Простившись с Микояном (это оказалось нелегко — Анастас Иванович никак не хотел меня отпускать), я тут же поехал в Барвиху. Раз Валериан Куйбышев, чудом избежавший гибели от рук врачей-вредителей, сейчас восстанавливает здоровье в новом санатории — значит, сам бог велел его посетить.

Подъезжая к Барвихе, я решил сделать небольшой крюк перед встречей. Мой собственный выделенный участок находился совсем рядом от санаторных корпусов, и мне захотелось проверить, как идут дела.

«Студебеккер» свернул на неприметную лесную дорогу и вскоре остановился. Я заглушил мотор и вышел в прохладную весеннюю ночь. Здесь пахло оттаявшей землей и свежей сосновой смолой. В темноте, подсвеченный лишь бледной луной, высился силуэт моего строящегося дома. Бригада сработала на совесть: стены были уже подняты, здание подвели под крышу, перекрытую временно толем. Теперь нужно обшить его снаружи доской, внутри — фанерой. Ветрозащитных пленок, применяемых в современных мрне каркасниках, тут, конечно, нет, но тот же толь пойдет в замену. И надо бы раздобыть какого-то утеплителя.

Глядя на ровные линии деревянных стоек, я задумчиво закурил папиросу. Мой новенький, пахнущий смолой «каркасник» — это, если подумать, отличный вариант недорогого жилья. В Стране Советов, строя индустриальные гиганты, очень часто забывают про соцобьекты. Каркасные дома были бы отменной возможностью хоть как-то заткнуть жилищную дыру. Строятся быстро, стоят дешево по сравнению с кирпичными строениями. Конечно, это эрзац. Но чтобы вытащить миллионы людей из гнилых бараков и землянок, все средства хороши!

Стал размышлять дальше. Что для всего этого надо? В первую очередь — утеплитель. За все время пребывания в этом времени я еще ни разу не видел стекловаты. А она — необходимая составная часть каркасников. Конечно, можно попробовать эрзацы типа льняной костры или соломы, но самое дешевое и технологичное — именно каменная вата.

«Надо внедрять технологию быстрого домостроения в общесоюзном масштабе, — думал я, глядя в абсолютную темноту леса, где вдали мерцали редкие огоньки строящегося санатория. — Дешево и зло. Это решит проблему колоссальной нехватки жилья на гигантских стройках вроде Магнитки или Кузнецка. Но без нормального, дешевого утеплителя наши каркасы вымерзнут в первую же сибирскую зиму. Это всё баловство».

Кстати. Строительство промышленных зданий тоже требует новых подходов. В моем «послезнании» из двадцать первого века идеальным решением были сэндвич-панели. Готовый пирог: прочная оболочка, а внутри — плотный слой минеральной ваты или пенопласта. Но суровый 1935 год диктовал свои безжалостные технологические условия. Пенопласт? До массовой химии и полимеров нам еще пахать и пахать десятилетия. Минеральная вата? Можно попытаться наладить производство, но для этого нужны сложные технологии плавления базальта и специальные центрифуги. Слишком дорого и долго для текущего момента.

В памяти всплыл газобетон. Отличная штука! Идеальна для быстрого строительства: блоки легкие, теплые, режутся обычной пилой. Работал с ними в студенческие годы, знаю. По сути, даже быстрее каркасного дома. Но тут возникала глухая, непробиваемая стена: для химической реакции и вспучивания бетона нужна алюминиевая пудра. А весь алюминий в Советском Союзе — это стратегический материал и дефицит. Он до грамма распределен по авиазаводам и уходит на крылья скоростных бомбардировщиков.

Никто не даст мне драгоценную пудру, чтобы «инспектор Брежнев блоки для дач отливал». Когда-нибудь, когда алюминия этого будет просто море, мы сможем себе позволить и краску-серебрянку, как американцы, и газобетон. Пока — увы.

И тут меня осенило. Арболит!

Цементно-щеповый камень. Вот оно, решение, идеально подходящее для советских реалий тридцатых годов. Древесной щепы, горбыля и опилок на наших бесчисленных лесопилках — горы. Сейчас этот ценнейший материал просто сжигают в печах или гноят в отвалах. Цемент в стране есть, заводы работают на полную мощность.

