Итак, проект нового универсального танка был запущен и сгружен на широкие плечи товарища Устинова. Дмитрий Федорович вцепился в него мертвой хваткой, и теперь этот локомотив было не остановить. С авиацией тоже наметился серьезный сдвиг — Яковлев плотно работал над новыми скоростными машинами, на заводе № 1 спешно готовили целых три прототипа И-17, а заодно ремонтировали пострадавший при жесткой посадке первый экземпляр.
Поступали обнадеживающие новости о полноприводных автомобилях: уже были готовы варианты «полуторок», в ближайшие месяцы обещали показать полноприводные версии ЗИС-5 и ЗИС-6. Так что мне оставалось лишь изредка контролировать ход работ.
Настало время вплотную заняться своими прямыми обязанностями на посту заместителя начальника ГЛАВУПРа. Техника техникой, но воюют люди. Пора срочно переключаться на вопросы обучения войск. Иначе могло получиться, что гитлеровским войскам в первые месяцы войны достанется не просто «много трофейного оружия», а «много хорошего трофейного оружия».
Первое, на что я хотел обратить внимание, это намеченные на сентябрь большие маневры Киевского военного округа. Там уже вовсю шла подготовка: войска перебрасывались, размещались лагерями, штабы составляли планы учений. А еще — выглаживались дороги, колхозные поля буквально выравнивались тракторами, чтобы танки, не дай бог, не застряли на глазах у начальства и иностранных гостей.
Короче, намечалась показуха, и мне очень хотелось это предотвратить. Поменять эту порочную систему, превратить Политуправление в действительно полезный, действенный инструмент. И одна из проблем, с которой я сразу столкнулся — отсутствие подходящих кадров. Нужен был надежный, толковый заместитель, моя правая рука в аппарате ГЛАВУПРа.
Последние два дня я листал личные дела политработников, отбраковывая одну кандидатуру за другой. Одни были натуральными дундуками, застрявшими в лозунгах Гражданской, другие — и их было большинство — осторожными канцеляристами, умеющими лишь писать гладкие отчеты о политико-моральном состоянии. Ни те, ни другие для реальной работы в войсках не годились.
К тому же почти все они слишком хорошо и плотно общались с Гамарником. А к этому типу не стоило поворачиваться спиной.
А мне не нужен был надсмотрщик или агитатор. Мне нужен был человек, понимающий или хотя бы способный понять специфику маневренной войны.
Уже за полночь я, уже потеряв надежду, перевернул очередную картонную обложку. И тут в глаза бросилось имя. «Рыбалко Павел Семёнович».
Знаменитая фамилия! Рыбалко — будущий маршал бронетанковых войск. Один из лучших, если не самый лучший танковый полководец Великой Отечественной. Командарм, вскрывавший немецкую оборону в рейдах немыслимой глубины. На минуточку, человек на танках с ходу форсировал Днепр.
Но что он делает в архивах ГЛАВУПРа?
Бегло вчитался в скупые строки биографии, и сразу все стало понятно. Павел Семёнович начинал карьеру комиссаром. У него огромный стаж политработы, еще со времен Первой Конной! И лишь совсем недавно, в начале тридцатых, он совершил редкий карьерный маневр — ушел с «чистой» партийной линии на строевую должность. Сейчас он служил помощником командира горно-кавалерийской дивизии.
В волнении я захлопнул папку. Вот оно! Это идеальный кандидат. Человек, знающий комиссарскую работу изнутри, но не побоявшийся прейти на командирскую должность. Вернуть его обратно в «политотдел» формально означало понижение в глазах армейской среды. Но ничего. Ведь я собирался дать ему такие полномочия и масштаб задач, которые и иным комкорам не снились.
Но сначала надо было решить вопрос с его шефом.
Мысленно перекрестившись, я снял трубку правительственной «вертушки». Звонил Ворошилову. Он не спал — нарком обороны подстроил свой рабочий график под ритм жизни товарища Сталина. Как, в общем-то, и все мы.
— Климент Ефремович? Добрый вечер. Брежнев.
Ворошилов ответил бодро, хотя в голосе сквозила усталость.
