Наконец, в середине сентября, на обширных пространствах к юго-западу от Киева развернулось грандиозное действо, в просторечии называемое Киевские маневры. Стоя на главном наблюдательном пункте, окруженный пестрой толпой высшего комсостава и приглашенных иностранных гостей, я с интересом наблюдал, как вдалеке, в полях, разворачивались части 100-й стрелковой дивизии. Рядом со мной, не отрывая от глаз цейсовских биноклей, восхищенно переговаривались французский генерал Луазо и британский военный теоретик капитан Лиддел Гарт.

Посмотреть действительно было на что. По широким полям, поднимая столбы пыли, шли стальные армады из легких Т-26 и многобашенных Т-28. Сновали на флангах бронемашины. Густые цепи пехоты шли следом за массами танков. Бронированные машины с нанесенными на башни огромными белыми крестами слаженно утюжили рубежи условного противника. Иностранцы возбужденно галдели, фотографировали, строчили что-то в блокнотах. Военные атташе явно были потрясены масштабом применения техники, слаженностью действий, поразительно низким, по их меркам, уровнем поломок. Короче, постановка была выполнена безупречно.

Затем небо над полигоном наполнилось гулом моторов. Это, в сопровождении юрких тупоносых И-5 подошли десятки гигантских четырехмоторных ТБ-3. Началась первая в мире массовая высадка воздушного десанта. Иностранные атташе взорвались восторженными комментариями, когда из чрева бомбардировщиков посыпались сотни десантников и небо буквально расцвело сотнями белоснежных куполов парашютов.

Я же только качал головой и досадливо морщился. Отсюда, с наблюдательного пункта, все выглядело великолепно. Однако содержание не выдерживало никакой критики.

Как ни странно, в учениях принимали участие только ТБ-3, устаревшие истребители И-5, древние Р-5 и Р-6. Не было даже И-15! А ведь Киевский военный округ не зря называется «особым» — находясь на западных границах, он, наряду с белорусским считается важнейшим в системе РККА.

В воздухе мы видели схватки нескольких эскадрилий И-5 Вряд ли в воздухе одновременно находилось более тридцати-сорока самолетов. А ведь на самом деле в грядущей войне на острие главного удара будут действовать сотни, а то и тысячи разнообразных летательных аппаратов!

Так что авиация РККА в этом случае выглядела анемичной.

Дело в том, что советская авиация сейчас практически полностью подчинена общевойсковым командирам. У каждого комкора или командарма есть «своя» приданная эскадрилья. И это очень, очень плохо.

«Авиация — это прежде всего маневр, — стучало в висках, пока глаза следили за неповоротливыми бипланами. — Это инструмент, который идеально подходит для массирования сил. Буквально в течение нескольких дней можно собрать всю фронтовую авиацию страны на одном узком участке и сокрушить, смести противостоящие силы противника. Но если авиационные части тонким слоем размазаны среди армейских корпусов, из этого ничего не выйдет. Ни один комкор добровольно не отдаст соседу свои самолеты».

Память услужливо подкинула кадры кинохроники из моего родного времени. Воздушные флоты Люфтваффе, собранные в единый бронированный кулак, прорубающие дорогу танковым клиньям Гудериана в тридцать девятом и сорок первом годах. Армады американских тяжелых бомбардировщиков сороковых годов, организованные в гигантские воздушные армии, стирающие в пыль целые промышленные районы. Они воевали массированно. А текущая организационная структура ВВС РККА сама по себе делает нашу авиацию слабой. Мы пытаемся бить растопыренными пальцами, а не кулаком.

Вне всякого сомнения, какие-то воздушные силы наземным войскам нужны позарез. Армии необходимы глаза — разведывательные эскадрильи. Нужна легкая транспортная авиация для снабжения и ближней связи. Возможно, дежурные силы ближнего истребительного прикрытия. Но основная часть авиации — все бомбардировщики, тяжелые штурмовики и главные истребительные соединения — должна быть безжалостно изъята у пехотных начальников. Ее необходимо выделить в самостоятельный род войск, подчиняющийся напрямую Ставке, и применять абсолютно независимо от наземных сил.

Что касается высадки десанта то здесь, на мой взгляд, вообще всё было плохо.

