сидел в тюрьме. А теперь он вышел.

— Он поздравил тебя с днем рождения?

Я фыркаю.

— Ага. Наверное, первый шаг в его гениальном плане вернуть мое расположение.

— Хм, — говорит Одри. В ее глазах беспокойство, на языке еще что-то, но мы не будем вдаваться в подробности здесь. Вместо этого я притягиваю ее ближе и целую.

— Спасибо за кекс, — говорю я ей. — Тебе пора возвращаться вниз до моей следующей встречи.

Ее улыбка становится шире.

— Точно, пора. Придется снова пробираться незаметно.

— Чувствовала себя непослушной, да? Поднимаясь на этот этаж.

— Дико, — она оглядывается через плечо на дверь, но та остается закрытой. — Сначала я планировала другой сюрприз.

— Правда?

Она кивает и тянется к вырезу блузки, оттягивая его вниз, чтобы показать красное кружево лифчика.

— Это комплект, — шепчет она.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Иди, — говорю я.

Она смеется и направляется к двери.

— Увидимся вечером, — говорит она. — И еще раз с днем рождения.

Дверь за ней закрывается, оставляя меня одного в кабинете, но с подарком на столе. С кексом. Я отодвигаю встречу еще на пять минут, чтобы съесть его целиком до их прихода, воспоминание о ее улыбке и красном кружевном лифчике жжет за глазами.

— Нет, — говорю я. — Пожалуйста, скажи мне, что это шутка.

— Это не шутка, — настаивает Одри. Ее волосы прекрасным беспорядком разметались вокруг головы, глаза сияют. — Я целых десять минут думала, что он и есть владелец.

— И ты задавала ему вопросы, как владельцу?

— Да! «Как давно вы владеете этим бизнесом, сэр», — она стонет, но улыбается. — «Как это повлияет на вашу семью, сэр?»

Я смеюсь и кладу руку под голову. Невозможно отвести взгляд от нее, раскинувшейся на моей кровати, голой и смеющейся.

— Когда ты поняла, что говоришь с сыном?

— Унизительно поздно. Он сделал замечание о колледже, я подумала, что это странно, а потом увидела его обувь. Это были такие же кроссовки, какие носит мой брат. К тому времени, как зашел его настоящий отец, человек, которого я пришла интервьюировать, я уже выкрутилась из разговора.

— Очень ловко, — говорю я. — Но как ты могла перепутать двадцатиоднолетнего с сорокапятилетним?

Она поднимает в мою сторону палец.

— О, ты бы тоже перепутал, мой саркастичный друг. У него были усы, он был как минимум твоего роста. Плюс, у них одинаковые имена!

— Он не упомянул «младший», когда представлялся, да?

— Не-а, — говорит она. — Он очень удобно это опустил.

Я могу представить, как молодой парень увидел, что Одри заходит в его магазин, красивая и светящаяся любопытством об их борющейся бодеге, и ухватился за возможность.

Не могу винить парня, на самом деле.

— Ты получила все, что нужно для статьи?

Она кивает и тянется к краю моего одеяла, позволяя ткани скользить сквозь пальцы.

— Да. Я отправлю ее Букер на следующей неделе.

— Нервничаешь?

— Ужасно. Это будет моя первая самостоятельная статья для «Globe», тема, которую я предложила сама, — она зарывается лицом в одеяло. — Она хороша. Я знаю, что хороша. Так почему же я так нервничаю?

— Потому что это важно для тебя. Потому что втайне ты надеешься, что Букер прочтет ее, сочтет тебя гением и повысит до старшего репортера.

Она смеется, звук приглушен.

— Да. Откуда ты знаешь, на что я тайно надеюсь?

— Потому что мы все так делаем, когда начинаем. Думаешь, я не надеялся, что первая компания, с которой я работал, войдет в список Fortune 500?

— Вошла?