— Слушаю тебя, Леонид. Что у тебя опять стряслось на ночь глядя?
— Ничего не стряслось, Климент Ефремович. Наоборот, всё идет по плану. Мне в ГЛАВУПР нужен толковый помощник. Не болтун-теоретик, а человек, понимающий маневр и строевую службу, но при этом «наш», партийный. Комиссар до мозга костей. Есть такой товарищ — Павел Рыбалко. Где-то в горнострелках. Прошу распорядиться о его переводе в мое прямое подчинение.
В трубке повисла короткая пауза. Нарком обороны не любил, когда дергали его кадры.
— Рыбалко? Кавалерист… Знаю такого. Толковый мужик. А зачем он тебе в политуправлении? Нам командиров страшно не хватает.
— Он мне жизненно необходим, Климент Ефремович. Нужно ломать очковтирательство в войсках, наводит дисциплину, а это может сделать только опытный политработник, знающий специфику командной работы. Товарищ Рыбалко тут просто незаменим: он опытный комиссар, и при этом знает изнанку командования частями. Я тут хочу на неделе проинспектировать, как идет подготовка к Киевским маневрам. Вот он был бы мне очень полезен! Пусть прибывает прямо в Киевский округ, я его там встречу.
Ворошилов на том конце провода на мгновение замолчал, а потом в трубке вновь раздался его озадаченный голос:
— Так, погоди, погоди. Ты хочешь, чтобы Рыбалко явился к тебе через несколько дней? Так он же сейчас в Китае, Леонид. Работает по линии военного советника. Ты представляешь, сколько времени займет его оттуда выдернуть? Да и задачи там у него непростые…
Поначалу я опешил. Фигасе, занесло мужика! Ну, ничего. Вернем досрочно. Вряд ли там, в Китае, Рыбалко наберется новых военных доктрин. А вот я постараюсь, чтобы он побывал в самых интересных местах. В Испании, например.
Все эти соображения еще мелькали у меня в голове, а я уже наседал на наркома обороны. Свежие успехи моего ведомства давали право на определенную дерзость.
— Ничего страшного, Климент Ефремович. Я согласую этот вопрос со Сталиным лично. Будет в Китае на одного военного советника меньше — небо на землю не упадет, Хуанхэ вспять не потечет. Отзывайте! Он мне нужен здесь. Надо будет — подожду. Уж к сентябрю он наверняка доберется до Киева.
В трубке послышался тяжелый вздох. Но Ворошилов знал, что на формировании нового Управления так или иначе потребуются кадры. Да и моя молодая напористость в сочетании с аргументами сделала свое дело.
— Ну, раз ты так ставишь вопрос… Добро. Завтра приказ об отзыве будет на подписи. Забирай своего кавалериста.
Положив трубку, я невольно улыбнулся. Вот что значит послезнание! Да если бы Ворошилов только знал, какой бриллиант он мне так запросто отдает… Но нет. Это я знаю, кто такой Рыбалко. А ему невдомек.
Где-то там, в далеком Китае, Павел Семенович скоро получит шифровку, которая круто изменит его жизнь. Наверняка он будет рад такому повороту — все лучше вернуться в Москву к большой работе, чем торчать у черта на куличиках в чужой стране, вдали от главных событий.
Через несколько дней, наскоро собрав походный чемоданчик, я отвез семью на дачу, а сам сел на Киевском вокзале в СВ.
Поезд мерно постукивал на стыках, унося меня на юго-запад. За окном «мягкого» вагона проносились залитые жарким июньским солнцем подмосковные перелески, сменявшиеся бескрайними полями. Чтобы не скучать в дороге, я вывалил на столик пухлую папку с материалами по моему новому ведомству — ГЛАВУПРу. И вот я еду в комфортабельном купе, пью чай и листаю отчеты, изредка поглядывая на летний пейзаж. Красота! До войны еще целых шесть лет!
Или всего шесть лет.
Беглое изучение последних донесений и сводок показало безрадостную картину. Дисциплина в войсках была откровенно слабой. Бойцы нередко своевольничали, а командиры — особенно младшее звено — либо не могли, либо попросту не хотели пресекать эти безобразия. Армия все еще слишком сильно напоминала вооруженную толпу, где устав — рекомендация, а приказ обсуждается, а не выполняется мгновенно.