Парашютистов сильно разбросало ветром. Сбор на земле, который в реальном бою должен занимать минуты, шел непростительно долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить аэродром Бровары, безнадежно опаздывала. И в этот самый момент, не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, на него начали тяжело приземляться планеты и ТБ-3 с основным посадочным десантом! В реальной войне их бы изрешетили малокалиберными зенитками. Да что там зенитки — хватило бы пары уцелевших пулеметов на краю летного поля, чтобы прямо на глиссаде сжечь эти неповоротливые сараи, превратив высадку в чудовищную бойню!

Еще интереснее оказалась на линии условного соприкосновения, там, где действовала пехота. Атакующий стрелковый корпус действовал отвратительно. Никакого взаимодействия с поддерживающей артиллерией и танками не просматривалось — танковые бригады давно ушли вперед, артиллерия тоже жила своей, отдельной жизнью. Пехота, вместо того чтобы использовать складки местности, делать перебежки и окапываться, просто брела по полю. Ровные цепи распадались, бойцы постепенно сбивались в плотные, бесформенные толпы, инстинктивно кучкуясь вокруг командиров.

Ну офигенно. Не надо быть пришельцем из будущего, чтобы понять — это форменная катастрофа. Любой офицер, воевавший в первую Мировую (или хотя бы читавший о ней), сразу бы понял: эти толпы — просто корм для пулеметов противника. Одна пулеметная точка, один грамотный немецкий расчет с единым пулеметом МГ-42, имеющий достаточный запас патронов просто выкосит нахрен эту бредущую по полю толпу! До последнего человека.

То же самое можно было сказать и про гордость округа — бронетанковые части. Поначалу массированная атака сотен Т-26 и многобашенных Т-28 выглядела внушительно. Едут, скрежещут гусеницами, пылят, все дела. То, что половину этих слабо бронированных машин вынесет в одну калитку противотанковая артиллерия, оставим за кадром. Но стоило стальным клиньям прорвать условную оборону, как начался бардак: отработав первый этап, танковые батальоны развернулись и… поползли обратно в тыл! Заправляться поехали, оставив поле боя. Даже не оставили боевого охранения для прикрытия пехоты!

В реальной наступательной операции боевые машины носиться туда-сюда не смогут. Гонять технику на стационарные заправочные пункты — верный способ в первые же сутки загубить наступление. Топливо и боекомплект должны подвозиться грузовиками прямо на передовую, безотрывно следуя за боевыми порядками. А так вот, возвращаясь на заправочные пункты, наши танки любезно предоставляли противнику прекрасную возможность для контратаки и возврата позиций.

Радовало, конечно, малое число сломанных и застрявших машин. Только это тоже достигалось путем показухи. Тормознув возле замершего на обочине Т-26, я подошел ближе. В открытом люке виднелось запыленное лицо танкиста. Перевел взгляд на его петлицы. Два кубаря!

За рычагами сидел не молодой механик-водитель, а опытный командир танка. У мехвода должны быть треугольники

— Почему на месте мехвода сидите? — хмуро поинтересовался я.

— Так приказано, товарищ инспектор ЦК, — неохотно ответил танкист, вытирая руки ветошью. — Чтобы машину на марше не угробить. Нам же для парадной картинки приказано на максимальной скорости идти. А у штатных механиков часов вождения кот наплакал, всего часов по пятьдесят. Вот нас, командиров, за рычаги и посадили.

— А стрелять в бою кто будет?

Ответом стало виноватое молчание.

Понятно. Еще один показушный элемент. В реальной войне половина нашего танкового парка встала бы намертво еще на маршах с разного рода поломками.

Достав из планшета блокнот, быстро набросал эти тезисы на плотной бумаге. Эту концепцию придется пробивать с боем. И на ближайшем докладе Сталину этот вопрос станет одним из главных.

Немало сведений добавили и комиссары частей. В Москву я возвращался с папкой, до отказа набитой убийственными фактами. Понятно, что Якир и его штаб лишь играли по правилам, спущенным сверху. Бить следовало по самой системе.

Одна надежда — что Сталин снова меня поддержит. Все-таки не зря его называли «Хозяином». Он реально болел за результат.

По возвращении в Москву я направил рапорт с просьбой собрать расширенное совещание по результатам маневров. И вскоре оны было организовано.

В просторном зале заседаний собралась верхушка военного ведомства и руководство страны. Председательствовал на совещании нарком обороны Ворошилов, хмуро оглядывая присутствующих. Сталин, неспешно раскуривая трубку, устроился чуть в стороне, заняв привычную позицию внимательного наблюдателя.