— Не вошла, — говорю я с усмешкой. — Она принесла прибыль, но едва-едва, а потом я ее продал. Я весь взмок во время переговоров. Если бы другая инвестиционная фирма не взяла ее, у меня не было запасного плана. Я был должен несколько миллионов и не имел других покупателей.

— Боже, — говорит она. — Как ты справляешься с давлением?

— Привыкаешь. А я не могу представить, как каждый день брать интервью у незнакомцев.

— Ну, это может быть нервным, признаю. Но не каждый день. И большинство людей хотят рассказать свою историю. Мне нужно только запустить мяч, а остальное они доделывают сами, — она опирается головой на руку, глядя на меня так же, как я смотрю на нее. Лучшие вечера — те, что она проводит у меня. Мы все еще мало куда выходим, и я знаю, это потому, что она боится, что кто-то из газеты нас увидит. — Это будет конфликтом интересов, если я попрошу тебя прочитать ее?

— Твою статью?

Она кивает.

— Да, прежде чем отправлять Букер. Хочу, чтобы кто-то еще взглянул, понимаешь.

— Я прочту, — говорю я. — Просто присылай.

— Ты уверен?

Я приподнимаю бровь.

— Да, абсолютно уверен.

Одри улыбается и пододвигается ближе на кровати. Я вижу мягкий изгиб ее груди, декольте, углубленное этим ракурсом. Потрясающий вид становится еще лучше от того, что ее свободная рука движется по моей груди. Она рисует узоры на коже.

— Спасибо, — говорит она.

— Подожди благодарить, пока не увидишь мои заметки.

— Думаешь, их будет много?

Я делаю вид, что обдумываю это.

— Наверное, ни одной, но я не могу позволить тебе думать, что я буду снисходителен, так что мне придется что-то придумать. Отчитать тебя за пропущенную оксфордскую запятую или порекомендовать более сильный синоним.

Ее пальцы играют с волосами у меня на груди.

— У тебя всегда есть замечания, — говорит она. — Особенно насчет моего жилья.

— Они полностью оправданы, когда речь идет о твоих жилищных условиях.

— Значит, принести новый замок в мою квартиру не было бестактностью?

— Было, — говорю я без тени раскаяния. — Но это чтобы бестактные люди не могли войти, знаешь. Включая меня. Ты говорила с арендодателем о том, чтобы установить его на дверь?

— Упоминала, да. Думаю, он сделал вид, что не слышит.

— Скажи ему, что мы займемся установкой. Я могу прислать человека в течение часа, чтобы поставить его на твою дверь.

— Ты слишком много беспокоишься, — говорит она.

— А ты слишком мало, — говорю я.

Она улыбается и смотрит на мою грудь. Пишет свое имя на коже.

— Кое-что случилось как раз вчера, на самом деле.

— Расскажи.

— Я знаю, что ты скажешь.

— Обещаю сказать что-то совершенно другое. Я удивлю тебя, мелкая.

Она вздыхает.

— Я видела крысу на кухне.

— На кухне, — тихо повторяю я. — Значит… рядом с твоей микроволновкой в углу.

Ее ногти впиваются в мою кожу.

— Будь добр. Не у всех нас есть миллионы.

— Но крыса. Ты сказала Пирсу?

— Он ничего не будет с этим делать. Но я купила яд.

Я закрываю глаза. Мысль о ней в таком месте беспокоит меня сильнее, чем я думал. Это, как иголки под кожей — знать, что, прощаясь с ней, она возвращается туда. Живет в доме с двумя практически незнакомыми людьми, даже дверь запереть не может.

— Ты молчишь, — говорит она. — Это хорошо.

— Я очень стараюсь уважать твою независимость и не звучать как мультимиллионер, — говорю я, все еще с закрытыми глазами.

— Отлично!

— И еще я обдумываю, как это будет выглядеть, если я выделю тебе в редакции огромную прибавку к зарплате.

Ее рука шлепает меня по груди.

— Категорически нет.

— Я знаю. Это невозможно. Подумай о кошмаре для отдела кадров, — я печально качаю головой и перехватываю ее руку. — Придется дать прибавку всем.

