Я кручу ручку в руке, прохладный увесистый металл приятно холодит кожу.

— С учетом наших бюджетных ограничений, — бубнит докладчик. — Постепенное увеличение — лучший вариант. Но это будет означать…

Мои мысли снова улетают. На этой конференции это случается часто, и в самое неподходящее время. Во время встреч и панельных дискуссий. Слава богу, мне удалось взять себя в руки ровно настолько, чтобы произнести короткую речь, которую от меня требовали.

Тристан дважды спросил, о чем я думаю, и оба раза я ответил: О ««Globe»». Строго говоря, это лишь наполовину ложь. Одри — сотрудница «Globe», в конце концов.

Мы мало переписывались с тех пор, как я попрощался с ней у ее квартиры. Она выглядела потрясенной, раскрасневшейся, с широко раскрытыми глазами, словно я застал ее врасплох, утопающую в этом огромном пальто. Было больно целовать ее в щеку, а не в губы. Было больно поворачиваться и уходить от нее. Отдавать власть в ее руки.

«Скажи мне, — хотел я спросить. — Как тебе помочь».

Я хотел, чтобы ей было комфортно, прогнать нервы, выведать настоящую причину, по которой свидания ее пугают.

Но я проглотил каждое из этих предательских слов.

Одри хочет всего. Парня, который готовит ей ужин и читает с ней газету по выходным. И она заслуживает всего этого.

И я чувствую, что стою на краю пропасти — желая дать ей это. Желая быть тем мужчиной, к которому она обращается за всем этим, и сомневаясь, что когда-нибудь смогу соответствовать.

Это убьет меня, если я буду не таким, меньшим, чем ей нужно.

Я кручу ручку быстрее.

Что я вообще знаю? О верности и семье, и о том, как быть человеком слова?

Тристан наклоняется ближе.

— Скучаешь?

Я заставляю ручку замереть. Оставляю ее брошенной на столе.

— До смерти, — вру я. Правда в том, что я мог бы быть где угодно и думать о ней сейчас.

О том, не испортил ли я все к чертям, перейдя черту между нами.

Он усмехается. Мы достаточно далеко от выступающих, сидим напротив длинного конференц-стола. Нам обоим, строго говоря, необязательно здесь быть, но было ясно, что организаторы очень хотели видеть здесь две четверти «Acture Capital».

Без сомнения, после этого будет фото с докладчиком.

— «Globe» могла бы выиграть от его теории бюджета, — говорит Тристан. — Если ты сможешь убедить Энтони и Виктора, что ее все еще стоит сохранить.

Я киваю, челюсть сжимается. Еще несколько месяцев, чтобы развернуть корабль в глазах моих партнеров, или они захотят продать ее по частям. Если бы роли поменялись, я, наверное, выступал бы за то же самое.

Но они не поменялись. И я обещал спасти газету.

Я провожу рукой по волосам и снова фокусируюсь на докладчике. Что бы ни случилось с Одри, я знаю одно. Я не могу быть причиной, по которой ее работа мечты провалится.

Когда выступление заканчивается, Тристана и меня вежливо просят, не согласимся ли мы сфотографироваться с докладчиком.

— Для истории, — говорит организатор с искусственным смешком.

Для твоего PR-отдела, думаю я. Но я дарю ему обаятельную улыбку, которую оттачивал годами, ту, что никогда меня не подводит. Ту, которую Одри, кажется, видит насквозь.

— Определенно, момент, который стоит сохранить, — говорю я.

Его улыбка слегка дрогнула. Мой цинизм просочился наружу, и черт возьми, меня всего вывернуло наизнанку.

После этого мы с Тристаном спускаемся на фуршет. Отель уже полон людей, море костюмов и блейзеров. Нас проводят прямо мимо очереди к открытому бару в секцию, где ждут другие ключевые спикеры и инвесторы.

— Ну вот, поехали, — бормочет Тристан рядом. Он всегда был хорош в этом тоже. Мы с ним играли в доброго полицейского с инвесторами, а Энтони и Виктор — в злого.