В Наркомате Обороны на этот счет уже вовсю гуляла идея: мол, чтобы укрепить дисциплину, нужно поднять статус командира. Сделать его этаким небожителем, чтобы солдаты уважительно кланялись и шапки ломали. Именно поэтому в войсках все чаще раздавались требования ввести персональные воинские звания, открыть отдельные командирские столовые с белыми скатертями, вернуть заметные знаки различия, командирскую униформу, и прочее в том же духе.
Я к этим идеям относился, мягко говоря, неоднозначно.
С одной стороны — да, порядок нужен. Но с другой… с другой, красивая офицерская форма и знаки различия в наше нелегкое время — это, прежде всего, отличные мишени. В условиях современной войны, где плотность огня и роль снайперов растут с каждым днем, превращать командира в нарядную елку — значит обрекать его на смерть в первые же минуты боя. И через пару месяцев боевых действий всех придется закатывать в одинаковое хаки.
Но это ладно. На самом деле проблема в другом. Все эти «командирские столовые» и резкое выделение начальства неизбежно ведут к консервации командирской среды, ее отрыву от солдатской массы. А это — верный путь к кастовости. Именно на этом в свое время «белые» проиграли «красным». Тесная, почти родственная взаимосвязь бойца и командира была и остается сильной стороной Красной Армии, а не ее слабостью!
Вот в царской армии с уважением к командиру было все в порядке. Золотые погоны, дворянский статус, «вашеблагородие», и все в этом духе. Солдат не имел права в ресторан зайти, где гуляют господа офицеры. Да что там — он не мог в трамвае ехать вместе с чистой публикой! И чем все кончилось? Полной хренью.
Нет, это на самом деле порочный путь. На мой взгляд, авторитет вырабатывается не количеством «кубарей» в петлицах и не качеством сукна на френче. Даже погоны со звездами, если их когда-нибудь введут, не заменят сути.
Настоящий авторитет — это не погоны и звания. Он держится на компетентности командира и политработника. Солдат должен видеть в начальнике человека, который знает больше него, соображает быстрее и ведет к победе, а не просто кричит громче всех и размахивает ТТ. И вот если рядовые будут уверены, что командир лучше всех проведет их сквозь огонь и смерть — тогда его будут уважать.
Затушив сигарету в пепельнице, я вновь кинул взгляд на пламенеющие в закатном солнце поля. Казалось бы, все просто. Набери толковых кадетов. Дай им образование. И вуаля — у тебя хорошие командиры. Умные, опытные, авторитетные.
Только не работает эта схема. Все намного сложнее.
Главная беда в том, что нам катастрофически не хватало людей, способных этот авторитет нести.
Сейчас ведь как все работает? Наберут в командирские училища буквально «по объявлению». Изначального тестирования командирских качество никто не проводит. Потом начинается буквально обратная селекция — выдвигают не инициативных, а наоборот, исполнительных. А это совсем не то, что надо в грядущей воне! Те, кто умеют хорошо подчиняться, далеко не всегда могут успешно руководить.
Короче, наши командиры — случайные люди с военным образованием. Вот и все, что мы имеем.
Нужно в корне менять систему рекрутинга. Уметь вычислять и отбирать будущих командиров так, чтобы они изначально были харизматичны, умны и обладали лидерскими качествами. И только потом уже учить их военному делу.
Но как это наладить в масштабах огромной армии, как найти настоящего вожака в серой шинели до того, как он проявит себя под огнем? Как вычленить бойца с задатками лидера из общей массы, причем сделать это ненавязчиво, без лишней бюрократии? В приказном порядке? Не выйдет. Все сразу же превратиться в пустую формальность. Начнут посылать в военные училища или «заядлых комсомольцев», этаких отличников, любимчиков начальства, или, наоборот, избавляться от неугодных, услав их куда подальше. И как все устроить, не превратив компанию по оздоровлению командных кадров в очередную бюрократическую ерунду?
