Пройдя с администратором к гостиничному телефону, я снял тяжелую эбонитовую трубку.

— Товарищ Брежнев, это Яковлев! — голос конструктора, пробивающийся сквозь легкий треск телефонных помех, звучал очень воодушевленно. — Докладываю: производственники на Первом авиазаводе героическими усилиями выполнили задание партии. Два новых прототипа И-17 полностью собраны. Машины серьезно доработаны и готовы к полетам. Первый экземпляр тоже отремонтирован!

Вот черт! Тут только я вспомнил недавний разговор со Сталиным. Его указание было совершенно недвусмысленно: новейший истребитель необходимо продемонстрировать руководству страны на ближайшем большом авиационном празднике.

— Александр Сергеевич, напомните, когда у нас День Воздушного Флота в Тушино? — быстро спросил я, торопливо ища карандаш.

— Восемнадцатого августа, Леонид Ильич! Буквально на днях.

Вот тебе раз. Времени оставалось в обрез!

— Понял вас. Сворачиваю текущие дела в округе, — решительно ответил я. — Немедленно выезжаю в Москву. Буду на месте, чтобы лично проконтролировать показ самолета.

Положив трубку на рычаги аппарата, я невольно улыбнулся. Это был тот самый редкий и счастливый случай, когда государственное поручение высочайшей важности идеально совпало с моим личным желанием поскорее вернуться к семье. За эти дни я очень соскучился и по дочери, и по жене. Теперь у меня появился шанс их повидать!

Поезд лязгнул буферами и замер у перрона Киевского вокзала. Едва я спустился по ступенькам вагона, как из толпы встречающих вынырнул Яковлев. Под глазами Александра Сергеевича залегли глубокие тени от хронического недосыпа, но взгляд горел неподдельным азартом.

— Леонид Ильич! — он крепко пожал мне руку, даже не пытаясь скрыть радость. — Дождаться не мог. Первый завод сработал как часы. Собрали два новых прототипа, а первую, поврежденную машину, полностью восстановили.

— И как результаты испытаний?

Яковлев аж засветился от гордости.

— Пятьсот десять! А на мерном километре выжали все пятьсот четырнадцать километров в час.

— На том же самом моторе? — я искренне удивился, пока мы шли к ожидающей служебной машине.

— В том-то и дело! — Яковлев нырнул вслед за мной на заднее сиденье и хлопнул дверцей. Автомобиль плавно тронулся. — Выжали исключительно за счет культуры производства. Вылизали поверхности до зеркального блеска. Зашпаклевали каждую заклепку, залили лаком все швы, капоты подогнали так, что лезвие бритвы не просунешь. Аэродинамика резко улучшилась. Но главное — мы точно знали, где именно нужно «вылизывать».

Он щелкнул замками своего портфеля, достал тонкую картонную папку без надписей и протянул ее мне.

— Операция увенчалась успехом, — вполголоса добавил конструктор, покосившись на затылок водителя.

Я раскрыл папку. Внутри лежали плотные листы с графиками продувок и таблицами аэродинамического сопротивления на английском языке. Американская труба НАКА. Глядя на столбцы цифр, я мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Рискованная ставка сыграла на сто процентов. В прошлом году мне удалось лично встретиться с Александром Прокофьевым-Северским и договориться о негласном сотрудничестве. Знаменитый русский эмигрант и авиаконструктор имел доступ к передовой исследовательской базе США, которой в Союзе пока просто не существовало. Переданные им графики сэкономили заводу месяцы слепых поисков.

Остаток пути по московским улицам мы обсуждали мелкие технические детали, а окончательный разговор состоялся уже в моем рабочем кабинете. Спрятав американскую папку в личный сейф, я сел за стол.

— С полировкой и обшивкой ясно. Что по нашим перспективным наработкам? Впрыск водо-этаноловой смеси, радиатор по принципу Мередита?

Лицо Яковлева посерьезнело.

— Леонид Ильич, работаем! Чудес в инженерном деле не бывает. Реактивные выхлопные патрубки и система впрыска сейчас крутятся на испытательных стендах. Компоновку нового радиатора пересчитываем, ищем оптимальные сечения. Работа идет круглосуточно, но ставить сырые, недоведенные узлы на машины перед показом товарищу Сталину я категорически отказался. Риск отказа слишком велик!