— Если бы у тебя был на это бюджет, ты бы не проводил все эти выкупы и увольнения, — она качает головой. — Нет, тебе придется просто смириться с тем, что я живу в месте, соответствующем моему бюджету.

— Ты доведешь меня до язвы.

— А ты преувеличиваешь, — она кладет голову мне на грудь, щека теплая. Я тянусь и притягиваю ее плотнее вдоль своего тела, кожа к коже, ее нога между моими.

— Холодно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Ты вырос в Куинсе. У тебя точно не было идеально ухоженного лофта тогда.

— Нет, — говорю я, гладя рукой ее спину. Ее кожа как бархат. — Но у нас не было крыс и на двери точно был замок. Это хороший район. Тебе просто попался худший вариант.

— Хвастаешься, — говорит она. — Твой папа тогда жил с вами?

Моя рука замирает на ее спине, запинается, прежде чем я возобновляю медленные, ритмичные поглаживания.

— Ты сейчас обращаешься со мной как с одним из своих интервьюируемых? Запускаешь мяч и все такое?

Она улыбается, касаясь губами моей кожи.

— Работает?

Прошла неделя с моего дня рождения, с того сообщения, на которое я не ответил. Он больше не пытался связаться.

— Возможно, — признаю я. — Я очень давно не говорил об этой части своей жизни.

— Вы с мамой не говорите об этом?

— Нет, — говорю я. — Мы пытались забыть о его существовании, честно говоря. После того как узнали обо всей лжи.

— О его другой семье?

— И его профессии, — говорю я, слово звучит сарказмом. — Он занимался растратой, уклонением от налогов, выводом денег в офшоры. Не было человека, которым бы он не манипулировал, чтобы получить желаемое. Конечно, когда я был ребенком, я считал его самым крутым. Разъезжает по работе две-три недели в месяц, с портфелем.

Одри издает мягкий, гудящий звук.

— Он был хорошим отцом?

— Когда был дома, да, — неохотно говорю я. — Мы много играли в «Монополию». Это была его любимая игра, по иронии судьбы. Он жил в квартире с моей матерью, и недели, когда он был дома, были как Рождество. Она готовила все его любимые блюда, а мне разрешали не ложиться спать, чтобы смотреть с ним телевизор, — глупость этого заставляет меня покачать головой. — Теперь мы знаем, что он поселил нас вдалеке, чтобы его настоящая семья не заметила.

— Я не могу представить, — шепчет она.

— Я тоже не мог, когда осознал. Хуже всего то, что он не был женат на моей матери официально. Его настоящая жена была его единственной законной женой.

— Но он… притворялся?

— Да. Он попросил приятеля провести церемонию, причем не рукоположенного священника. Мама не знала, пока не приехала полиция после его ареста, — я фыркаю. — Оказалось, это даже хорошо. Их активы были разделены. Один из его худших поступков обернулся одним из лучших.

— У тебя есть… то есть, у него были другие дети?

— Да.

— Значит, у тебя есть…

— Я не думаю о них так, — говорю я. Потом делаю глубокий вдох и заставляю голос смягчиться. — Не могу, на самом деле. Может, когда-нибудь. Но не сейчас. Кроме того, я даже не знаю, знают ли они о нас с мамой.

— Ты знаешь их имена?

Мне требуется много времени, чтобы ответить.

— Да. Несколько лет назад я нанял частного детектива, чтобы узнать все это. Это файл на моем компьютере, но я открывал его только раз.

Две девочки и один мальчик. Женщины теперь, на самом деле, и мужчина. Один старше меня и двое младше. На семейной рождественской открытке, которую нашел детектив, они все сидят перед красивой елкой. Над камином висят пять чулок с их именами. Включая имя моего отца.

Неудивительно, что ему так часто приходилось работать и в праздники. Он проводил их с ними.

— За что он сел в тюрьму?