За окном вагона медленно густели сумерки. Я допил остывший чай, закурил и вернулся к главному вопросу — как найти этих самых вожаков. Дело непростое! Но, кажется, у меня начинала вырисовываться одна идея, подсмотренная в будущем. Осталось только понять, как адаптировать ее под суровые реалии тридцать пятого года.
Включив в купе свет, я достал чистый лист бумаги и начал рисовать схему.
Например, берем небольшую группу солдат. Ставим задачу — построить блиндаж. И на этом всё. Никаких подробных инструкций, никаких чертежей, и, что самое главное, старший группы не назначается. Дали инструмент и ушли.
А политрук в это время сидит в сторонке и просто наблюдает в бинокль. В такой искусственно созданной неразберихе обязательно кто-то проявит себя и возьмет командование: разделит людей на подгруппы, прикажет одним копать, другим — тесать бревна, ну и тэ дэ. Сообразит, куда обратить амбразуры и сколько накатов нужно сделать. Ну а если не разберется сам — пойдет и вытрясет эту информацию из начальства.
Если такой человек нашелся, сумел организовать остальных и довел дело до конца — вот он, готовый кандидат на командную должность, с которым надо работать дальше. А сам этот несчастный блиндаж при этом, конечно же, совершенно никому не интересен.
Размышляя, я одновременно рисовал. На бумаге появился кособокий блиндаж, из-под наката которого торчали еловые ветки. Рядом я изобразил трех «солдатиков». Двое получились этакими недотепами. Они застыли в недоуменных позах перед кучей бревен. Увлекшись, я старательно пририсовал им руки, чешущие затылки, и вопросительные знаки над пилотками.
Зато третий фигурка вышла на загляденье. Орел, да и только. Было прямо-таки видно, как этот нарисованный человечек орет на своих заторможенных товарищей, указующим перстом распределяя фронт работ. Подумав, я пририсовал парню крошечный ранец, из которого торчал такой же микроскопический маршальский жезл.
Чуть поодаль, за символическим кустом, я накарябал крошечного политрука с огромным, не по размеру, биноклем, из-за которого едва виднелась буденновка. Охотник за талантами в естественной среде обитания, тэкскзать. Хотел даже наполеоновскую двууголку ему изобразить, но вовремя себя сдержал. Не надо этого кринжа.
С некоторым удовольствием оглядев это художество, решил, что схема выходит вполне себе рабочей. «HR-стратегия» в картинках выглядела наглядно и даже многообещающе. Только вот в нашей стране все, что красиво выглядит на бумаге, оказывается на дне оврагов.
Не все так просто, товарищ Брежнев! Как заставить начальников на местах всё это применять, а не назначать людей формально? Простым приказом из Москвы тут ничего не добьешься. Командир просто возьмет под козырек, а потом по привычке поставит командиром взвода своего любимчика или земляка. Москва-то далеко…
Мотивировать их рублем за каждого найденного таланта? Можно. Но главное — любой командир должен четко понимать цену своей кадровой ошибки!
Во-первых, инстинкт самосохранения. Если он поставит взводным послушного, но глупого любимчика, тот при первом же серьезном деле все провалит. Бойцы погибнут, задание сорвется. А за провал сурово спросят с самого командира — либо трибунал приедет, либо свои же за погубленных товарищей пулю в спину пустят. Политрук должен аккуратно, но жестко давить именно на это: назначишь дурака, он людей положит, и мы оба пойдем под трибунал.
Во-вторых, расчет на карьерный рост. Толковый низовой командир поможет добиться наград и повышения званий. А глупый притащит только раненых, за которых кроме взысканий ничего не дадут. Если умные лейтенанты хорошо воюют и выполняют задачи, то отчеты идут наверх, а новые звезды на погоны и ордена получает их начальник.
Ну а если командир все равно упирается и тащит на должность своего непутевого племянника? Что делать с не особо толковыми выпускниками командирских курсов? Ответ очевиден — «почетная ссылка». Предложить племяннику безопасное место завскладом или начпродом — там ведь тоже надежный человек нужен. А в бой, под пули, отправить того самого угрюмого толкового парня, которого приметили на постройке блиндажа. И волки сыты, и дело делается.