— Абсолютно правильное решение, — кивнул я. — Нам сейчас нужна стабильно летающая машина. Готовьте истребители к параду! Александр Сергеевич, вы свободны.

Конструктор попрощался и энергично вышел из кабинета. Я запер сейф, навел порядок на столе и сказал дежурному секретарю, что на сегодня меня больше нет. Дела могли подождать. Впереди оставалось два дня до праздника в Тушино, и я собирался провести их на даче, с семьей.

Служебный автомобиль плавно затормозил у деревянных ворот дачного участка. Едва стих гул мотора, как навалилась непривычная, оглушающая тишина подмосковного леса, нарушаемая лишь легким шумом ветра в кронах вековых сосен. После раскаленного киевского асфальта, штабной суеты и вокзальной сутолоки здесь все казалось тихим и умиротворенным. Даже воздух, пахший смолой и нагретой землей, казался каким-то вкусным.

Хлопнула дверца машины. С крыльца, радостно топоча сандалиями по доскам, навстречу бросилась Галя.

— Папа плиехал!

Я подхватил дочку на руки, зарывшись лицом в ее светлую макушку. Следом на крыльцо вышла Лида. Она улыбалась, на ходу вытирая руки о передник — видимо, хлопотала на кухне.

— Лёня! А мы тебя только к сентябрю ждали, — она подошла и крепко обняла меня, прижавшись щекой к плечу. — Как же я соскучилась!

Спустя полчаса мы сидели на просторной открытой веранде. На столе тихо попыхивал пузатый самовар, в плетеных креслах было удивительно уютно. Галя возилась на ступенях с деревянной лошадкой, а я с наслаждением пил горячий чай, чувствуя, как медленно отпускает напряжение последних недель.

Лида выглядела отдохнувшей и посвежевшей. Она с воодушевлением рассказывала о дачном быте, о долгих прогулках по лесу и о том, как здесь спокойно по сравнению с гудящей столицей.

— А ты надолго вырвался? — спросила она, подливая мне заварку. — Вроде бы ваши учения еще не скоро.

— На пару дней, по делам службы, — я отставил чашку. — Послезавтра, восемнадцатого августа, в Тушино будет грандиозный праздник — День Воздушного Флота. Мне поручено проконтролировать показ новой техники. Сталин будет присутствовать, так что ответственность — сама понимаешь!

При упоминании Тушино Лида заметно оживилась.

— Вот здорово! Об этом празднике вся Москва гудит! Соседки по даче и отдыхающие в санатории только и говорят, что про дирижабли и какие-то небывалые самолеты, — она чуть наклонилась ко мне, тихонько коснулась плеча своей ладонью. — Лёнь, возьми нас с Галей, а? Мы тоже хотим поехать!

Я вопросительно поднял брови.

— Думаешь? Там же будет столпотворение, пыль, жара, десятки тысяч людей…

— Ну и что? — мягко перебила жена. — Во-первых, нам безумно интересно посмотреть. А во-вторых… мы тебя и так почти не видим. Хоть побудем все вместе в твой законный выходной.

Посмотрев на Лиду, потом на дочку, увлеченно расчесывающую гриву своей игрушке, я решил — да почему бы и нет? Спорить не хотелось совершенно. Да и не было причин отказывать. А главное — мне и самому хотелось побыть с семьей.

— Хорошо, уговорила, — я улыбнулся и сжал ее пальцы. — Поедем вместе. Я выпишу на вас специальные гостевые пропуска, чтобы не пришлось толкаться в общей толпе. Будете смотреть парад с хорошей, удобной трибуны.

Глаза Лиды радостно блеснули. Впереди у нас оставалось два безмятежных дачных дня, а затем нас ждал главный авиационный праздник страны.

Утро восемнадцатого августа выдалось ясным и безоблачным. Наш служебный автомобиль медленно продвигался по Волоколамскому шоссе, которое по мере приближения к Тушино всё больше напоминало полноводную реку. Дорога превратилась в сплошной людской поток. Вдоль обочин, поднимая пыль, шли нарядные москвичи. Нас то и дело обгоняли переполненные рейсовые автобусы и грузовики, в кузовах которых, прямо на деревянных скамейках под натянутыми тентами, сидели радостные люди.