Удобно устроившись за столом, разложил перед собой пухлый блокнот с записями. Атмосфера в зале царила приподнятая, почти победная. Слово для главного доклада Климент Ефремович предоставил своему заместителю. К трибуне вышел Михаил Николаевич Тухачевский. Блестящий оратор и признанный теоретик, он лучился уверенностью в собственной правоте.

Легко, почти бегом взобравшись на трибуну, он поправил бумаги и обвел взглядом притихший зал. В его уверенной позе и спокойном, хорошо поставленном голосе чувствовалась абсолютная убежденность в собственной правоте. Блестящий оратор, он умел держать аудиторию.

— Товарищи! — начал Михаил Николаевич, и его красивый баритон эхом отразился от высоких сводов. — Главный урок, который мы вынесли из опыта империалистической войны — это ужас позиционного тупика. Мы помним Верден и Сомму. Мы помним, как миллионы жизней перемалывались в кровавых мясорубках ради продвижения на несколько километров. Оборону приходилось прогрызать месяцами, умываясь кровью. А пока наступающие штурмовали первую линию траншей, противник успевал подтянуть резервы и выстроить новую стену.

Зал слушал затаив дыхание. Тухачевский сделал эффектную паузу, опершись руками о края трибуны.

— Так вот, товарищи, прошедшие Киевские маневры доказали всему миру: Красная Армия больше никогда не увязнет в позиционной войне! Мы нашли действенное противоядие. И имя ему — глубокая наступательная операция!

По рядам пробежал одобрительный гул. Ворошилов в президиуме важно кивнул. Сталин неторопливо раскуривал трубку, сквозь прищур наблюдая за докладчиком.

— Сущность нашей теории, которая теперь блестяще подтверждена практикой, заключается в синергии новых родов войск, — голос замнаркома набрал силу, зазвучал металлом. — Мы больше не будем толкать оборону в лоб. Благодаря массированному применению новейшей штурмовой авиации и танков поддержки пехоты, РККА способна расколоть вражеский фронт одним сокрушительным ударом на всю тактическую глубину! Мы бьем не только по окопам, мы одновременно накрываем их артиллерию, их штабы, их узлы связи. Мы ослепляем и оглушаем врага.

Тухачевский выбросил руку вперед, словно указывая направление главного удара.

— А затем происходит главное. В пробитую брешь неудержимой лавиной хлынут наши танковые группы дальнего действия и кавалерия! Они не станут топтаться на месте. Они уйдут в прорыв на десятки километров.

В зале послышались аплодисменты.

— Особую роль, товарищи, сыграют наши десантные силы. Тяжелые бомбардировщики сбросят на головы отступающего противника парашютные десанты. Воздушная пехота захватит переправы, перережет дороги и парализует оперативные резервы врага, не дав им заткнуть дыры во фронте. Противник окажется окружен, рассечен на части и уничтожен!

Заместитель наркома перевел дух и обвел зал торжествующим взглядом.

— Под Киевом мы показали, как это работает. В маневрах были задействованы сотни танков, тысячи парашютистов, крупные силы авиации и артиллерии. Округ товарища Якира продемонстрировал превосходную выучку, идеальное взаимодействие воздушных, десантных, бронетанковых сил и стрелковых частей. Мы перешагнули через траншейную войну прошлого. Красная Армия к войне будущего — готова!

Тут зал просто взорвался аплодисментами. Сначала зааплодировали в первых рядах, затем целиком овация накрыла собрание. Хлопали искренне, с энтузиазмом. Высший комсостав страны праздновал рождение непобедимой военной машины. Иностранные атташе, чьи восторженные отчеты уже наверняка летели в европейские столицы, служили лучшим подтверждением этого триумфа.

Сидя за своим столом, я смотрел на бушующий от восторга зал и чувствовал только холодную, расчетливую ярость.

Теория глубокой операции действительно была гениальной. Тухачевский не ошибался в стратегии. Он ошибался в реальности. Под гром этих аплодисментов наркомат обороны с упоением принимал красивый, выверенный до секунды тепличный спектакль за истинную боеготовность. Слушая эти гладкие фразы, я вспоминал посаженных за рычаги командиров танков и пехоту, плотной толпой бредущую по полю.

Дождавшись, пока овация пойдет на спад и Тухачевский под одобрительные реплики вернется на свое место в президиуме, я открыл свой блокнот, до отказа набитый сухими цифрами убийственных фактов, и поднял руку, прося слова.

