Это должно было меня расстроить. По всем пунктам Бен был отличным. Музыкант с постоянной работой учителя музыки, хорошо воспитан, не похож на скрытого психопата. Он был симпатичным в той учительской манере, а я всегда была любимицей учителей. В его сообщении об отмене было не меньше трех разных способов извиниться. «Прости», «извини меня» и «мне ужасно неловко».

Но я? Я чувствую только облегчение.

Мне не нужно проходить через очередное изматывающее свидание, где половина моего мозга весь вечер нервничает из-за того, что он думает. Хотела бы я не переживать. Хотела бы я быть как Нина, моя лучшая подруга, которая бросается с метафорических свидальных скал с безрассудной смелостью.

Я написала ей сразу после того, как написала Картеру, и она прислала мне целое эссе в ответ.

Нина: Ты не можешь позволить одной неудаче выбить тебя из колеи. У него может быть уважительная причина. Но я хочу, чтобы ты знала — я так горжусь тобой. На скольких первых свиданиях ты уже была? Кто ты и что ты сделала с Одри??

Она желает добра, и я улыбаюсь двойным вопросительным знакам. Но эти свидания ни к чему не ведут. Я преодолеваю нервы первых свиданий, да, но не более того.

Пятнадцать минут, потраченные на повторный макияж, теперь кажутся пустой тратой времени. Я поднимаю длинные волосы и укладываю их в пучок. Может, мне все равно пойти куда-нибудь? Поужинать одной в ресторане, как уверенная в себе женщина?

Но, ей-богу, я не миллионер.

Поэтому я расслабляюсь и сажусь за кухонный стол. У меня открыты три отдельных блокнота, заполненных моим неразборчивым почерком. Из-за сильного давления на работе я провожу большую часть вечеров за работой над историей о выселенных владельцах магазина и нарушении правил зонирования.

Я нажимаю кнопку воспроизведения на диктофоне и слушаю интервью с владельцем. Мой голос ровный, хотя и немного нервный. Его голос становится все более взволнованным, когда он описывает, как хищническая джентрификация вытесняет их из этого района.

Я начинаю расшифровку.

Владелец только что закончил описывать строительную компанию в очень красочных выражениях, когда звонит мой телефон.

«Картер Кингсли», — сообщает экран.

Мы никогда раньше не говорили по телефону.

— Алло? — отвечаю я.

— Твое свидание все еще отменено?

— Эм, да. Ничего не изменилось с момента моего сообщения.

— Тогда спускайся, я внизу.

Я подхожу к окну.

— Что?

— Я слышал, тебе нужен белый рыцарь.

Я отодвигаю занавеску и выглядываю наружу. К моему изумлению, он говорит правду. Картер стоит снаружи таунхауса Пирса, прислонившись к крыльцу.

— Почему, — спрашиваю я. — На тебе смокинг?

Внизу на улице Картер проводит рукой по плотно облегающему костюму. Он делает его еще более резким, черты лица четкими, фигуру высокой.

— Белым рыцарям нужны доспехи, — говорит он. — До этого я был на мероприятии. Давай, мелкая. Дай мне купить тебе ужин.

Я не могу сдержать улыбку, глядя на него сверху вниз, такого неуместного среди обычно одетых прохожих.

— Ладно. Я спущусь через минуту!

Я натягиваю толстую пуховую куртку и засовываю ноги в кроссовки. Мы будем выглядеть, как самая несочетаемая пара в мире… какой мы и являемся. По крайней мере, это правдивое отражение.

Я закрываю за собой входную дверь.

— Привет.

— Здравствуй, — говорит он. Его губы расплываются в улыбке, когда он оглядывает меня. — Холодно?

— Не знаю, как тебе не холодно. Под смокингом есть термобелье?

Он прижимает руку к груди.

— Джентльмен никогда не раскрывает своих секретов.

Я демонстративно оглядываюсь по сторонам.

— Здесь есть джентльмен?

— Ой, — говорит он. — Голодна?

— Умираю с голоду.

— Отлично. Я знаю одно место, — он кивает в сторону улицы, я иду рядом, засунув руки в карманы. Я не могу перестать улыбаться. Он приехал, просто чтобы потусоваться, да?

При всех причинах, по которым нам не следует дружить, я не могу не хотеть проводить с ним время. Каким-то образом все, что он говорит, интригует. Он мог бы говорить о стиральном порошке или государственном долге и сделать это интересным.

Может, дело в его голосе или оборотах речи.