Лида, почти прильнув к стеклу, с искренним удивлением разглядывала это великое переселение.

— Лёня, ты только посмотри, сколько народа идет! — пораженно произнесла она. — Вся Москва, наверное, опустела!

Я и сам с интересом смотрел по сторонам. Скорость движения упала настолько, что мы оказались в самой настоящей автомобильной пробке. Никогда бы не подумал, что в столице тридцатых годов вообще найдется достаточно машин, чтобы закупорить широкое загородное шоссе! В плотном потоке между неуклюжими грузовиками то и дело мелькали сверкающие лаком элегантные легковушки. На крыльях многих из них трепетали маленькие разноцветные флажки. Дипломатический корпус ехал на праздник в полном составе — иностранные атташе и послы не могли упустить случая лично оценить достижения советской авиации.

Благодаря спецпропуску наш водитель благополучно миновал дальние кордоны милиции и высадил нас совсем недалеко от гостевых трибун. Едва мы покинули салон машины, как нас накрыло волной праздничного многоголосья. Над огромным зеленым полем из репродукторов гремели бравурные марши, смешиваясь с гулом десятков тысяч голосов.

Прямо под открытым небом выстроились длинные ряды деревянных буфетов. Пахло теплой пылью, нагретой травой и свежей выпечкой. Продавщицы в белоснежных накрахмаленных фартуках споро отпускали румяные сдобные булки и горячие пирожки. Из сифонов с вкусным шипением разливали золотистое ситро. Галя вертела во все стороны светлой головкой, тыкала пальчиком и лепетала:

— Это хосю. И это хосю!

Пока Лида покупала дочке лимонад и угощения, я огляделся. Высоко в пронзительно-синем небе, над празднично гудящей толпой, величественно и абсолютно неподвижно застыли серебристые туши дирижаблей. Эти гигантские небесные киты словно наблюдали за суетой свысока, одним своим присутствием задавая масштаб торжества. Воздух над аэродромом казался густым от всеобщего предвкушения — до начала главного парада страны оставались считанные минуты. Я легко подхватил Галю на руки, Лида взяла меня под руку, и мы не спеша направились к своим местам на трибуне.

Мы удобно устроились на гостевой трибуне. Ровно в полдень праздник начался. Под восторженный гул десятков тысяч голосов в небо плавно поднялись гигантские привязные аэростаты. К их корзинам были прикреплены огромные портреты Сталина, Ворошилова, Кагановича и других членов Политбюро. Толпа встретила их появление оглушительной овацией.

Затем воздушное пространство над аэродромом заполнил вибрирующий гул сотен моторов. Самолеты шли над полем безупречно ровными строями. Они выстраивались в воздухе ромбами, складывались в гигантскую пятиконечную звезду и даже образовывали буквы. Лида с восхищением показывала Гале на пролетающие армады. Следом протарахтели стайки странных аппаратов, похожих на неуклюжих стрекоз с большими верхними винтами — автожиры заставили публику изумленно ахнуть. За ними чинно прошли легкие АИР-6.

Мы столкнулись у пропускных пунктов, когда я вел Лиду и Галю к трибунам. Александр Сергеевич, одетый в свой лучший костюм, нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поправляя галстук. Заметив меня, он бросился навстречу.

— Леонид Ильич! — скороговоркой выпалил он, блестя от волнения глазами. — Машины полностью готовы. Чкалов в кабине, ждем зеленой ракеты.

— Отлично. А вы сами откуда наблюдать планируете? — поинтересовался я, отводя его чуть в сторону от людского потока.

— Да вот, выписал пропуск на центральную гостевую, — Яковлев махнул рукой в сторону забитых народом деревянных рядов. — Сяду повыше, чтобы глиссаду лучше разглядеть…

— Не пойдет, — я покачал головой и, взяв конструктора за локоть, решительно развернул его в сторону оцепленной чекистами главной правительственной ложи. — Александр Сергеевич, вы сегодня не простой зритель. Вы — главный конструктор новейшего истребителя.

Яковлев непонимающе моргнул.