— За уклонение от уплаты налогов и мошенничество. Уверен, есть еще много, за что не смогли привлечь, но, видимо, они давно шли по его следу. Ему дали пятнадцать лет, он отсидел только десять за примерное поведение, — я качаю головой. — Он обаятельный, мелкая. Мог бы впаять змеиное масло кому угодно.

Она молчит, и я думаю, слышит ли она то же, что и я. Она много раз называла меня обаятельным. Внезапно я ненавижу эту часть себя. Ту, что подражает тому, что я много раз видел у отца: с официантками, таксистами, нашим арендодателем. Эта улыбка, которую я использую, не моя.

Но она спрашивает не об этом.

— Ты скучаешь по нему?

— Нет, — отвечаю я немедленно.

Ее рука гладит мою грудь.

— Картер…

— Не скучаю. Не после того, что он сделал. Не мне, конечно, в основном моей матери. Он… злодей. Патологический лжец. Меня не удивит, если клинически он психопат или социопат.

— Ты бы хотел сказать ему все это?

Я качаю головой.

— Не говори мне, что я должен с ним встретиться, просто чтобы облегчить душу.

— Дай угадаю. Твоя мама уже говорила то же самое?

Она слишком проницательна.

— Да, — признаю я. — Но я не собираюсь. Его нет в моей жизни, тут ему не место.

Мой тон не допускает возражений, потому что если есть место, где ему точно не место, так это в постели с Одри. Я обхватываю рукой ее талию и переворачиваю нас. Она ахает, но это быстро переходит в смех, когда я утыкаюсь лицом в ее шею.

— Ладно, — говорит она прерывисто. — Думаю, этот разговор окончен.

Я целую ее ключицу, грудь, спускаюсь к мягким округлостям. Они идеального размера для моих рук, помещаются в ладони, словно созданы друг для друга.

— Да, — говорю я и наклоняюсь к ее соску. Он розовеет под моим языком. — Пойдем со мной на ужин в эту пятницу.

— Куда мы… о. Боже, — ее голос дрожит, когда я добавляю зубы. Она чувствительна здесь, я это понял, это одно из моих любимых мест. — Куда мы пойдем?

Я позволяю пальцам продолжить дразнить.

— На встречу с моими деловыми партнерами и их девушками. Или супругами, на самом деле.

— Деловыми партнерами? Как… другие члены твоей венчурной фирмы?

Я усмехаюсь ей.

— Да, в «Acture Capital». И тебе нельзя брать интервью ни у кого для записи.

Она улыбается мне в ответ.

— Я не о том думала. Но… как ты меня представишь?

— Как мою девушку, — говорю я.

У нее перехватывает дыхание, на этот раз это не имеет ничего общего с моими руками или губами.

— О, — говорит она. — Мне бы понравилось.

Я приподнимаю бровь.

— Хорошо. Потому что, если бы ты настояла, я мог бы представить тебя как младшего репортера газеты, которой мы совместно владеем, но думаю, это было бы неловко.

Она смеется, в глазах нежное раздражение.

— Нет, я не хочу, чтобы меня так представляли.

— Хорошо. Слишком длинно.

— Мы им не скажем, да? Где я работаю?

— Если не хочешь, — говорю я, приподнимаясь на локте. Я обвожу пальцем вокруг ее соска. — Но, если честно, ни один из них не будет против. Не должны, по крайней мере. Остальные тоже встретили своих партнеров на работе.

— Правда?

— Ага. Возмутительно, на самом деле.

— Вы все ходячие нарушения трудового кодекса.

Я усмехаюсь ей.

— Да. Но один недавно женился, один помолвлен, а третьи скоро обновляют клятвы.

— Я пойду на ужин, — говорит Одри, ее пальцы скользят в мои волосы. — И скажу им всем, что встретила своего парня в баре.

— Будучи на свидании с кем-то другим, — говорю я, цокая языком. — Должно быть, этот твой мужчина особенный.

Ее глаза сияют счастьем.

— Определенно.