Может, просто в нем самом.

— Разве ты не сказал, что только что с ужина? — спрашиваю я. — Теперь снова хочешь есть?

— Да, но назвать это ужином — оскорбить само понятие. Единственное, что подавали — крошечные киши.

— Ой, — я смотрю на него, на резкую линию челюсти, безупречный костюм. — Но ты все равно пошел? Что это было?

Он пожимает плечом в элегантном жесте.

— То, на что я согласился давным-давно и не мог отмазаться. Нетворкинг в Британской торговой палате.

— Должно быть, тяжело быть таким популярным. Как ты разбираешь все приглашения?

— Это проблема, — торжественно говорит он. — Моя квартира регулярно ими завалена.

— Бедный богатый бизнесмен.

— Мы угнетенное меньшинство.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ты так и не ответил на мое сообщение о том, как сегодня переполошил всю редакцию.

— Честно?

— Да. Спуститься без предупреждения и объявить, что хочешь познакомиться с отделом поближе? Каждый там думал, что их уволят.

Он молчит мгновение.

— Ну, не ты.

— Не я, — говорю я. — Ну, я не была до конца уверена, но подозревала, что ты пришел не увольнять нас всех. У тебя не было твоего серьезного лица.

— Моего серьезного лица?

— Ну, сейчас это звучит глупо, если произносить вслух, — я натягиваю рукава куртки, чтобы закрыть руки. — Но я видела, как ты выглядел, когда выступал на общем собрании. Сегодня у тебя не было такого выражения, знаешь. Того, когда ты готовишься к ответной реакции.

Мы молча проходим расстояние от одного фонаря до другого.

— Ты наблюдательная, — говорит он.

— Хорошая черта для репортера.

— Уверен так и есть. Значит, сегодня ты, по крайней мере, не испугалась, раз уж можешь читать мои намерения по лицу. Как люди отреагировали после моего ухода?

Я пожимаю плечами.

— Люди не знали, что и думать. Большинство предположило, и, думаю, правильно, хотя дай мне знать, если я ошибаюсь, что это хороший знак. Это так? Значит ли это, что ты рассматриваешь возможность дать отделу больше ресурсов?

— Ты не сдаешься, да?

— Никогда.

Картер не отвечает. Вместо этого он останавливается у ресторана.

— Ты когда-нибудь здесь ела?

Я заглядываю в окна. Место итальянское и безвкусное, с нарисованной фреской Колизея на одной из стен. На столах красные пластиковые скатерти.

— Нет, — говорю я.

Он толкает дверь.

— Пойдем. Здесь лучшая пицца в Куинсе.

Я не двигаюсь сразу. Я смотрю на него, высокого, в отглаженном смокинге, который держит для меня дверь. Из динамиков тихо играет «Volare».

Взгляд Картера спокоен.

— Одри?

Я прохожу мимо него в теплый ресторан. Нас встречает улыбающаяся хозяйка лет пятидесяти и провожает в кабинку в глубине. Ее взгляд задерживается на Картере.

Наверное, гадает, что человек в таком костюме делает в таком месте.

— Ты был здесь раньше? — спрашиваю я.

— Может быть, да, — он пододвигает ко мне меню через стол. — Их кальцоне восхитительны.

Я открываю меню, не читая ни строчки. Как только мне кажется, что я поняла его, он меняется. Но в нашей дружбе нет ничего нормального. Почему я должна ожидать этого от него?

— У них также есть сносное домашнее вино, — говорит он. — Но думаю, пиво — более безопасный выбор.

— О, я больше не пью в твоем присутствии. Я становлюсь слишком… разговорчивой.

— Но это занимательно, когда ты такая.

Я закатываю глаза.

— Господи, уверена. Но я не могу отвечать за то, что говорю.

Губы Картера расплываются в хитрой улыбке.

— Ты помнишь, что говорила мне на балу?

— Я помню все, — говорю я, жар заливает щеки. — И было так много всего, что я даже не уверена, к какому именно неловкому моменту ты делаешь отсылку.

— Ты не была неловкой.

Я смотрю на пиццы в меню. Слишком много, чтобы простой смертный мог разобраться.

— Ты добр, но я определенно была.

— Хм. Одно из них — пищевое отравление на выпускном?

— О Боже. Я действительно призналась в этом, да?

Это был один из самых унизительных моментов в моей жизни — меня вырвало на танцполе. Учителя грозились позвонить моим родителям по поводу распития алкоголя несовершеннолетней.