Я всмотрелся в свое отражение в темном стекле окна. Инструмент отбора был понятен. Оставалось решить следующую, куда более сложную задачу: как сделать так, чтобы наша неповоротливая армейская машина не перемолола этих найденных самородков своей уставной муштрой.
Найти толкового парня через «метод блиндажа» — это только половина дела. Главная беда была в том, что, попав в наши обычные командирские школы, этот самородок через полгода запросто превратится в такого же серого исполнителя, как и все остальные. Сама система не благоволит инициативным! Армейская муштра успешно убивает и мозги, и любую привычку к самостоятельности. В регулярной армии, где всё решает плотность огня и дисциплина, биоробот — это, может, и неплохо. Но в лесу, в разведке или в глубоком рейде нужно шевелить мозгами и й.
Нам была нужна другая система. Методичка по выращиванию «волков», а не цепных псов. Учить людей не параграфам устава, а алгоритмам принятия решений в условиях полной неопределенности.
Я набросал пять базовых принципов для будущих курсов:
Во-первых, целеполагание вместо инструкций. Убираем «микроменеджмент». Инструктор дает курсанту только цель: «Уничтожить колонну», и имеющиеся ресурсы. Всё остальное — выбор тактики, места засады и путей отхода — это проблема самого курсанта. Выполнил — молодец, завалил — разбираем, почему. Рамочный приказ, то есть. Назовем его «директивой».
И как-то так надо сделать, чтобы получать «директивы» стало почетно и предельно выгодно с карьерной точки зрения. Не знаю, как это сделать, но что-то придумать надо.
Второе. Право на ошибку! Страх ошибиться рождает безынициативных исполнителей, которые в бою будут ждать приказа, пока их расстреливают. Жестко карать стоит только за две вещи: трусливое бездействие и вранье начальству. Ошибка на учениях — это просто материал для анализа, а не повод для взыскания.
Третье. Жесткий разбор полетов. После каждой задачи группа садится в круг. Инструктор не орет, а задает вопросы: какая была цель, что пошло не по плану и что мы сделаем иначе в следующий раз. Искать «козлов отпущения» запрещено, оценивается только механика действий.
Четвертое. Горизонтальная критика. Это будет самым сложным для старых вояк. После операции рядовые бойцы группы обязаны в лицо высказать временному командиру всё, что они думают о его решениях. Без чинов и субординации. Это быстро сбивает спесь, уничтожает «корону» на голове и учит командира слушать тех, кем он распоряжается.
И наконец, последнее, но не по значению. «Динамические вводные». Инструктор обязан ломать планы курсантов прямо в процессе. Пошли в рейд? На полпути у вас «ранили» двоих и отобрали рацию. Лидер должен мгновенно менять схему работы, а не впадать в ступор.
Наступила уже глубокая ночь, но мне не спалось. Мысли бурлили и требовали выхода. Всё это выглядело красиво, но я понимал: попытайся я внедрить это прямым приказом на всю армию — и военная бюрократия напополам с рутиной сожрет реформу быстрее, чем вражеский снайпер. Военная машина просто саботирует процесс.
Значит, нужна вирусная стратегия. Начинать надо с узкого сегмента — там, где старый устав гарантирует стопроцентную смертность. Штурмовые группы, десантники, танковые войска, разведка.
Сначала создаем «инкубатор». Закрытый клуб с ореолом элитности, особой формой, лучшим пайком и жесточайшим отбором. Отсев — процентов семьдесят. Выжившие будут смотреть на остальную армию сверху вниз, и это правильно — когда в руках молоток, всё вокруг становится гвоздями.
Затем — запуск вируса. Толковые лейтенанты из обычной пехоты выдергиваются на эти курсы, проходят мясорубку и возвращаются обратно в свои полки, уже являясь носителями «заразы». Вокруг них неизбежно начнут формироваться очаги новой тактики, потому что их взводы будут воевать эффективнее и нести меньше потерь. А чтобы рутина не захлестнула их снова, надо дать им карьерный «зеленый свет». Для таких надо разработать вариант ускоренной карьеры.
Конечно, придется прикрыться бумагами. Я пробью через Специнспекцию «Временное наставление по действиям малых групп» с гербовой печатью. Это будет щит для инициативного лейтенанта: если упертый полковник старой закалки захочет сдать его под трибунал за «отступление от шаблона», парень просто достанет этот документ.