Мы были командой.

Но, кажется, ни у кого из нас сегодня нет настроения для лишнего обаяния. У Тристана сейчас дела поважнее. Он женился в начале года, и вместе с маленьким сыном его интерес к нетворкингу поугас.

Это отнимает время у тех, кто ему дорог.

Я принимаю бокал бурбона и сажусь. Он обжигает горло.

Каково это? Знать, что дома ждут жена и ребенок. Семья, которая ждет тебя, пазл, где ты — одна из нескольких деталей, идеально подходящих друг другу?

Я представляю, как после этого еду домой к жене. В моем воображении женщина свернулась калачиком на моем диване, укутав колени пледом. Она читает книгу. Может, она даже поднимет на меня теплые глаза, глаза, которые рады, что я дома, глаза, которые не ждут от меня выступления.

Я делаю еще один глубокий глоток бурбона. Мой разум наделил ее чертами Одри, и этот образ нравится мне слишком сильно.

— Мистер Кингсли, — говорит мужчина слева. Он одаривает меня вежливой улыбкой. — Из «Acture Capital», верно?

— Именно так, — говорю я, протягивая свободную руку. — Приятно познакомиться.

— Взаимно. Джейкоб Финч из «Rosen Investing». Мы слышали о вашей покупке «Globe» и внимательно следим за развитием.

Я отгоняю все мысли об Одри. О жизни за пределами этого.

Это то, что я знаю, это то, что я делаю. Я налаживаю связи, я выступаю, я говорю.

— Все верно, — говорю я. — Хотите узнать больше?

Я уже на третьем бурбоне, когда выхожу из VIP-зоны. Она отгорожена жалкой веревочкой, больше для обозначения границы для остальных гостей, чем для безопасности. Когда я начал жить жизнью в отгороженных зонах?

Я нажимаю на ее имя в телефоне. Мы не переписывались три дня. Ни слова, мой телефон молчал в кармане.

Картер: Весело проводишь вечер?

Расскажи мне об этом, думаю я. Расскажи мне о чем угодно, что касается тебя, чтобы я мог представить, что я тоже там.

Когда Тристан объявляет вечер оконченным, я делаю то же самое. Мы пожимаем руки людям, до которых еще не добрались. Наш общий помощник из «Acture» показывает нам усталый большой палец вверх.

— Еще один день, — говорит она.

Тристан разминает шею.

— Я уезжаю завтра после обеда. Картер, ты берешь на себя завтрашний ужин?

— Если под «беру на себя», — говорю я. — Ты имеешь в виду, что я добуду «Acture» тридцать новых потенциальных инвесторов, то да.

Он улыбается.

— Вот это настрой.

— Спокойной ночи.

— Тебе тоже, друг, — он поднимает телефон и слегка встряхивает его. — Надо позвонить Фредди. Мы… ну.

Я приподнимаю бровь, рука замирает на дверной ручке моего номера в отеле.

— Вы что?

Тристан выглядит смущенным, что не вяжется с его обычной компетентностью и спокойствием.

— Мы пока никому не говорим.

— О, — говорю я. А потом до меня доходит смысл его слов. — Боже. Она…?

Он кивает, и смущение исчезает, сменяясь широкой улыбкой.

— Шесть недель.

Я тянусь к его руке, он позволяет мне притянуть его для полуобъятия.

— Черт, друг. Ты станешь отцом двоих детей.

— Да, — он качает головой, все еще улыбаясь. — Не знаю, как я справлюсь.

— У тебя десятилетний опыт отцовства, — говорю я. — Ты будешь великолепен.

Он пожимает плечом.

— С Джошуа все было не так, понимаешь. Моя жена не была беременна, я не был в родильной палате… и у меня не было его, когда он был младенцем. Столько всего может пойти не так.

— Но столько всего может пойти правильно, — говорю я. — Поздравляю, друг. И тебя, и Фредди. Не волнуйся, я все еще сделаю вид, что удивлен, когда вы расскажете всем.