— Отправляйтесь прямо к Иосифу Виссарионовичу, — веско произнес я. — Будете лично давать пояснения по ходу полета.

— К… к товарищу Сталину? Прямо в ложу? — конструктор смешался, на мгновение потеряв дар речи.

На его лице проступила целая гамма эмоций: секундный испуг мгновенно сменился жгучей, плохо скрываемой профессиональной гордостью. Щеки авиаконструктора пошли красными пятнами, он невольно расправил плечи, но тут же замялся:

— Но у меня нет туда особого пропуска, Леонид Ильич… Охрана не пустит.

— Охрану я предупрежу. Назовёте фамилию, вас пропустят, — я ободряюще хлопнул его по плечу. — Когда ваши соколы выйдут из пике, Хозяин должен лично от вас услышать про аэродинамику, про двигатели и достигнутую скорость. Давайте, не тушуйтесь, Александр Сергеевич. Смело идите наверх. Ваше место сегодня там.

Яковлев ушел, а я остался с семьей. Тем временем в небе разыгрался настоящий учебный воздушный бой. Юркие бипланы И-5 и новые И-15 крутили бочки, закладывали невероятные виражи, делали мертвые петли и иммельманы. Публика, завороженная этой каруселью, восторженно кричала, аплодировала, махала летчикам платками. Галочка, сидевшая у меня на коленях, восторженно тыкала пальчиком в небо, позабыв про надкушенный пряник.

— Лёня, ты только посмотри, что делают! — Лида, стараясь перекричать гул толпы, придвинулась ближе ко мне. — Словно ласточки в небе, крутятся, гоняются друг за другом! Разве можно такую верткую машину вообще сбить в настоящем бою?

Поудобнее перехватив дочку, я улыбнулся жене.

— Пилоты показывают настоящие чудеса выучки, Лидочка, — ответил я, наклонившись к самому ее уху. — И самолеты эти по-своему очень красивы. Два крыла дают им превосходную маневренность. Но в будущей войне победит не тот, кто крутит самые красивые петли.

— А кто же? — удивленно спросила она, не отрывая взгляда от воздушного боя.

— Тот, кто быстрее догонит и стремительнее ударит, — я кивнул на пролетающую стайку бипланов. — Скорость станет важнее маневра. Эпоха этих романтичных тихоходных машин, увы, уходит навсегда.

И словно в подтверждение моих слов, внезапно привычный прерывистый стрекот звездообразных моторов потонул в совершенно ином звуке. Это был тяжелый, ровный и низкий вой рядных двигателей «Испано-Сюиза», выведенных на максимальные обороты. Я невольно напрягся в тревоге. Все должно пройти без сучка и задоринки. Получится ли?

Из облаков в крутом пике вывалились три стремительных силуэта. Три И-17, вылизанные на заводе до зеркального блеска, безупречно вышли из пикирования и на бреющем полете пронеслись над самыми трибунами. Контраст оказался ошеломляющим. Новые гладкие, остроносые монопланы визуально шли раза в полтора быстрее всего, что публика видела в небе до этой минуты. Они прошили пространство над полем, оставив за собой лишь рев растревоженного воздуха.

Трибуны на секунду онемели от неожиданности, а затем взорвались неистовым криком восторга, заглушившим даже удаляющийся шум моторов.

— Лёня! Что это за молнии? — потрясенно выдохнула Лида, пытаясь разглядеть быстро тающие вдали точки.

— Наше будущее, Лида, — ответил я, чувствуя глубокое удовлетворение от проделанной работы.

Показ удался в полной мере. Я ни секунды не сомневался, что прямо сейчас в правительственной ложе товарищ Сталин благосклонно кивает, слушая торопливые и гордые пояснения Яковлева.

На следующее утро Яковлев появился в моем кабинете буквально сияя. Хроническая усталость в глазах сменилась триумфальным блеском.

— Леонид Ильич, докладываю: полный успех! — с порога заявил конструктор. — Товарищу Сталину машина очень понравилась.

— Присаживайтесь. Давайте подробности, Александр Сергеевич!