И, наконец, надоразвязать информационную войну, дабы стигматизировать тех, кто будет препятствовать реформе. Черый пиар, так сказать. Скажем, запустить в оборот хлесткие ярлыки: «Армейский дуболом», «мясник», «Скалозуб», «хуже Аракчеева». Новая школа должна ассоциироваться с победами и орденами, старая — с бессмысленными потерями и жестяными звездочками на могилах.
Да, этот путь неизбежно расколет армию. Появится думающий, злой авангард и основная «серая масса», годная лишь для удержания траншей. Между ними возникнут трения, возможно, даже перерастающие в тихую ненависть, а «старая гвардия» служак из чистой зависти примется саботировать продвижение «выскочек».
Да, проблемы будут. Но это всё равно лучше, чем сплошное дубьё. Пусть хотя бы часть армии научится думать и управлять по-человечески. Главная часть. Ударная часть.
Еще одна вещь, которую я твердо решил реализовать на посту замначальника ГЛАВУПРа — это система «рамочных приказов». Нужно было добиться того, чтобы у младших командиров появилась своя, пускай небольшая, но реальная «мера свободы». Они должны были учиться развиваться как самостоятельные тактики, а не превращаться в механических исполнителей, тупо следующих спущенным сверху пунктам инструкций.
Конечно, я не питал иллюзий. Я прекрасно понимал, что, получив волю, кто-то из них начнет хулиганить, кто-то будет тупить, а кто-то и вовсе ударится в нарушение дисциплины. Но я считал, что это не повод всё душить и запрещать. Если человек не тянет, не умеет пользоваться полномочиями по назначению — значит, надо просто безжалостно прерывать его командирскую карьеру и ставить на его место другого, более достойного.
Беда была в том, что сейчас в РККА ситуация сложилась прямо противоположная: командиров люто не хватало. И именно этот дефицит кадров служил отличным щитом для бездарностей, не позволяя проводить нормальную выбраковку — начальство просто боялось, что заменить дурака будет некем.
Чтобы вылечить эту болезнь, нужно было искусственно создать переизбыток командных кадров. Пусть будет конкуренция, пусть они дышат друг другу в затылок. Для этого –то и надо запустить интенсивный рекрутинг среди простых бойцов, опираясь на тот самый способ, который я для себя уже мысленно окрестил «методом блиндажа».
При этом придется пойти на непопулярную меру — снизить требования к формальному обучению. Сейчас именно эти бесконечные курсы и школы создают пробку на пути новых людей. Между тем, никакое образование ничего не дает командиру, если у него нет врожденных качеств вожака. А значит, нечего тратить время на обучение людей, которые никогда не станут настоящими командирами. Начинать надо именно с поиска врожденных вожаков. Главное — найти лидера, а базовым навыкам мы его научим быстро.
Что же касается тех, кто имеет блестящие аттестаты, но напрочь лишен командирской жилки — их тоже можно использовать. На штабной работе, в тылу или на преподавательских должностях они принесут пользу (что, кстати, тоже не факт).
Но командовать линейными частями им нельзя. Категорически!
За окном начало светать. Я провел за размышлениями почти всю ночь, и в сером свете утра мои планы начали обретать плоть.
Тем временем поезд начал замедлять ход. За окном уже мелькали пригороды Киева. Сложив исписанные листы в папку, я начал собирать вещи на выход. Теоретическая часть закончилась, впереди был штаб округа и первая встреча с реальностью, которая наверняка попытается мои планы пережевать и выплюнуть.
Что ж, посмотрим, кто кого.
Киев встретил меня удушливым летним зноем и густой тенью каштанов. С вокзала я направился прямиком туда, где находился штаб Киевского особого военного округа. Само здание представляло собой огромный сарай в классическом стиле — тяжеловесный, помпезный, с высокими окнами и совершенно неуместными здесь колоннами.