Улыбка Тристана становится еще шире. Он выглядит так, будто светится изнутри от счастья.

— Спасибо. Пойду позвоню. Я, наверное, свожу ее с ума, прося сообщать о самочувствии несколько раз в день.

Я усмехаюсь и киваю в сторону его номера через холл.

— Тогда иди.

— Спасибо. Спокойной ночи, друг.

— Спокойной ночи.

Я закрываю за собой дверь номера и на мгновение прислоняюсь к ней головой. У него будет второй ребенок. Первый с женой, и они вдвоем, втроем, пройдут через это вместе.

Я оглядываю номер. Безликий, бежевый, настолько же пустой, насколько может быть сетевой отель. Кровать огромная и выглядит нетронутой. Я не чувствовал себя одиноким много лет, но вот оно, элегантно оформленное и едкое.

Мой телефон вибрирует в кармане. Это Одри.

Одри: Было нормально. Я, вообще-то, была на свидании. Тот парень, который отменил на прошлой неделе, помнишь?

Черт.

Во рту вкус пепла, приятное послевкусие бурбона давно исчезло. Это ее ответ на мой вопрос, значит? Позволит ли она мне пригласить ее.

Поражение, как яд в крови.

Она готовилась для него. Делала макияж, укладывала волосы. Сидела напротив кого-то, кто ее не знает, не понимает, вела приятную светскую беседу.

На экране появляются три точки, она печатает новое сообщение. Я смотрю на них. Жду приговора.

Они исчезают. Секунда. Две секунды. Потом появляются снова. Она пишет так долго, что я почти жду эссе, и если это будет вежливое «нет, спасибо», я не знаю, что буду делать.

Точки исчезают.

О, черт возьми. Мой палец зависает над кнопкой вызова. Той, которой мы почти не пользовались. Я нажимаю вызов. Одри отвечает после четырех долгих гудков. Может, она смотрит на телефон, как и я, гадая, почему я звоню.

— Картер? — говорит она.

Я закрываю глаза на ее голос.

— Да, это я.

— Все в порядке?

— Настолько хорошо, насколько может быть, — говорю я. — После дня сплошных встреч.

В моем голосе слышна резкость. Я слышу ее и не могу остановиться, не когда думаю о ней и ее свидании. Все еще ищет того мужчину, о котором она мне рассказывала, который будет готовить ей ужин и делить с ней газету.

На другом конце голос Одри смягчается и в то же время становится дразнящим.

— Бедный маленький генеральный директор.

— Кто-то отодвинул для меня стул за ужином.

— Как они посмели?

— Чуть не уволил их на месте, — говорю я. Несколько секунд мы молчим. Напряжение в плечах спадает, хоть немного.

— Ты только что вернулся в номер?

— Да, — говорю я и тянусь ослабить галстук. — А ты только что вернулась домой.

Она молчит мгновение, я слышу шорох на другом конце. Она лежит в постели? Хотел бы я увидеть ее квартиру, чтобы представить, где она сейчас сидит.

— Да, — тихо говорит она.

— Это был тот парень с прошлой недели. Когда мы с тобой вместо этого пошли ужинать.

Я отхожу от двери и иду через номер. Бросаю галстук в сторону чемодана.

— Ясно. Тот, который отменил в последнюю минуту.

Ей требуется время, чтобы ответить.

— Да. Я не… знала, как ответить, когда он в тот вечер предложил перенести, поэтому сказала «да».

Ее голос звучит извиняющимся. Черт, я могу выдержать отказ, но я не вынесу, если она будет ходить вокруг да около.

— И как прошло? — опираюсь руками на стол, гадая, как я усну после этого звонка. — Свидание?

— Было нормально. Не плохо и не хорошо, на самом деле, — говорит она. — По крайней мере, я больше так не нервничаю заранее. Становится… легче.

— Хорошо, — говорю я. — Это хорошо.

— Да. Думаю, это значит, что я буду меньше нервничать, когда пойду с кем-то, кто мне действительно интересен.