— Иосиф Виссарионович наблюдал за проходом в бинокль, не отрываясь. А когда они сели, сразу велел пригласить Чкалова в ложу. Валерий Павлович докладывал лично. Сталин его подробно расспрашивал о поведении машины на предельных скоростях. Чкалов ответил прямо: самолет в управлении легкий, доступен пилоту средней квалификации, скорость превосходная. По его словам, это идеальная машина для вертикального маневра и настоящего боя.

Отлично! Сталин очень прислушивается к мнению Чкалова. Оценка лучшего летчика страны в присутствии вождя дорогого стоила.

Однако Яковлев вдруг замялся. Его радостная улыбка слегка померкла.

— Леонид Ильич… Я вот что хотел обсудить в связи с испытаниями. Давайте найдем другого пилота-испытателя.

Я вопросительно поднял бровь.

— Чем вас не устраивает Чкалов?

— Слишком он рискованно летает, — с явной досадой ответил конструктор. — Вы же помните аварию с первым прототипом? Я абсолютно уверен, что это произошло исключительно из-за его лихачества. Машину тогда чуть не угробили. Нам нужен летчик с более осторожным подходом, который будет скрупулезно выполнять полетное задание, а не полагаться на интуицию и цирковые рефлексы.

Это оказалось неожиданно. Тут есть о чем подумать!

Да, Чкалов тогда повредил шасси на посадке. Но ведь именно благодаря тому, что он гонял машину в хвост и в гриву на запредельных углах, мы вовремя выявили опаснейшую проблему с поплавковым карбюратором. В реальном бою заглохший мотор стоил бы строевому летчику жизни. Валерий Павлович делал ровно то, что должен делать настоящий испытатель — искал предел прочности техники.

Но давить на главного конструктора я не стал. Тандем создателя самолета и его шеф-пилота должен работать без трений, на полном доверии.

— Хорошо, Александр Сергеевич, — ровным голосом ответил я. — Ищите кандидатуры на замену. Я тоже поспрашиваю по своей линии, посмотрим, кто есть в резерве у военных.

— Договорились! — Яковлев снова оживился, словно сбросив тяжелый камень с плеч. — И еще одна важнейшая новость. Вчера товарищ Сталин сказал, что он нашел нам пушку на самолет!

Я искренне удивился. Найти готовую, надежную авиапушку, которую можно было бы установить в развал блоков цилиндров нашего мотора, было задачей не из легких.

— И чья же это конструкция?

— Товарища Шпитального! — с гордостью сообщил Яковлев. — Его конструкторское бюро сейчас делает полноценную пушку на основе крупнокалиберного пулемета ШВАК. Калибр двадцать миллиметров. Товарищ Сталин сказал, что они обещают невероятную скорострельность и высокую степень унификации производства.

Яковлев продолжал что-то увлеченно рассказывать про вес секундного залпа, но я его уже почти не слышал.

Пушка ШВАК.

Черт побери… Борис Шпитальный, пользуясь безграничным доверием вождя, в очередной раз протаскивал откровенно порочную конструкцию. Сложная, капризная, невероятно дорогая в производстве пушка с откровенно слабым снарядом, сделанным на базе гильзы от крупнокалиберного пулемета. Баллистика у нее будет посредственной, а фугасное действие снаряда — смехотворным.

И что делать? На горизонте маячит еще один откровенно вредный для РККА вид вооружения, за который в будущей войне придется расплачиваться кровью летчиков!

Едва за Яковлевым закрылась дверь, я снял трубку внутреннего телефона. Настроение, еще полчаса назад бывшее приподнятым, здорово испортилось.

— Устинова ко мне. Срочно.

Дмитрий Федорович появился в кабинете быстро, на ходу одергивая форенч. По моему лицу он сразу понял, что разговор предстоит тяжелый.

— Присаживайся, — я кивнул на стул. — Объясни мне, Дмитрий Федорович, как так вышло, что Борис Шпитальный влез со своей пушкой в конструкцию нашего истребителя, а мы с тобой узнаем об этом постфактум от Яковлева?

Устинов тяжело вздохнул и развел руками. Оправдываться он не любил, но сейчас ситуация была откровенно скверной.

