Для меня началась рутинная работа по организации летних маневров Киевского военного округа. Впрочем, это сам я считал «работой». Командующий КОВО и его подчиненные наверняка думали, что я приехал им всячески мешать.

Проехав по полям, побывав на полигонах, где вовсю уже шли репетиции будущих маневров, первым делом я категорически запретил заниматься благоустройством. Местным командирам очень хотелось заранее подготовить места прохода танков: выровнять канавы, засыпать балки, накидать гати через топкие берега рек. Более того, кое-где по маршрутам выдвижения техники по приказу отцов-командиров заботливо расставлялись флажки и столбики с указателями.

Пришлось бить инициативным товарищам по рукам. Танкисты, понятное дело, оскорбились первыми. Полетели жалобы Якиру. Командующий округом несколько раз звонил мне, пытался давить авторитетом, ссылался на Тухачевского и Ворошилова, но поделать ничего не мог — мои полномочия перевешивали любое местное недовольство.

Вторым ударом по окружным порядкам стала выволочка, устроенная корпусу «посредников». Здесь махровым цветом расцвела порочная практика: штабы противостоящих «красных» и «синих» накануне репетиций полюбовно договаривались, кто куда наступает, в каком леске обороняется и на каком рубеже торжественно одержит победу. Командиры-посредники не только не препятствовали, но и активно участвовали в этом безобразии. Боевая учеба превращалась в балет.

Мириться с таким очковтирательством было нельзя. Я приказал комиссарам пресекать на корню любые тайные согласования, прямо заявив, что маневры должны вскрывать недостатки управления, а не маскировать их.

Результат не замедлил сказаться. Уже через пару дней я оказался в центре скандала. Мне позвонил начальник штаба округа Максим Алексеевич Пуркаев. Голос начштаба дрожал от едва сдерживаемого гнева.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, вы знаете, что из-за ваших указаний целая танковая бригада не смогла выполнить свое задание?

— Нет, не знаю. Что случилось? — спокойно ответил я рассвирепевшему штабисту.

— Они застряли в топкой балке. И ни туда, ни сюда!

— Зачем же они полезли в балку? Обойти ее они не могут?

— Нет, товарищ армейский комиссар 2-го ранга, согласно плану маневров они должны были пройти именно там. А теперь весь план летит к чертям!

Мы с Амелиным немедленно выехали на место происшествия. Картина в злополучной балке открылась безрадостная: несколько легких танков Т-26 намертво завязли в раскисшей глине, причем некоторые закопались почти по самые башни. Вокруг суетились измученные, перепачканные танкисты. Двигатели ревели вхолостую, а гусеницы бессильно месили жижу, глубже зарывая технику.

Спустившись к машинам, я поинтересовался у командиров, почему они не вытягивают друг друга тросами.

— Не выходит, товарищ комиссар! — злобно зыркнув на меня, ответил коротко стриженный белобрысый танкист. — Двигателю мощей не хватает! Т-26 только по ровному полю могут друг друга тащить. Из болотины — никак!

Ситуация получалась скверная. Мощности мотора Т-26 и надежности его узлов не хватало для буксировки по глубокой грязи. Чему удивляться — мощность двигателя всего лишь 90 лошадиных сил! У Лады-Веста, и то мощность двигателя больше! Попытка выдернуть соседа неизбежно вела к сожженному сцеплению или увязанию самого танка-тягача.

Время шло, моторы ревели, танкисты матерились, а воз был и ныне там.

— Вот как нам проводить маневры в таких условиях? — горячился комбриг.

Пройдясь по местности и поглядев на людей, я понял, что чего-то в моей картине мира не хватает. Не сразу я понял, в чем дело. Нет бревна самовытаскивания! Этот очень распространенный, можно сказать, незаменимый в моем времени девайс, судя по всему, советским танкистам тридцатых годов был незнаком.

«Ну разумеется. Откуда им знать про такие вещи, если у них на маневрах осуществляется выравнивание местности?» — невольно подумалось мне.

Ну что же — наверное, самое время его внедрить!

Подойдя к измученным танкистам, я подозвал командиров взводов застрявших танков.

— Товарищи, маневры делаются в том числе для того, чтобы выявлять такие вот проблемы. И находить им решение.

— И как тут решишь-то чего-то, товарищ армейский комиссар 2-го ранга? — в сердцах сдергивая буденновку, спросил один из командиров.

— Вот давайте попробуем так…

И я им объяснил, как именно пользоваться бревном самовытаскивания. Надо сказать, что чудесная технология из будущего поначалу не вызвала у советских танкистов совершенно никакого доверия.

— Да ну, ерунда какая-то. Сцепление только спалим, — недовольно заявил все тот же белобрысый комвзвода.