Я тянусь к пуговицам рубашки. Мне слишком жарко, кожа горит. Может, это моя гордость сгорает внутри, потому что я в секунде от того, чтобы спросить, думала ли она еще о моем вопросе.

— Отлично, — говорю я.

Еще одна тихая пауза. Мы никогда не молчим так много, но если здесь и есть шутка, которую можно ввернуть, я ее не нахожу. Не могу пробиться к той пикировке, которая сделает все нормальным.

— Он тебя поцеловал?

— Нет, Боже, нет, — говорит она. Мгновенное облегчение накрывает меня. — Мы больше не пойдем на свидание.

— И почему нет?

— Ну, я… — голос звучит смущенно, мягко.

— Одри, — говорю я. — Ты можешь мне сказать.

— Я не хочу больше ходить ни на какие свидания, пока я обдумываю, ну знаешь. То, о чем ты просил подумать? Я пошла с ним только потому, что уже согласилась на перенос.

Что-то ускоряется в груди. Не помню, когда в последний раз нервничал, много лет, но рядом с ней это постоянное чувство. Она в моем ухе, так близко и в то же время безумно далеко.

— Похоже, тебе нужно больше времени, чтобы обдумать это, — говорю я. Голос звучит гладко. Чудо.

— Немного, — признает она. Еще один шорох, и да, она точно лежит. Я вытягиваюсь на отельной кровати и представляю, что она делает то же самое на своей.

— Хочешь обсудить со мной свои мысли? — спрашиваю я, звуча так, будто спрашиваю о погоде, а не о том, позволит ли она мне пригласить ее. — Если нет, ничего страшного.

— Ладно, — говорит она. — Ну… мы с тобой друзья. Странные, может быть, и определенно новые, но друзья. Мне это нравится, мы можем это потерять.

Я закрываю глаза. Она звучит так, будто составила список плюсов и минусов, и мысль об Одри, сидящей и атакующей эту задачу, как историю, которую хочет написать, заставляет меня улыбнуться.

— Можем, да. Но нам может быть еще веселее.

— Верно. Ну, это еще одна проблема. Веселье. В какой-то момент оно закончится, а ты все еще будешь моим начальником.

— Я никогда не вмешаюсь в твою карьеру. Мне следовало яснее это дать понять, Зажигалка. Этого никогда не случится. Ты можешь сделать со мной что угодно, а я не стану.

— Я тебе верю, — говорит она, но в голосе слышится «но». Конечно, слышится. Потому что это ее средство к существованию и ее мечта, кто я такой по сравнению с этим? Слишком много случаев, когда мужчины злоупотребляют своей властью над женщинами на работе.

— Ты можешь сказать «нет», — говорю я. — Или можешь сказать «да», и никаких последствий не будет.

— Я знаю. Картер, я не… я знаю. Но сама мысль все еще пугает. Что, если кто-то на работе узнает?

Я изучил этот вопрос. Это не нарушение политики HR, нигде не упоминается в правилах компании. Но говорить ей об этом, значит признаться, как много я об этом думал, поэтому я молчу.

— Хорошие мысли. Даже отличные. Продолжай думать. Но я хочу, чтобы ты помнила: я не буду руководить «Globe» вечно, — я опускаю руку и кладу ее на ремень брюк. — Можешь обдумывать это долго.

— Надеюсь, мне не потребуется много времени, — говорит она.

Между нами повисает тишина. Она не тяжелая. Я слышу ее дыхание на другом конце провода и думаю, каково было бы чувствовать его на моей груди вместо этого.

Одри снова говорит.

— Картер. Это было бы похоже на прошлую неделю?

— Ты и я, ты имеешь в виду? Да. Думаю, да.

— Нам было весело.

— Нам всегда весело.

На этот раз я слышу улыбку в ее голосе.

— Ты так сильно меня смешишь. Это просто забавно, на самом деле.

— А ты обвиняешь меня в обаянии, — говорю я.

— Ты и правда обаятельный. Совсем не такой, каким я представляла генерального директора, особенно после всех тех изменений, которые ты принес.