Звучало это как музыка. Замнаркома с нескрываемой гордостью расписывал идеальное взаимодействие родов войск, несокрушимость стальных армад и блестящую выучку командиров. Сталин слушал, мерно выпуская клубы табачного дыма, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Слушая эти гладкие, выверенные академические фразы, молча смотрел в свои исчерканные записи. В памяти вместо идеальных штабных схем стояла реальная картина: бредущая толпой пехота, стреляющие наугад командиры-мехводы и выжженный ресурс моторов. Сама по себе теория глубокой операции была правильной, прорывной и абсолютно логичной. Но техническое и кадровое исполнение отставало от нее на десятилетия. Наркомат обороны с искренним восторгом принимал красивый тепличный спектакль за реальную боеготовность. Внутри медленно закипала холодная, расчетливая ярость. Дождавшись, пока докладчик завершит речь и сорвет шквал аплодисментов, приготовился взять слово.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, поднялся с места. Раскрыв блокнот, не спеша подошел к трибуне. Зал, еще не остывший от победных реляций, смотрел на меня с благодушным любопытством.

— Товарищ Тухачевский нарисовал захватывающую картину, — негромко начал, оглядывая ряды командиров. — Но я вынужден вас разочаровать. Этот великолепный спектакль под Киевом совершенно ничего не подтвердил и не опроверг.

Собравшиеся насторожились. В повисшей мертвой тишине скрипнула чья-то портупея. Михаил Николаевич, уже успевший сесть в президиуме, резко подался вперед, багровея.

— Это преступление, товарищи, — я повысил голос, стремясь донести свои доводы для каждого. — У нас красноармейцы служат слишком короткие сроки, чтобы тратить драгоценное время на дешевые театральные постановки.

— Вы забываетесь, товарищ инспектор ЦК! — вспыхнул Тухачевский, ударив ладонью по столу. — Маневры доказали…

— Маневры доказали лишь вашу способность пускать пыль в глаза иностранным атташе! — жестко оборвал его. — О какой боевой выучке штабов идет речь, если все приказы на прорыв для дивизий были написаны, проверены округом и переписаны набело за две недели до начала условной войны? Командиры частей не приняли в поле ни одного самостоятельного решения, потому что сценарий маневров был им известен заранее. Войска двигались по предварительно проложенным и улучшенным дорогам. Вы бы еще колхозников с указателями на перекрестках расставили! Ах да, вы же так и сделали. А как мы с такой выучкой будем воевать? Может, мы и немцам с японцами сценарий заранее пошлем, чтобы они знали, где уступать дорогу нашим танкам?

По рядам прокатился тревожный шепоток.

— Товарищ Брежнев, маневры — это не война! — попытался удержать позиции Тухачевский. — Конечно, в наших маневрах был известный элемент условности. Но это неизбежно! Зато мы подтвердили общую концепцию: применение танковых клиньев, предполагаемые темпы наступления…

— Чепуха! Вы не подтвердили, а дезориентировали командиров Красной Армии! Нельзя полагаться на результаты маневров, организованных по правилам театрального искусства! Ваши клинья застряли бы еще на марше, а темпы упали бы до нуля! — отрезал я, заглядывая в свои записи. — Возьмем сорок пятый механизированный корпус. Буквально за неделю до выхода в поле почти на сорока процентах танков Т-26 пришлось перебирать моторы в объеме заводского ремонта. В условиях реальной военной тревоги это было бы невозможно. А кто сидел за рычагами? Штатные молодые механики-водители, у которых наезд по пятьдесят часов? Нет, вы посадили за рычаги опытных командиров танков, чтобы они машины на ухабах не побили. И кто тогда вел огонь из башенных орудий? В реальном бою ваши слепые экипажи просто сожгли бы.

Не давая залу опомниться, я продолжал гвоздить аргументами, листая материалы поступившие от комиссаров.

— Танки — это только полбеды, — чеканя слова, продолжил выступление. — Допустим, они пошли в прорыв. Как вы ими управляете? Откроем отчет по войскам связи. Зачитываю дословно: каждый раз, когда штабы меняли расположение, связь исчезала. Радиосредства, работающие на ходу, просто не использовались!

В зале кто-то нервно кашлянул. Оторвавшись от записей, я обвел взглядом притихший президиум.

— Вы понимаете, что это значит в условиях мобильной войны? Вместе со связью штаб моментально терял и управление. Армия становилась слепой и глухой при любом мало-мальски сложном маневре.