— Леонид Ильич, вы же прекрасно знаете статус Бориса Гавриловича. У него независимый, прямой доступ к товарищу Сталину. Как только в его конструкторском бюро сообразили, что крупнокалиберный пулемет можно перестволить и превратить в пушку, Шпитальный ни с кем здесь советоваться не стал. В тот же день помчался в Кремль с докладом.

— И Хозяин поверил ему на слово?

— Сталин знает его как крайне успешного конструктора, — резонно заметил Устинов. — Пулемет ШКАС показал себя превосходно, вождь Шпитальному безгранично доверяет. А тут ему преподносят проект пушки ШВАК как быстрое, дешевое решение с колоссальной степенью унификации производства.

Я в раздражении потер переносицу. Дешевое решение? Как бы не так. Запуск в серию этого чуда дорого обойдется нам. Насколько помню, для нее пришлось делать специальный снаряд и патрон с закраиной. Сделанный на базе пулеметной гильзы, он имел откровенно слабую баллистику, а фугасное действие снаряда из-за крошечного заряда взрывчатки было просто смехотворным. Это не пушка, а эрзац.

— Эта авантюра бьет по нашим собственным разработкам, — жестко произнес я, глядя Устинову в глаза. — Появление ШВАКа прямо сейчас угрожает похоронить перспективные проекты нормальных, мощных двадцатипятимиллиметровых пушек. Тот же проект Серебрякова теперь запросто могут задвинуть на второй план или вовсе лишить финансирования. Зачем тратить ресурсы на доводку новой системы, если любимец вождя обещает завалить армию готовыми стволами?

Устинов молча кивнул, прекрасно понимая суть проблемы.

Надо думать… Прямо сейчас отыграть ситуацию назад было абсолютно нереально. Сталин уже принял решение, очарованный заманчивыми перспективами. Чтобы переубедить первое лицо государства, теперь требовались не слова и докладные записки, а железобетонные результаты полигонных испытаний, которые наглядно вскроют все язвы системы Шпитального. А на это нужно время.

Я немного помолчал, обдумывая ситуацию, и задал следующий вопрос:

— Дмитрий Федорович, а что вообще за фрукт этот Шпитальный? Как человек, как руководитель?

Устинов поморщился, словно от зубной боли.

— Крайне тяжелый субъект, Леонид Ильич. Характер скверный, склочный. Интриги плетет виртуозно, конкурентов съедает без соли.

— А как конструктор?

— Его личные способности, откровенно говоря, вызывает большие сомнения в профессиональной среде, — Устинов развел руками. — Борис Гаврилович в основном выезжает на соавторах. У него потрясающий нюх на чужие идеи. Тот же пулемет ШКАС — это во многом заслуга Иринея Комарицкого. Шпитальный умеет вовремя присоседиться к перспективной разработке и блестяще подать ее наверх как свою.

— Кто сейчас реально тянет на себе этот проект пушки ШВАК?

— Семен Владимиров, — не задумываясь, ответил Устинов. — Вот это действительно настоящий самородок, блестящий оружейник. Но человек он исключительно скромный, безотказный трудяга. Всю черновую работу, чертежи и расчеты делает Владимиров, а сливки снимает и к товарищу Сталину бегает Шпитальный.

Я удовлетворенно кивнул. Если в проекте есть настоящий творец, задвинутый на вторые роли наглым администратором, это открывает определенные перспективы. С Владимировым нужно будет очень тесно побщаться, когда придет время топить Шпитального.

— Ладно, — я с силой захлопнул лежащую на столе папку. — Прямо сейчас мы с этим ничего не сделаем. Завтра я уезжаю обратно в Киев. Большие маневры на носу, там своих катастроф хватает. Со Шпитальным и его поделками будем разбираться позже. Собери мне пока всю техническую документацию по реальной стоимости производства его узлов.

Отпустив Устинова, я поехал домой, собирать вещи в дорогу. Однако тягучее чувство тревоги не отпускало. Позже, уже под мерный стук колес поезда, увозящего меня обратно на Украину, я раз за разом прокручивал в голове этот разговор. Мало было создать хороший самолет — нужно было еще не дать вооружить его откровенным хламом. Битва за нормальное оружие для будущей войны только начиналась, и вступать в нее приходилось не в самых выгодных условиях.

Но ничего. Прорвемся.