Массовые увольнения. О них все еще неприятно думать, даже если они были необходимы. Столько жизней перевернуто.

— Я живу, чтобы удивлять, — говорю я.

— Что ж, ты меня удивляешь, — отвечает она. — Регулярно.

Может, ее слова вдохновляют меня, или это все еще мешающий образ Одри, ужинающей со своим кавалером, с раскрасневшимися от жизни щеками и блестящими глазами, когда она смеется над его гребаными шутками. Но я все равно задаю вопрос.

— Ты хотела, чтобы он поцеловал тебя сегодня?

— Нет, — приходит мягкий ответ. — Не хотела.

— Мы никогда не говорили об этом.

— О чем?

— Об интимности, — говорю я. — О том, какое место она занимает для тебя в отношениях и на свиданиях. С учетом твоих нервов.

Тишина между нами на этот раз кажется пьянящей. Я мог бы взять свои слова обратно. Но я не беру, позволяя им повиснуть в воздухе, мое напряжение, словно иголки под кожей.

Я слышу мягкий щелчок на другом конце и знаю, сам не догадываясь как, что Одри выключила свет в спальне. Погрузила комнату в темноту.

— Это сложно, — говорит она. — Я хочу близости с кем-то. Просто не с ним. И вообще ни с кем из мужчин, с кем была на свиданиях.

— Ужасное невезение, — говорю я.

— Может, или может, дело во мне, — говорит Одри. — Думаю, мне нужно больше, чем просто вежливая светская беседа, чтобы понять, хочу ли я быть… близка с кем-то.

Я улыбаюсь лампе на потолке. Ты и любая женщина, думаю я.

— Это не странно.

— Нет? Но ощущается странным, — на том конце слышно шуршание, и я представляю, как она переворачивается. Подкладывает руку под голову.

— Скажем, ты встретила кого-то, с кем почувствовала связь. Вы пошли на свидание, отлично провели время. Ты узнала, что он читает газету, и не только в цифровом виде.

— Ты помнишь?

— Конечно, — говорю я. Ее критерии для мужчин. — Что бы ты хотела, чтобы он сделал?

Ее голос тихий.

— Поцеловал меня.

— Тебе нравится, когда тебя целуют, — говорю я. Слова обжигают язык, я знаю, что делаю, и знаю, что должен остановиться. Я также с большей вероятностью буду сбит метеоритом или выдвинут в кандидаты в президенты.

Но затем Одри делает шаг дальше.

— Я обожаю, когда меня целуют, — говорит она. — Мне нравится секс, знаешь. Я не хочу, чтобы ты думал, что нет, только потому что у меня нет… опыта в отношениях.

Она сказала «секс», она сама заговорила об этом, мой разум заполняется образами. Не то чтобы я не представлял этого раньше. Как она будет выглядеть подо мной, мои руки по обе стороны от ее лица. Как будут ощущаться мягкие внутренние стороны ее бедер, сжатые вокруг моей головы. Застонет ли она, когда я войду.

— Тебе нравится секс, — повторяю я. Слова посылают мгновенную пульсацию в пах.

— Да, — шепчет она. — А тебе нет?

Банальный разговор. Банальный и абсурдный, моя рука скользит вниз, поглаживая твердеющий контур члена через брюки.

— Одно из моих любимых занятий, — говорю я.

С тобой, правда, это было бы поклонение.

— Думаешь, у нас был бы хороший секс? — спрашивает Одри. Ее голос тихий, но решительный, я каменею за секунду. Это происходит так быстро, что меня на мгновение накрывает дурнота.

Я не могу поверить, что она заговорила о нас и о сексе.

— Картер? — говорит она. — Не обращай внимания.

Как будто я могу.

— Думаю, у нас был бы потрясающий, офигенный секс.

Ее дыхание на том конце провода сбивается, и я закрываю глаза. Представляю ее сидящей напротив меня, наблюдаю, как румянец ползет по щекам.

— Был бы, да, — шепчет она. — Даже если сначала могло бы быть неловко.

Я мрачно усмехаюсь.

— Не будет неловко.