Было слегка унизительно объяснять им, прижимая руку к животу, что я в жизни не пробовала ни капли, потому что меня никогда не приглашали на частые вечеринки, которые устраивали крутые ребята.

Голос Картера понижается. Он снова успокаивающий, низкий тембр накрывает меня, как бальзам.

— Исландский мальчик был с тобой добр?

— Да. Думаю, втайне он был немного расстроен, что я испортила его американский выпускной, — я усмехаюсь воспоминанию. — Но я сказала ему идти внутрь и веселиться, а он строго заявил, что никогда не бросит больного друга.

— А твои родители? — он тянется, чтобы взять солонку, крутит ее в больших руках. Я никогда особо не смотрела на них раньше, но сейчас смотрю: длинные пальцы ловко двигаются. Тыльную сторону ладоней покрывает легкая растительность. — Расскажи мне о своей семье.

Я улыбаюсь ему, но он смотрит на солонку. Это из-за моего глупого замечания о том, что я его толком не знаю? Мы пытаемся узнать друг друга ближе?

— Ну, мой папа стоматолог, а мама хиропрактик. Кевин на три года младше меня. Он сейчас живет в Бруклине, в арт-коллективе с шестью друзьями.

— У тебя есть брат?

— Да. Мы были лучшими друзьями в детстве. Я немного переживаю за него сейчас, но думаю, он просто ищет свой путь, — я пожимаю плечами, закрывая меню. — Трудно быть молодым и идеалистичным.

Картер приподнимает бровь.

— Говоришь по опыту?

— Ну, не знаю, заметил ли ты, но я, может быть, тоже немного идеалистична.

— Ты? Никогда.

Я ухмыляюсь ему, а он улыбается мне в ответ. Что-то переворачивается в груди. Похоже на взмах крыльев, легкий и воздушный, помогающий взлететь.

— Готовы заказывать? — спрашивает хозяйка. Я отвожу взгляд от золотистых глаз Картера, разрывая магию, и мы делаем заказ. Еду приносят быстро, почти подозрительно, но Картер принимает свою гигантскую пиццу с торжественным «спасибо».

— Лучше, чем миниатюрный киш? — спрашиваю я.

Он режет пиццу сильными, энергичными движениями.

— Мелкая, никогда не богатей. Это все мероприятия и «сэр, не могли бы вы взглянуть на это?» и чертовски маленькая еда. Люди никогда не перестают пытаться выудить у тебя деньги.

Слова задевают мои воспоминания. Я вижу расстроенное лицо отца, глубочайшее разочарование в себе после того, как человек в костюме пронесся по его жизни с медовыми обещаниями. Все деньги на мое обучение, исчезли. Деньги брата, исчезли. Сбережения всей жизни исчезли.

— Не обязательно быть богатым, чтобы тебя обманывали, — говорю я.

— Нет, ты права, — говорит Картер, в его голосе слышен оттенок горечи. — Неудачный выбор слов.

Я качаю головой.

— Нет, уверена, ты более вероятная мишень. Люди всегда предлагают тебе инвестиционные схемы, да?

— Да. Девяносто девять процентов из них — полная чушь.

— Этим ты и занимаешься как венчурный капиталист, да? Находишь тот один процент, который стоит твоего времени? Как «Globe»?

Он откусывает кусок пиццы и медленно жует, глядя на меня.

— Это вторая часть интервью для корпоративной рассылки? — спрашивает он. — Получил много запросов на продолжение.

Он фыркает, тянется к пиву. Все обманчиво нормально, но я не могу смотреть на него, не видя хорошо сидящий костюм, густые волосы, зачесанные от лица, которое, надо признать, необычайно красиво.

Я пожимаю плечами.

— Ну, ты завораживаешь. Ты для меня загадка, знаешь. Я до сих пор наполовину уверена, что однажды ты выдернешь ковер у меня из-под ног и скажешь: «Что, ты правда думала, что мы друзья? Я владелец компании, в которой ты работаешь!»

Картер кивает, словно это вполне вероятно.

— И буду при этом зловеще смеяться?

— Да. И крутить усы.

Он проводит рукой по линии челюсти, по вечерней щетине. Это делает его восхитительно мужественным.

— Я могу отрастить для тебя.

— Это и будет знаком, — говорю я. — Если однажды я приду на работу и увижу тебя с усами, это будет означать, что ты решил, что я ниже тебя. Никакого больше общения.

Его губы дергаются.