— А вы попробуйте сначала, а потом ругайтесь! — перебил его я. — А чтобы сцепление было целым, посадите в вытаскиваемый танк самого лучшего мехвода!

Приказ есть приказ. Покряхтев, экипажи свалили подходящую сосну, наспех очистили ствол от веток и топорами подогнали под габариты машины. Под моим руководством штатные буксировочные тросы продели сквозь траки и намертво притянули деревянный кряж поперек гусениц перед самым носом застрявшего Т-26.

Внутрь забрался опытный механик-водитель. Мотор взревел, выплюнув облако сизого дыма.

— Самый малый ход! — скомандовал, отступая на сухой пригорок. — Внатяг давай!

Металл лязгнул. Гусеницы медленно поползли. Бревно провернулось, с громким чавканьем ушло в грязь и оказалось затянуто под опорные катки. Получив жесткую опору под днищем, легкий танк с натужным воем дернулся, приподнялся из жижи и толкнул себя вперед на добрый метр.

— Стоп! Отвязывай, перекидывай вперед!

Процедуру повторили. Хмурое недоверие на чумазых лицах танкистов на глазах сменялось жгучим интересом, а затем — бурным, почти детским восторгом. Спустя полчаса упорной работы первый танк, тяжело переваливаясь на деревянном спасителе, выкарабкался из грязевого плена на твердый грунт. За ним немедленно последовал второй.

Подъехавший на место происшествия Пуркаев молча наблюдал за спасательной операцией. Когда последняя машина выбралась из балки, начштаба округа подошел ко мне.

— Ловко вы это придумали, товарищ комиссар, — глухо произнес он, глядя на облепленный глиной профиль танка. На его лице больше не было первоначального гнева — только задумчивая оценка кунштюка с бревном. — Дешево и просто.

— Воевать, Максим Алексеевич, на паркете не получится, — сухо ответил, стряхивая комья с сапога. — Надо учиться месить грязь.

— И все же, Леонид Ильич, я вас убедительно прошу не

Спустя несколько дней я устроил совещание политработников. Ожидалось, что после категорического запрета «договорных» боев пойдет вал докладов о вскрытых недостатках. Однако картина вырисовывалась подозрительно гладкая. В штабы поступали бравурные отчеты. Мне лично почему-то тоже очень мало докладывали о недостатках.

— Товарищи, в чем дело? — прямо спросил я. — Ваша прямая обязанность — вскрывать недостатки в подготовке маневров, всякого рода показуху. Почему не докладываете?

В ответ повисла тяжелая пауза. Наконец, поднялся один из бригадных комиссаров, немолодой уже человек с изможденным, серым от недосыпа лицом.

— Товарищ армейский комиссар 2 ранга, так ведь не дают докладывать, — в сердцах выпалил он. — Как только часть срывает задачу — например, танкисты без горючего встали или пехота под условный артобстрел залезла, — командир тут же закрывает доступ к связи.

— То есть как закрывает? — нахмурившись, уточнил сидящий рядом со мной Михаил Петрович Амелин, заместитель начальника Политуправления.

— А так, товарищ корпусной комиссар. Не пускают к рациям и полевым телефонам. Радисты и телефонисты — прямые подчиненные командира полка или дивизии. Приказ начальника для них закон. В итоге мы отправить донесение вовремя не можем. Приходится посылать вестовых на лошадях или пешком, информация запаздывает на сутки, а наверх по линии штаба идет сплошная липа!

— Ну, наверное, дело не только в этом? — хитро прищурившись, спросил Амелин.

— Не только. Комиссары, бывают, и покрывают командиров. В одной части служим, не резон ссориться! — признался бригадный комиссар. — Но и лишение связи — тоже дело очень частое!

Дождавшись, когда совещание закончится и политработники разойдутся, повернулся к Амелину. Михаил Петрович задумчиво курил, пуская сизый дым под брезентовый свод.

— Михаил Петрович, что скажете? — стал наседать я на Амелина. — Командиры не дают докладывать о недостатках, а многие комиссары не проявляют принципиальности!

Сняв буденовку, Амелин вытер

— Ну что вам сказать, Леонид Ильич… Обычные армейские будни!

С горечью пришлось согласиться сним. Возмущаться поведением командиров бессмысленно: инстинкт самосохранения и страх за карьеру всегда будут толкать их на сокрытие собственных ошибок. Эта проблема перекочует еще в 21 век! Проблема крылась не в людях, а в самой, скажем так, архитектуре управления. Кто держит руку на рубильнике — тот и контролирует потоки правды.

— Вы правы. Мы имеем дело с системной ошибкой. Если связисты зависят от комполка и получают от него взыскания, они никогда не передадут радиограмму, порочащую своего командира!