— Часто бывает, в первый раз, — говорит она, я испытываю краткий и жестокий порыв убить каждого мужчину, которому она посвящает это утверждение. Это проходит, и остается только жгучее желание доказать, что она ошибается.

— Может быть. Но не с нами.

— О? — ее голос, ласка в моем ухе. — Что, по-твоему, мы бы делали?

— Если ты хочешь, чтобы я продолжил, я продолжу. Но предупреждаю.

— Подожди, — говорит она. — Дай мне минутку, ладно?

Я не могу поверить, что она не остановила меня. Адреналин и что-то еще, что-то темнее, пульсирует в венах.

Ее голос — шепот в моем ухе, вместе с шорохом ткани.

— Я вернулась.

— Ты только что легла в постель?

— Да, — говорит она. — Это… нормально?

Я провожу рукой по волосам.

— Черт возьми, да, нормально.

— Что ж, я готова, Картер. Расскажи мне, как это было бы.

— Я знаю, что хотел бы сделать, — говорю я. — Если бы ты была здесь со мной на этой конференции. Мы бы пошли ужинать, как на прошлой неделе. Только вдвоем.

— Ты был бы в костюме?

— Тебе нравится, когда я в нем?

Короткая пауза.

— Да. Ты выглядишь красиво.

Я еще толком не начал себя трогать, а уже близок к финишу. Ее слова слишком сладкие. Еще слаще от осознания, что она в постели, что она обдумывает это. Размышляет о нас.

И правда просит меня рассказать, что бы мы делали. Я мог бы сказать ей, что фантазировал об этом, но не хочу, чтобы она сбежала.

— Что ж, тогда. Я буду в костюме. Твои кудри будут распущены, как на прошлой неделе. Мы бы говорили. Я бы сказал тебе, как красиво ты выглядишь, и имел бы это в виду. Я бы поцеловал тебя прямо там, за столом.

— В ресторане?

— Где любой мог бы увидеть, — говорю я. — Я бы не смог себя остановить.

Черт возьми, на прошлой неделе с трудом сдержался, когда провожал ее.

— О, — выдыхает она. — Мы бы целовались долго.

Я усмехаюсь.

— Правда?

— Да. Я обожаю целоваться. Медленно, дразняще… не слишком много языка.

— Ты даешь мне советы, мелкая?

— Может быть, — ее голос звучит смущенно. — Это нормально?

— Я процветаю на критике, — говорю я. — Так что я бы целовал тебя долго. Растягивал бы. Заставил бы умолять о большем.

— Умолять, — повторяет она. — Умолять отвезти меня в отель, ты имеешь в виду?

— Да. Ты бы согласилась?

— Если будешь целовать достаточно хорошо, возможно.

Это мгновенно становится целью.

— Тогда буду. Мы бы вернулись в мой номер в отеле. Сначала все было бы медленно. Я бы налил тебе выпить. Целовал бы твою шею.

Даже если бы мне хотелось сделать все очень, очень быстро. Но, судя по ее словам, у нее давно никого не было. Ей нужно доверие и дружба, и я не могу представить ничего хуже, чем упустить шанс трахнуть Одри как следует из-за собственной спешки.

— Все идет очень медленно, — говорит она.

Я придаю голосу шутливо-строгий тон.

— Разве ты не говорила, что это тебе нравится? Ты критикуешь и мои навыки секса по телефону?

— Значит, вот что у нас, — говорит она. — Странно слышать, как ты это говоришь.

— Мы движемся в этом направлении, по крайней мере, — говорю я. Голос хриплый. — Это плохая замена, но…

— Хорошая подготовка, — говорит она, и я прикусываю язык, чтобы не застонать. Значит, она говорит, что однажды у нас это будет. — Думаю, я бы сняла с тебя рубашку. Прежде чем ты снимешь мою одежду, я имею в виду.

— Разрешается, — говорю я.

— Я бы хотела, чтобы ты медленно расстегнул мое платье. Провел руками по мне. Заставил меня чувствовать…

— Заставил чувствовать что, Одри?