— Радиофикация войск только набирает обороты, товарищ Брежнев, — попытался подать голос кто-то из штабных командиров с задних рядов. — Телеграфисты не успевают…

— Дело не в радистах! — резко оборвал я оправдания. — Дело в командных кадрах. Они не умеют и не хотят пользоваться радиосвязью. Я уж не говорю о том, что начсостав крупных штабов попросту не умеет ясно и кратко выражать свои мысли в боевой обстановке! Приказы тонут в чудовищном многословии. В политдонесениях прямо указано: у командиров полностью отсутствует четкость командного языка. Со связью у нас просто беда, товарищи. Надо срочно что-то менять!

— А теперь перейдем к авиации, — убавив тон, продолжил я, не глядя на багровеющего Тухачевского. — Товарищ замнаркома только что блестяще живописал, как мы будем стирать оперативные резервы врага в порошок массированными ударами с воздуха. Звучит грозно. Только как вы собираетесь массировать то, что изначально распылено? Наша организационная структура Воздушных сил глубоко архаична. Самолеты тонким слоем размазаны по пехотным и кавалерийским корпусам. У каждого общевойскового командира есть своя, карманная эскадрилья. Вы серьезно думаете, что в хаосе и неразберихе реального сражения вы сможете что-то массировать? Что командарм или комкор по первому зову отдаст свои самолеты соседу для создания того самого ударного кулака?

Тухачевский открыл было рот, чтобы возразить, но нужных слов, видимо, не нашел.

— Никогда он их добровольно не отдаст, — жестко констатировал, глядя в зал. — В итоге вместо сконцентрированной мощи, способной проломить любой фронт на узком участке, мы бьем растопыренными пальцами. Сама концепция глубокой операции требует абсолютной концентрации средств. А ваша текущая штатная структура диктует их безнадежное распыление. Это не война будущего, товарищи. Это тупик.

В этот момент, чутко уловив настроение мрачно молчащего Сталина, в разговор вступил Ворошилов. Поняв, что инспектор ЦК бьет наверняка и с ведома Хозяина, Климент Ефремович решил дистанцироваться от провала командования округа и сохранить лицо Наркомата.

— Товарищ инспектор прав, — тяжело вздохнув, веско произнес нарком обороны, заставив зал вздрогнуть. — Приходится с горечью констатировать, что на учениях так поступают оттого, что войска и командиры пока должным образом не подготовлены. Нам еще очень многое предстоит сделать в смысле обучения. Показухой врага не напугаешь.

Повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь скрипом стульев. Оказавшись в изоляции, Михаил Николаевич предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти фасад своей концепции.

— Вы намеренно сгущаете краски! — глухо, но с нажимом произнес замнаркома, опираясь обеими руками о стол. — Танки можно починить, радистов — доучить. Но вы замалчиваете, что мы продемонстрировали совершенно новые, нигде в мире не опробованные тактические приемы. Чего только стоит наш воздушный десант! Впервые в мировой истории мы выбросили в глубоком тылу свыше тысячи парашютистов, а затем посадочным способом доставили еще полторы тысячи бойцов с техникой и артиллерией. Ни одна армия мира не способна на такое!

Оторвавшись от своих записей, внимательно посмотрел на бледное лицо теоретика.

— Давайте детально разберем ваш десант в Броварах, — спокойно парировал, перелистывая страницу блокнота. — Открываем отчеты посредников. Сводный парашютный полк после выброски собирался недопустимо долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить летное поле, безнадежно опоздала. И что произошло дальше?

Обведя взглядом притихший президиум, я пояснил, что, собственно, вышло из десанта. Ничего хорошего. Как потом, в войну, под Каневым…

— Не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, вы пустили на посадку тяжелые корабли ТБ-3 с основным десантом. Шестьдесят гигантских, неповоротливых машин садились на поле, за которое еще шел бой! В условиях реальной войны там не понадобилась бы даже зенитная артиллерия. Да их бы уничтожили еще в воздухе! Вы бы потеряли и самолеты, и людей. А выброшенные ранее парашютисты, оставшись без поддержки тяжелого оружия, были бы раскатаны подошедшими резервами противника. Вы делаете вид, что десант получился. А на самом деле это провал, Михаил Николаевич. Полный провал. И об этом надо говорить открыто сейчас. Завтра будет поздно!

Тухачевский, скривившись, тяжело осел на стул. Возражений не последовало.

Закрыв блокнот, аккуратно положил его на трибуну. Пришло время подводить черту.