— Буду иметь в виду. Но не задерживай дыхание.

— Не буду. Мне скорее нравится переписываться с тобой, — говорю я, откусывая кусок пиццы, чтобы избежать его взгляда. Это чувствуется как уязвимое признание. Озвучить эту странную связь между нами, эту… не-вещь, которая является вещью сама по себе. Чувствуется безопаснее держать это в серой зоне.

— Мне тоже нравится говорить с тобой, — говорит он. Голос звучит грубее обычного. Не гладкая, культурная обходительность.

Мне больше нравится эта версия.

Мы едим в тишине несколько минут, тяжесть нашего взаимного признания оседает между нами. Как песок, опускающийся на дно озера, укрепляя его дно.

Он делает еще один глубокий глоток пива и встречает мой взгляд.

— Ты наконец расскажешь мне, почему свидания так тебя пугают? Значит, дело не в исландском мальчике, но в ком-то другом, да? Скажи кто, и я прикажу его убить.

Я разражаюсь смехом и вынуждена положить кусок пиццы. Уголок рта Картера дергается в полуулыбке, глаза блестят. Ему нравится меня смешить. От этого знания в груди теплеет.

— Это не был кто-то конкретный, — говорю я.

Он приподнимает бровь.

— Одри.

— Правда, нет, — я провожу рукой по кудрям. Румянец ползет по шее. — Я не была особо… популярной в старшей школе. А в колледже все время проводила за учебой или в университетской газете. Я была редактором один семестр, знаешь.

— И газета тогда была лучшей?

Я пожимаю плечами, но мне нравилось быть у руля. Судя по выражению его глаз, он тоже это знает. Забавно, как мне никогда не приходится скрывать свои амбиции рядом с ним.

— Работала, как часы, — говорю я. — Но я еще и подрабатывала в университетской крендельной.

— В крендельной?

Я прочищаю горло.

— Желаете крендельки с соусом? У нас есть чеддер, карри и барбекю, а для сладкого: карамель, кленовый сироп или шоколад.

Картер усмехается.

— Ты до сих пор это помнишь?

— Буду помнить до самой смерти, — говорю я. — Боже, я съела их столько, что хватит на всю жизнь.

— Ты сама оплачивала учебу?

Я снова смотрю на свою пиццу.

— Частично, да.

И если это был не самый большой позор моего отца. Я лишь пару раз упоминала о своих студенческих кредитах дома, прежде чем боль в его глазах стала невыносимой. Я ненавидела видеть, как он себя корит.

— Впечатляет, — говорит Картер. — Но все это оставляло мало времени для свиданий?

Я прикусываю щеку изнутри.

— У меня никогда не было парня.

Его руки медленно опускаются на тарелку, кусок пиццы забыт.

— Никогда?

— Нет. Ничего… подтвержденного. Я и на свиданиях толком не была. До этого года.

Картер смотрит на меня долгий, молчаливый миг. Он осуждает? Я знаю выводы, которые делают люди. Те, что не соответствуют действительности, но все равно жалят.

— Это чертов позор, Одри.

— Ты назвал меня Одри, — шепчу я.

— Мне стыдно за свой пол, — говорит он. — Как, черт возьми, ни один из студентов тебя не отхватил? Кто-нибудь из газеты?

Я провожу рукой по затылку.

— Ну, моя единственная интрижка в колледже была с парнем из газеты.

— А. Вот оно, большое скандальное признание. Давай. Насколько он был ужасен и какой у него номер социального страхования? Я могу отправить группу SEAL, и через четыре часа у тебя будет правосудие. Десять, если он за границей.

Я смеюсь, качая головой.

— Нет, нет, ничего такого. Все было хорошо. Просто не традиционно. Мы никуда не ходили вместе. Мне никогда не приходилось танцевать этот неловкий танец первого свидания, где вы оба притворяетесь кем-то другим.

— Для этого есть простое решение, — говорит он. — Перестань притворяться.

Я закатываю глаза.

— Что, просто быть собой с самого начала?

— Да. Ты была собой со мной с первой минуты нашего знакомства, и я все еще здесь.

— Ну, я и не пыталась тебя впечатлить.

Он приподнимает бровь.

— И все же впечатлила. Возможно, тебе и не нужно притворяться, мелкая.

Я дарю ему дразнящую улыбку.

— Если я перестану притворяться, тебе тоже придется.

— Я никогда не притворяюсь, — говорит он.