— Себя желанной, — шепчет она.

Я закрываю глаза.

— Я бы смог. Это было бы совсем не трудно.

— О.

— Я бы показал тебе, как сильно я тебя хочу. Сказал бы, как чертовски сильно ты меня заводишь.

— Я бы тебя заводила?

— Ты уже заводишь, — говорю я и прижимаю телефон подбородком, чтобы расстегнуть ремень. Брюки стали неудобно тесными, натянувшись на члене.

— Ты… — говорит Одри, потом прочищает горло. — Ты только что расстегнул ширинку?

— Да. Хотел дать тебе понять, насколько сильно ты меня заводишь.

— Прямо сейчас? Ты возбужден прямо сейчас?

— Я думаю о том, как трахаю тебя, не так ли? В этом номере отеля, если бы ты была здесь.

На том конце слышен прерывистый вздох.

— Я никогда такого не делала раньше.

— Это не сложно, — говорю я. — Ну, одна вещь сложная. Но это просто наш с тобой разговор. Мы делали это много раз раньше.

Ее голос низкий.

— Я бы хотела взять тебя в рот. Прямо там, в номере, после того как ты расстегнешь ширинку.

— О Боже, — я обхватываю рукой освобожденный член, представляя, что мои привычные пальцы — это ее теплый рот, и начинаю медленно поглаживать.

— Ты бы простонал именно так.

— Мне бы пришлось тебя остановить в какой-то момент. Или я бы кончил только от этого.

— Это подходит, — говорит она.

Я перестаю двигать рукой, прикусывая щеку изнутри, чтобы сдержать головокружительное ощущение у основания позвоночника. Она не может говорить о том, как я кончаю ей в рот. Не тогда, когда я в этой фантазии еще даже не раздел ее.

— Зажигалка, — говорю я. — Если ты думаешь, что я не буду поклоняться твоему телу в первый раз, когда мы трахнемся, ты ошибаешься.

— О. Ничего себе.

— Я бы раздел тебя медленно. Целовал бы, спускаясь по твоему телу. Сосал бы твои соски. Черт, я бы делал это тоже очень долго. Засунул бы руку тебе в трусики. Ты была бы мокрая?

— Да. Я… да.

— Ты сейчас мокрая? — на том конце провода тишина, только ее дыхание. Оно тяжелее, чем раньше. Односложный ответ, который я получаю, заставляет мою эрекцию дернуться.

— Да.

— Черт.

— Картер?

— Да, Одри?

— Ты сейчас трогаешь себя. Да?

Я усмехаюсь.

— Да. Хочу, чтобы ты делала то же самое, если хочешь.

— Хорошо. Я… ладно.

— Скажи мне, что ты делаешь.

Ее голос, как бархат, гладкий на моей коже, посылающий мурашки по рукам. Я сжимаю себя сильнее.

— Ты первый, — говорит она.

— Я глажу себя, думая о тебе, — говорю я. — О том, что бы я делал, будь ты здесь, в этой постели со мной. Как невероятно ты бы выглядела, после того как я стянул бы твои трусики по ногам. Как хорошо было бы, когда ты позволила бы мне трахнуть тебя в первый раз.

— В первый раз, — повторяет она. — Было бы много раз?

— Ты сомневаешься?

Ее дыхание учащается.

— Нет. Я могу это представить.

— Можешь, да?

— Ну… я тоже трогаю себя.

— Где? — требую я ответа. Что-то мерцает на периферии зрения, грозя погрузить меня в темноту, я так возбужден. Образы мелькают в голове. В том платье на балу. Дразнящая меня на заднем сиденье машины. Глаза, горящие страстью, когда она отчитывает меня за увольнение коллег.

Очертания ее в том платье. Как она будет смотреться без него?

И самое главное — каково будет иметь ее под собой. Быть внутри нее.

— Я трогаю свой клитор, — говорит она, в голосе едва заметный оттенок смущения. Это усиливает все. Она не делала этого ни с кем. Не делает этого часто. И вот она доверяет это мне.