— И что предлагаете? — Амелин прищурился. — Приставить к каждому радисту по особисту с наганом?

— Оособист, допустим, тоже не помешает. Но главное — надо изменить систему. Связь должна стать независимой. Войска связи необходимо выделить в отдельную структуру, подчиняющуюся только своему профильному начальству на уровне округа или даже наркомата.

Амелин, явно не ожидавший столь радикального подхода удивленно поднял брови.

— Это как же? Оставить командиров без связи? Они взвоют.

— Ни в коем случае, — пояснил я. — Связисты будут придаваться пехотным и танковым частям на время выполнения боевой задачи. То есть, прямо командирам частей они не будут подчинены, но при этом им будет поручено действовать в их интересах. Как, например, приданная артиллерия усиления или зенитчики. Комдив ставит им задачу на обеспечение связи, руководит ими в бою. Но он не является их прямым начальником: не может снять радиста с довольствия, понизить в должности или запретить ему передавать шифровки комиссара. То есть надо создать отдельный корпус связи со своей системой подчинения. Тут уже командиры никак не смогут затыкать комиссарам рот!

Михаил Петрович задумчиво затушил папиросу в жестяной пепельнице.

— Смело, — медленно протянул замнач ПУР. — Если мы выбьем у командиров монополию на информацию, Политуправление получит реальную картину происходящего в войсках. Это перестроит всю систему управления Красной Армией. Я подготовлю докладную записку по линии ПУР, а вы, товарищ инспектор, поддержите ее по линии ЦК.

— Договорились. Только есть еще одно начинание, которое я хотел бы с вами обсудить. Приходите вечером, надо будет переговорить о порядке выдвижения инициативных бойцов в командиры!

Ударив по рукам, мы закрепили этот негласный союз.

Вечером, закрывшись в выделенном мне номере в гостинице «Континенталь», я обложился бумагами. Реформа связи — дело первостепенное, но она решала лишь часть проблемы. Техника мертва без людей. Наблюдая за подготовкой к маневрам, я еще раз убедился: Нам нужно срочно менять способ комплектования командирских кадров.

Беда в другом. Выявить в этой солдатской массе волевого, напористого командира относительно просто. Полигон все показывает. Только вот слепая инициатива без должного интеллекта страшнее любого вредительства. Дурак с инициативой, дорвавшийся до командования, положит людей, сожжет технику и даже не поймет, почему так вышло.

«Система блиндажа», как я ее мысленно называл, по сути будет намного лучше существующей. Но она нуждалась в доработке. К проверке инициативности надо добавить массовый и беспристрастный психометрический фильтр, способный выявлять логику и аналитические способности.

Как говорил, кажется, Наполеон, у хорошего командира должен быть и ум, и воля. И если волю можно измерить, скажем, по «методу блиндажа», то понять умственные способности несколько сложнее.

Как это сделать? Вопрос! В РККА больше миллиона человек. Заставить бойцов писать развернутые эссе или проходить индивидуальные собеседования — это, конечно, утопия. Во-первых, уровень грамотности у вчерашних крестьянских парней скакал от церковно-приходской школы до крепкого рабфака. Во-вторых, армейская система просто захлебнется, пытаясь проверить и оценить сотни тысяч исписанных листов.

Решение пришло из моего времени. В будущем это назовут система «Мультипле чойс» — множественный выбор.

Метод прост до примитивности. Боец получает книжку с заданиями и отдельный бланк ответов. Читает вопрос, выбирает один из вариантов и просто ставит крестик в нужном квадрате. Все!

А дальше все еще проще. Проверяющему — пусть это будет даже самый тупой штабной писарь — не нужно вникать в суть ответов. Достаточно взять жесткий картонный трафаретик с прорезанными в нужных местах окошками и наложить его на бланк бойца. Виден крестик в прорези — молодец, плюс балл. Не виден — минус. На проверку одного бланка из пятидесяти вопросов уходит ровно пять секунд.

Оставался один нюанс — политический. Словосочетания вроде «психологический скрининг» или «тест на IQ» в текущем тридцать пятом году пахли буржуазным вредительством и педологией, которую как раз начинали громить на всех партийных углах.

«Значит, назовем это иначе», — решил я, выводя в заголовке чистовика: «Комплекс вводных задач по тактической смекалке». Подам это как проверку классового чутья и способности красноармейца усваивать уставы в боевой обстановке. А по факту — это будет тот самый безжалостный фильтр.

Дверь скрипнула. На пороге возник Амелин, с интересом глядя на разложенные по столу исчерканные листы и вырезанные из папки картонки.

— Не помешаю, товарищ инспектор? — спросил замнач ПУР, проходя в комнату. — Чем это вы тут занимаетесь? Аппликацией?