— Я не убеждена. Ты самый большой обольститель, которого я встречала. Ты был собой на Балу Репортеров со своей спутницей? Или с блондинкой, с которой я тебя видела в ночь нашего знакомства?

Картер откидывается на спинку сиденья и окидывает меня оценивающим взглядом.

— Ты была внимательна.

— Конечно. Я знаю немного миллиардеров-венчурных капиталистов-генеральных директоров.

— Я знаю слишком много, — отвечает он.

— Но разве ты не согласишься, что носишь маску?

Он молчит еще мгновение.

— Может, и ношу, — говорит он, потянувшись за пивом.

— Понимаю, что это, вероятно, безопаснее для тебя в некоторых случаях, — признаю я. — Со всеми этими людьми, пытающимися тебя обмануть. Если бы они только могли видеть тебя сейчас, поедающим пиццу за двенадцать долларов в обшарпанном ресторане в Куинсе.

— Они бы никогда не перестали звонить, — говорит он.

— Итак, мы проанализировали меня. Я хочу знать то же самое о тебе. Чем занимаются твои родители?

Уголок его рта кривится в полуулыбке.

— Моя мама учительница. Она работает в начальной школе совсем рядом.

— Так вот почему ты вырос в Куинсе?

— Да. Мы жили всего в нескольких кварталах отсюда.

— Обычное детство?

— Достаточно обычное, — говорит он. — Никаких мини-кишей, если ты об этом.

— Мини-киши никому не нужны, — говорю я. — Итак, у тебя тоже есть брат или сестра, которые отвечают на твои сообщения от случая к случаю?

— Не совсем, — говорит он.

— Не совсем? Разве это не вопрос «да» или «нет»?

Его рот кривится в очередной улыбке, но эта кажется более отрепетированной.

— Не совсем, — повторяет он, голос гладкий.

Я смеюсь.

— Загадочно. Уважаю это.

— В основном были только мы с мамой, — говорит он. — Она до сих пор живет в этом районе, кстати.

Я складываю два и два.

— Ты был в этом ресторане много раз, да?

— Каждую вторую пятницу, как часы, — говорит он с усмешкой.

— Вот почему хозяйка тебя узнала!

Он смотрит на женщину, занятую тем, что провожает новых гостей к столику.

— Фиона. Она узнала меня, но, думаю, не совсем уверена, кто я.

— Ого.

Он одаривает меня ровным взглядом.

— Я обычный человек, знаешь. Даже если я начальник твоего начальника.

— Я начинаю это осознавать, да.

— У меня к тебе вопрос, — говорит он. — Ты всегда знала, что хочешь быть журналистом? Вся эта работа, колледж, газета… что натолкнуло тебя на этот путь?

Я медленно жую, растягивая паузу. Настоящий ответ сложный, но не обязательно давать длинный.

— Мне всегда нравилось писать, — говорю я. — Но мне всегда был интересен и мир вокруг. Мой отец каждый день читает «Globe». По воскресеньям он растягивает это на полдня. Я сидела рядом и расспрашивала о статьях. Это казалось чем-то волшебным. Истории, информация, горячие мнения. Казалось, весь мир помещается в этих тонких страницах.

Я качаю головой, улыбаясь.

— Знаю, это звучит фантастично. Но я выросла и узнала, что у историй есть сила. Они могут мобилизовать. Они могут вдохновлять, популяризовать. Они могут изменить жизнь человека, бизнес человека. Некоторые огромны, как истории разоблачителей. Другие меньше. Стройка остановлена из-за петиции.

— Идеалистично, — тихо говорит Картер. — И юно.

Я улыбаюсь ему, слегка смущенно.

— Да. Там есть еще многое, я знаю. Политика. Реклама. Пропаганда. Но лучшее в журналистике — это люди и перемены. Для меня это всегда будет магией.

— Я поражен, что ты сидишь здесь со мной, — говорит он. — Когда я тот, кто пускает шар для боулинга по газете, которую ты любишь.

Я снова смотрю на свою пиццу.

— Верно, я люблю ее. Но она борется за выживание. Уже много лет, как и все печатные СМИ. Твои изменения иногда трудно проглотить. Но я знаю, ты делаешь это, потому что искренне хочешь спасти эту газету.

— Да, — ровно говорит он. — И я не сомневаюсь, что ты поможешь мне это сделать.

— Верно. Ты говорил, у тебя запланированы некоторые изменения, да?