— Эти маневры, товарищи, обошлись государству в колоссальную сумму. Но показали они лишь одно: наши войска способны передвигаться по ровной местности и выполнять заранее расписанные приказы в тепличных условиях. Командиры умеют читать карты. Штабы умеют чертить красивые стрелы на кальке, зная, что противник будет действовать строго по их сценарию. Теорию мы усвоили. Но вести реальный бой — с грязью, кровью, ненадежной связью, и, самое главное, с внезапными вводными — Красная Армия пока не умеет.

В зале повисла мертвая тишина. Никто из высшего комсостава не решился издать ни звука. Слишком страшным оказался озвученный диагноз, и слишком весомой — поддержка Ворошилова, уже открестившегося от этого спектакля.

За столом президиума неторопливо поднялся Сталин. Подойдя к пепельнице, он неспешно, с легким стуком выбил трубку. Звук разнесся по замершему залу, словно удар судейского молотка.

Окинув присутствующих тяжелым, нечитаемым взглядом, вождь остановил его на мне.

— Товарищ инспектор ЦК нарисовал нам весьма… поучительную картину, — негромко, с характерным акцентом произнес Иосиф Виссарионович. — Критиковать, однако, всегда проще, чем строить. Разрушать иллюзии полезно. Но армии нужно воевать.

Выдержав короткую паузу, Сталин задал главный, предельно прагматичный вопрос, мгновенно переводивший дискуссию из плоскости избиения теоретиков в плоскость созидания:

— Что предлагаете делать, товарищ инспектор?

Выдержав тяжелый, изучающий взгляд Хозяина, я ответил предельно четко, без лишних предисловий.

— Предлагаю в корне менять саму методологию боевой подготовки, товарищ Сталин. Сегодня мы учим армию по принципу школьной зубрежки. Командиры сдают экзамен, заранее зная, какой билет вытянут. А должны учиться управлять хаосом.

— О чем вы? — хмуро спросил Климент Ефремович.

— Маневры должны перестать быть парадом. Это должна быть безжалостная проверка. Условия, максимально приближенные к боевым. Никаких заранее утвержденных и розданных в войска планов розыгрыша. Командиры должны получать пакет с боевой задачей за час до марша, а не за две недели. Никаких сведений о противнике пусть сами ведут разведку и выясняют, что за местность перед ними и кто им противостоит.

Тухачевский сидел неподвижно, сжав челюсти. Ворошилов хмурился, внимательно слушая.

— Посредники на учениях должны не подгонять войска под красивый результат, а создавать им максимальные проблемы, — продолжил я. — Имитировать внезапную потерю связи, условно подрывать мосты перед носом у наступающих колонн, забрасывать диверсионные группы в тылы. Создавать невыносимые условия. Никаких сценариев! Как мы будем учить командиров, если вместо реального командования от них требуется, по сути, зачитать приказы по бумажке? Пусть комкоры проваливают задачи, глохнут в болотах и блуждают по лесам сейчас, в мирное время. За это мы их, в худшем случае, просто снимем с должностей. Если они сделают это на войне — мы потеряем страну. Пусть лучше до седьмого пота умываются грязью на полигонах, чем потом истекают кровью на фронте.

По залу заседаний словно пронесся ледяной сквозняк. Видно было, что многие признают мою правоту.

— Чтобы это не осталось просто благим пожеланием, — я перешел к главному аппаратному ходу, — прошу дать мне две недели. Я подготовлю развернутый доклад и проект директивы ЦК по линии инспекторского надзора за обучением войск. Этот документ зафиксирует новые, обязательные правила проведения любых войсковых учений для Наркомата обороны.

Сталин неторопливо достал из кармана френча спички.

— Командиры будут жаловаться, — наконец произнес Иосиф Виссарионович, выпуская сизый дым. — Но ви правы. Война не прощаэт расхлябанности. Готовьте вашу директиву, товарищ инспектор. Срок — две недели.

Сталин чуть повысил голос, обращаясь уже ко всему залу:

— Совещание окончено. Товарищи военные могут быть свободны.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Участники заседания потянулись к выходу — кто-то подавленно молчал, кто-то тихо, сквозь зубы переговаривался с соседями. Михаил Николаевич покинул зал одним из первых, не взглянув в мою сторону.

Когда помещение почти опустело, Хозяин вынул трубку изо рта и негромко добавил:

— А вас, товарищ инспектор, я попрошу зайти ко мне.