Я стону, пальцы сжимают член так сильно, что почти больно.

— Вот так. Ноги раздвинула?

— Да. И колени согнула.

— Ты сняла трусики или просто отодвинула их в сторону?

— В сторону, — шепчет она. — Боже, Картер, не верится, что мы это делаем.

— Не думай ни о чем, — говорю я ей. — Просто закрой глаза. Сможешь сделать это для меня?

— М-гм.

— Представь, что это я между твоих ног. Мой язык на твоем клиторе. Я бы прижал тебя к этой отельной кровати и не отпускал, пока ты не начнешь кричать мое имя.

— О Боже.

— Скользни пальцем внутрь. Трахни себя для меня.

Мы молчим несколько долгих мгновений, если молчание — это подходящее слово. Мое дыхание тяжелое, ее — маленькие вздохи. Звук прямо здесь, в моем ухе. Я представляю, как она дышит мне в щеку, пока я вхожу в нее. Ее ноги обвивают меня. Черт, она будет сладкой, и моей, и я бы…

— Картер, — шепчет она. — Я могу кончить.

Она говорит «могу», а не «кончу», что-то сжимается в груди.

— Тогда кончай.

— Ты останешься на линии?

— Лучше умру, чем повешу трубку.

— Говори со мной, — говорит она.

Я более чем счастлив.

— Ты не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как отчаянно я хочу попробовать тебя на вкус. Ты будешь сладкой на моем языке, я знаю. Я так чертовски хочу тебя увидеть. Хочу, чтобы ты была здесь, сейчас. Мой член вот-вот взорвется, я такой твердый, и единственное место, куда я хочу кончить — внутрь тебя. Чувствовать твою сладкую ки…

— О Боже, — ее дыхание на том конце сбивается, сбивается снова, прежде чем она тихо стонет мне в ухо. Долго и протяжно, я не могу выдержать ни секунды дольше. Удовольствие взрывается от позвоночника, вниз по бедрам и через член. Я изливаюсь на живот, двигая рукой сильными толчками.

За закрытыми глазами только звездный свет и Одри.

— Чертов ад, — ругаюсь я.

Она выдыхает смешок.

— Ого.

Моя уставшая правая рука падает на кровать рядом со мной. Я смотрю в потолок, пытаясь и не в силах отдышаться.

— Я так мощно не кончал много лет.

— Ты кончил?

Я смеюсь.

— С силой тысячи солнц, да.

— Мне это нравится, — говорит она, и звучит довольно. Почти гордо. — Я тоже, вообще-то.

— Я заметил. Мне это тоже понравилось.

Я улыбаюсь потолку. Чувствую себя на десять футов выше. На сотню. Интересно, могу ли я спросить ее сейчас, пойдет ли она со мной на свидание, и скажет ли она «да». Если бы она спросила меня о том же, я бы дал ей все.

— Когда ты возвращаешься? В Нью-Йорк?

— Вечером в субботу, — говорю я.

— О. Это хорошо знать, — говорит она. — Картер, я не знаю… что теперь будет? Это сделает все неловким?

— Ты и неловкость, — говорю я. — Нет. Не сделает. Мы с тобой такие же, как и раньше.

— Друзья. И потенциально встречающиеся, — говорит она, а потом хихикает. Это совсем не ее звук, и он заставляет меня улыбнуться. — Боже, не могу поверить, что только что сделала это с тобой. Вино точно помогло.

— Ты пила до этого?

— Да. Немного. Мы ходили в винный бар.

Я закрываю глаза, на этот раз не от удовольствия. Она пила. Неужели я как-то подтолкнул ее к этому? И это гребаное свидание.

— Понятно.

— Спасибо, Картер. Я не… вау. Думаю, после этого я буду спать, как младенец.

— Хорошо. Увидимся, когда я вернусь.

— С нетерпением жду, — говорит она, и застенчивость в ее голосе пронзает меня насквозь. Я не знаю, что думать. Не знаю, что делать. — Спокойной ночи, Картер.

— Спокойной ночи, мелкая.