Оставшееся время мы говорим о «Globe». Все еще подшучивая, потому что, кажется, я не могу перестать рядом с ним, он смешит меня чаще, чем следовало бы. Но мы говорим о будущем газеты и цифрах, предварительном плане увеличить ресурсы, доступные для следственной группы.

И крылья птицы в моей груди бьются сильнее.

Он настаивает на том, чтобы заплатить по счету, а я настаиваю на раздельном, пока он наконец не вздыхает и не кладет свою большую руку на мою. Он прижимает мою карту к столу и протягивает свою к терминалу.

— Тогда в следующий раз, — говорю я.

Он делает вид, что не слышит.

— Спасибо, — говорит Картер Фионе, когда мы выходим. — Все так же вкусно, как всегда.

Ее лицо озаряется улыбкой.

— О, я так рада, — говорит она. — Передавай привет маме, хорошо?

— Обязательно.

Мы медленно бредем к моей квартире. Я сытая, мне тепло и радостно. Я еще и нервничаю. Немного. Не как на настоящем свидании. Но щекотно внутри от предвкушения.

— Знаешь, — говорит Картер, голос гладкий. — Жаль, что я не пошел на Бал Репортеров с тобой.

Это щекотание усиливается.

— Но закончили мы его вместе, по крайней мере, — говорю я. — Ты правда отослал свою спутницу?

— Будешь меня пилить, если я скажу «да»?

Я смотрю на тротуар.

— Наверное, должна, но… Что ты ей сказал?

— Мы договорились за несколько недель, — говорит он. — Я не хотел отменять в последнюю минуту, поэтому мы пошли.

— Ясно. Это мило с твоей стороны. Но что ты сказал ей на балу?

— Она, кажется, была даже рада. Думаю, она ожидала мероприятия, где средний возраст не сорок пять. Поблагодарила меня.

Мы останавливаемся у крыльца моего дома. Я поворачиваюсь к нему, вынужденная, как всегда, смотреть вверх и вверх, чтобы встретить его взгляд. В них колебание и что-то еще, взгляд, от которого у меня загорается живот.

— Что ты ей сказал? — снова спрашиваю я.

Уголок его рта дергается в полуулыбке. Он тянется и зажимает прядь моих волос между пальцами.

Я не могу дышать.

— Я сказал ей, — говорит он. — Что приехал кто-то очень особенный.

— О.

Мы молчим на тротуаре, глядя друг на друга.

— Спасибо, что составил мне компанию сегодня вечером, — бормочу я. — Было очень мило с твоей стороны приехать сюда из самого центра после ужина.

— Пожалуйста, — говорит он. — Ты нервничала сегодня?

— Нет, — Только сейчас, думаю я. Я нервничаю сейчас. — С чего бы?

Он снова улыбается. На этот раз меньше, и что-то в этом заставляет мое сердце болеть.

— Мы с тобой были на свидании, Зажигалка.

Воздух застревает в горле.

— Правда?

— Да, — говорит он. — Хорошо провела время?

Я киваю.

— Отличная еда. Отличная… компания.

Рука Картера скользит с моих волос на щеку. Длинные пальцы порхают по коже, ложась на мою челюсть. Приподнимая мое лицо.

Я не думала, что я ему так нравлюсь. Я не думала…

А потом я вообще не могу думать, потому что его золотистые глаза горят, глядя на меня.

— Рад, что тебе было весело, — говорит он. — Но я не собираюсь прямо сейчас приглашать тебя снова.

О.

— Хорошо? — шепчу я.

Он улыбается.

— Я знаю, как ты относишься к свиданиям, поэтому хочу, чтобы ты подумала об этом. Обдумай, позволишь ли ты мне пригласить тебя. Сможешь?

— Да. То есть, да. Смогу.

— Отлично, — затем он наклоняет голову, я закрываю глаза, сердце колотится. Но он лишь прижимается губами к моей щеке. Шершавое ощущение его щетины на моей коже посылает дрожь по всему телу, до самых пальцев ног. — И, Одри? — говорит он. — Тот парень, который отменил свидание — идиот.

— Да. Конечно.

Картер выпрямляется во весь рост. Его улыбка самоуверенная, полная довольства собой. Каждый дюйм того мужчины, которого я встретила в баре несколько недель назад.

— Меня не будет в городе несколько дней. Думай об этом, пока я не вернусь, — повторяет он. — Позволишь ли ты мне пригласить тебя по-настоящему.

Я киваю, не находя слов, и смотрю, как он исчезает в темноте улицы. Трудно представить, что я буду думать о чем-то другом.