— Оружие кую, Михаил Петрович, — ответил, придвигая гостю табурет. — Организационное. Присаживайтесь, смотрите.

Взяв один из исчерканных бланков, я положил его перед замначальника ПУР. Сверху накрыл той самой картонкой с прорезями.

— Тестирование будущих командиров по системе множественного выбора. Смотрите, вот таблица вопросов. Боец ставит крестик напротив ответа. Проверяющий накладывает трафарет. Крестик виден в дырке — плюс балл. Проверка занимает пять секунд.

Амелин наклонился над столом, потрогал картонку. В его глазах мелькнуло понимание управленца, мгновенно оценившего дешевизну и технологичность процесса.

— А содержание? — спросил он. — Что именно мы проверяем этими крестиками?

— Три уровня, — убрав трафарет, я достал листы с набросками. — Первый выявляет чистую способность находить закономерности, независимо от образования и словарного запаса. Даем бойцу, скажем, последовательность нарисованных шестеренок, топографических знаков или схем траншей. Одной детали не хватает. Нужно выбрать правильную из шести вариантов. Тот, кто не способен увидеть логику ряда, никогда не сможет прочитать карту или спланировать многоходовый план боя. Его сразу отсеиваем.

— Допустим, — кивнул Амелин. — Но как быть с теми кто пройдет первый этап?

— Для них второй этап. Ситуационное тестирование. Отделяем здоровую инициативу от самоубийственной глупости. Вот вам пример.

Пододвинув к нему следующий лист, зачитал вводную:

— Например, такое задание. «Ваш взвод держит перекресток. У вас один исправный пулемет, трое тяжелораненых, связи с полком нет. По дороге движется превосходящая колонна противника. Ваши действия?»

Михаил Петрович нахмурился, вникая в тактическую задачу.

— И какие варианты предлагаются бойцу?

— Четыре на выбор, — загнул палец. — Первый: броситься в штыковую атаку, чтобы дорого продать жизнь. Это ответ активного дурака, сорвиголовы без тормозов. Второй: бросить пулемет, забрать раненых и отступать лесом. Это ответ гуманиста-паникера, теряющего главную огневую мощь. Третий вариант: оставить одного бойца с пулеметом для прикрытия, остальным скрытно отходить с ранеными на запасной рубеж. Четвертый — ждать указаний вышестоящего начальства.

— Правильный ответ, — третий — удовлетворенно кивнув, резюмировал Амелин. — Жестокое, но единственно верное решение командира. А третий уровень?

— Фильтрация информации. Ловушка на внимание, — усмехнувшись, я показал ему последний бланк. — Задание будет выполняться на скорость. В самом начале аршинными буквами пишем: «Внимательно прочитайте все задания с первого по двадцатое. Не ставьте никаких отметок, пока не дочитаете до конца». А в последнем, двадцатом пункте, прячем приказ: «Если вы дочитали до этого места, просто сдайте пустой бланк командиру. Вы прошли».

Замначальника ПУР на мгновение замер, а затем коротко, сухо рассмеялся.

— Так ведь девяносто процентов этих орлов даже инструкцию до конца не дочитают! Поняв, что задание на скорость, они так и кинутся лихорадочно с первого номера крестики ставить!

— Именно. Сначала делают, потом думают. В стрессовой ситуации они выхватят из сложного, путаного приказа только первую строчку и погубят людей.

Отсмеявшись, Амелин снова посмотрел на разложенные бумаги. Его лицо посуровело. Опытный политработник просчитывал, насколько рискованна моя затея.

— Идея сильная. Очень сильная. Только как бы вам не сложить на ней головы… Скушают нас с вами за такое. Скажут — буржуазная психометрия. Обвинят в протаскивании педологии в ряды Красной Армии.

— Никакой «педологии», — жестко оборвал я его сомнения. — Надо придать этому приличную рабоче-крестьянскую оболочку. Назовем это «Комплексом вводных задач по тактической смекалке». А в сопроводиловке для Центрального Комитета и товарища Мехлиса напишем прямым текстом: проверяем смекалку бойцов и способность усваивать уставы РККА в боевой обстановке. Кто в своем уме посмеет выступить против проверки знания уставов?

Михаил Петрович тяжело вздохнул, разглядывая мои наброски.

— Тяжело придется проталкивать вашу «смекалку» в войска.

Я молча кивнул. Да, тяжело. Но кто обещал, что будет иначе?

Разговаривая, мы так увлеклись, что Амелин ушел от меня уже затемно. Я было совсем уже собрался ложиться спать, как вдруг в мою дверь постучали.

Это был дежурный администратор.

— Товарищ Брежнев, вас к телефону. Срочный звонок из Москвы!