Окинув взглядом эту громадину, я невольно подумал: 'Наверняка уже ночью 22 июня немцы попытаются разбомбить эту дуру в хлам. Такая цель — просто подарок для бомбардировщиков. Почему наши военные размещаются в этих памятниках архитектуры? Это попросту глупо! Для войны нужен бункер! Глубокий, защищенный от авианалетов и, желательно, вообще неразличимый с воздуха подземный узел связи и управления, а не эти лепные фасады и аттический ордер.
Отмахнувшись от мрачных мыслей, я прошел внутрь. Миновав массивные двойные двери, я попал в гулкую тишину штабных коридоров. Внутри «сарай» оказался куда более величественным, чем снаружи: высоченные потолки с остатками имперской лепнины, широкие лестницы и бесконечные анфилады кабинетов. Запах мастики для паркета и свежезаваренного чая здесь мешался со специфическим ароматом типографской краски — в штабе вовсю печатали свежие вводные для маневров.
Приемная встретила меня спасительной прохладой и деловитым стрекотом пишущих машинок. Адъютант, подтянутый капитан с безукоризненной выправкой, бесшумно распахнул передо мной тяжелые створки, инкрустированные мореным дубом.
Кабинет командующего был под стать самому зданию — необъятный, с тяжелыми темно-зелеными портьерами, которые почти полностью отсекали солнечный свет, оставляя лишь узкие золотистые полоски на красной ковровой дорожке. У дальней стены, под портретом наркома Ворошилова, стоял циклопических размеров стол, буквально погребенный под огромными листами склеенных карт.
За ним сидел Иона Эммануилович Якир. Командарм первого ранга выглядел именно так, как его описывали современники: подтянутый, очень энергичный, с умным и почти пронзительным взглядом. На нем был безупречный, «с иголочки», френч, в петлицах которого гордо алели четыре ромба. Тонкие черты лица и аккуратные очки в тонкой оправе придавали ему облик скорее крупного ученого или архитектора, чем военного, но в его прямой спине и уверенных жестах чувствовалась стальная внутренняя дисциплина. Он поднялся мне навстречу, и я отметил про себя, что от него пахнет хорошим одеколоном и дорогим табаком — этот человек явно ценил эстетику и порядок во всем, от идеальной строчки на воротнике до безупречного расположения полков на штабной схеме.
Слушая его гладкую речь, я все отчетливее понимал: здесь готовится не учебный бой, а грандиозный театральный спектакль. Масштабная показуха, срежиссированная до минуты.
— Иона Эммануилович, — я аккуратно прервал его пассаж о танковых клиньях. — Я ознакомился со сводками. Зачем мы утюжим поля тракторами на путях выдвижения бригад?
Якир ничуть не смутился.
— Леонид Ильич, вы же понимаете политический момент. На маневрах будут присутствовать иностранные военные атташе. Французы, чехи, румыны. Договор с Францией о взаимопомощи только-только подписан. Мы должны продемонстрировать им стальной каток. Мощный и неотвратимый. Нам поставлена задача произвести впечатление, и мы отбудем этот номер на высшем уровне. А настоящей учебой займемся осенью, в рабочем порядке.
— Зачем их так облизывать? — я скрестил руки на груди, глядя на командующего. — Вы держите иностранных генералов за идиотов? Тот же французский атташе навернка прошел мировую войну. Он прекрасно знает, что танки вязнут в болотах, а колонны теряются ночью. Когда он увидит выровненное поле и размеченные флажками перекрестки, он поймет, что ему показывают цирк с конями.
Командующий КВО снисходительно улыбнулся, но в глазах появился холод.
— И что вы предлагаете? Опозориться перед союзниками, засадив танковые батальоны в грязь?
— Предлагаю показать им реальность, — жестко ответил я. — Если наш Т-28 зароется по башню, а экипаж прямо в поле, под прикрытием дымов, вытащит его бревном за двадцать минут или заменит каток — это будет нам в плюс, а не в минус. Француз поймет, что наши танкисты не боятся грязи и умеют решать проблемы на ходу. Вот что внушает уважение, а не паркетные покатушки.
Мы проговорили еще минут двадцать, но переубедить Якира мне так и не удалось. Он руководствовался указаниями, спущенными сверху. Для товарища Ворошилова внешнеполитическая ширма сейчас была важнее боевой подготовки.
Разбить эту стену напрямую было невозможно — да и права командовать округом у меня не было. Оставался единственный путь: действовать через собственную вертикаль, через политработников.
Покидать здание я не спешил. Политическое управление округа — фактически местное отделение моего ГЛАВПУРа — располагалось тут же, в левом крыле этого монументального здания.
Кабинет начальника Политуправления я нашел довольно быстро. Михаил Петрович Амелин, официально утвержденный в должности лишь в мае, встретил меня прямо на пороге. Плотный, основательный человек с открытым усталым лицом. На петлицах алели четыре ромба армейского комиссара 2-го ранга — звание, равное командарму, что само по себе говорило о политическом весе этого поста в ключевом округе.
— Леонид Ильич, — он крепко, по-военному пожал мне руку, — наслышаны о вашем прибытии. Иона Эммануилович уже успел обмолвиться, что у Москвы имеется «особый взгляд» на предстоящие маневры.
— Очень особый взгляд, Михаил Петрович, — ответил я, направляясь к окну, за которым штабной двор был залит ярким солнцем. — И взгляд этот совершенно не терпит очковтирательства. Мне нужен весь высший политсостав округа. Все комиссары дивизий и бригад, кто сейчас в городе.
Амелин чуть приподнял бровь:
— Прямо сейчас? У многих плотные графики, согласования с частями…
— Через два часа, — я повернулся к нему. — Используйте мой мандат Специнспекции. Мне не нужны доклады о «высоком духе» — мне нужно, чтобы эти люди поняли: правила игры изменились. Мы не шоу для французов готовим. Мы готовим армию к настоящей войне.
Михаил Петрович был опытным аппаратчиком — металл в голосе он уловил мгновенно. Спорить не стал, молча кивнул и потянулся к телефонной трубке. Я видел в его взгляде осторожное любопытство — взгляд человека, который присматривается к посланцу Сталина, явившемуся ломать устоявшийся уют киевского штаба. Он не мог знать, что через два года судьба его сделает трагический поворот. Сейчас он был полон сил и готов исполнять приказ.
Ровно через два часа в просторном зале заседаний собрались высшие политработники и комиссары округа. Переговаривались вполголоса, ждали привычной лекции — о бдительности, о решениях партии, о том, что следует изучать и чтить. Многие еще носили на лицах благодушные улыбки: за кулисами уже, по всей видимости, обсуждалось, как именно «синие» завтра картинно проиграют первый этап маневров согласно негласному расписанию.
Выйдя к трибуне, я медленно обвел зал взглядом.
— Товарищи, буду краток. На предстоящих маневрах политсостав округа переходит в режим особого контроля. Ваша задача — быть глазами правды. Только правды.
Зал стих.
— Никакого «выравнивания полей» для удобства танковых атак. Никаких указателей и белых флажков на дорогах, чтобы колонны не путались на марше. На настоящей войне вам никто дорогу не разметит. И главное — я категорически запрещаю любые кулуарные договоренности между командирами «синих» и «красных» в духе «сегодня вы наступаете, а мы картинно отступаем». Действия одной стороны должны быть абсолютно внезапными для другой. Без исключений.
По лицам комиссаров было видно — они ошарашены. То, что я только что запретил, было устоявшейся практикой последних лет. Нормой.
— Особое внимание — рапортам строевого командования, — продолжил я, понизив голос, но так, чтобы слышали в последнем ряду. — Командир в донесении очень часто искажает реальную картину. Скрывает поломки, потерявшихся бойцов, задержки на переправах. Если командир лжет штабу посредников — вы обязаны дать наверх правдивую информацию. Ни один случай очковтирательства, ни одна показуха не должны остаться без доклада. Докладывать лично мне.
Сделав паузу, я обвел взглядом первый ряд.
— Тот политработник, который решит сыграть в дипломатию и покрыть ложь своего командира, будет подвергнут самым серьезным взысканиям. Вплоть до снятия с должности и трибунала. Всё. Идите работать.
С трибуны я сошел в звенящей тишине.
На душе было неспокойно — честно говоря, очень неспокойно. Кажется, я только что объявил войну Якиру.
И всей верхушке КОВО.