Так вот, Если смешать копеечную древесную щепу с цементным молоком и добавить немного доступной химии для минерализации древесины (жидкого стекла или хлористого кальция), получится вечный, удивительно теплый и абсолютно пожаробезопасный строительный блок. Он не гниет, держит тепло лучше кирпича и формуется в любых деревянных ящиках силами неквалифицированных рабочих.

— Арболит — это реально уже сегодня, — удовлетворенно прошептал я себе под нос, вглядываясь в собственный каркасный дом. — А щитовые типовые домики с дешевым арболитовым заполнением стен — это настоящая победа над бараками. Затянувшись в последний раз и щелчком пальцев выбросив окурок папиросы в весеннюю грязь, я отправился в сторону корпусов санатория, где лежал Куйбышев.

Пройдя через КПП, я углубился в парк санатория. Внутри здание поражало воображение. Еще пару лет назад, будучи здесь с инспекцией, я видел лишь голые стены и строительные леса. Теперь же передо мной предстал настоящий дворец: сверкающий паркет, тяжелые бархатные портьеры на окнах, лепнина на потолке и мягкий свет хрустальных люстр. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой мастики и каких-то медицинских препаратов.

Первым делом я подошел к стойке дежурного администратора — монументальному сооружению из полированного дуба. За ней сидела строгая женщина в белоснежном халате.

— Добрый вечер, — я достал свое удостоверение инспектора ЦК. — Мне нужно повидать Валериана Владимировича Куйбышева.

Женщина внимательно изучила красную корочку, затем заглянула в регистрационный журнал.

— Валериан Владимирович сейчас на вечерней прогулке, товарищ инспектор, — вежливо ответила она. — Врачи настоятельно рекомендуют ему дышать свежим воздухом. Вы найдете его на центральной аллее, у фонтана. Он не любит уходить далеко от корпуса.

Кивнув, я вышел обратно в прохладный весенний день. Солнечные тени от редких сосен ложились на мокрые дорожки, скользя по островкам нерастаявшего снега.

Я заметил его издалека. На изящной скамье у неработающего пока фонтана сидела грузная фигура, укрытая тяжелым шерстяным пледом Валериан Владимирович Куйбышев сидел неподвижно, тяжело опираясь на трость, и смотрел куда-то вглубь парка.

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не слишком ли холодно для прогулок? Сыростью тянет.

Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете весеннего солнца казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё же по-ленински острым.

— Неожиданная встреча! — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

— Здравия желаю, Валериан Владимирович, — негромко произнес я, подходя ближе. — Не поздно ли для прогулок? Сыростью тянет. Куйбышев медленно повернул голову. Его лицо в свете фонаря казалось бледным, почти восковым, а взгляд — усталым, но всё еще по-ленински острым. — А, наш неугомонный инспектор, — голос его звучал глухо, с заметной одышкой. — Присаживайся, Леонид Ильич. Врачи велели дышать хвоей. Говорят, полезно для мотора…

Я присел на край скамьи.

— Да, вам надо себя беречь. На вас же весь Госплан, можно сказать — вся индустрия страны.

Куйбышев горько усмехнулся и покрепче сжал набалдашник трости. — Уже понял. Знаешь, товарищ Брежнев, а ведь не так давно чуть на тот свет не отправился. Думал — всё, отвоевался старый большевик. Еле откачали.

Он замолчал, и я мысленно сопоставил факты. Где-то в тридцать пятом он должен был умереть от сердечной недостаточности. Но здесь он сидел передо мной. Да, похожи рассказы о врачах-отравителях все же имели под собой некоторую почву.

— Товарищ Киров мне сказал, что это не случайность…. — осторожно начал я.

— Говорят, так, — Куйбышев подался вперед, понизив голос. — Следователи Берзина раскопали такие бездны… Оказалось, мой лечащий врач, которого Ягода приставил, вместо сердечных капель потчевал меня солями бария. Понемногу, месяцами. Сердце стало барахлить, соли накапливались. Потом они планировали дать дозу строфантина. Обычное лекарство, но на фоне бария оно вызвало бы жесточайший приступ. И никакой экспертизе не подкопаться. Приступ и приступ. С кем угодно могло случиться.

Слушая его, я понимал: мое вмешательство в историю сработало на полную мощь. Убрав Ягоду раньше срока, я спас этого исполина, изменив весь баланс сил в Политбюро. Сталин, оказывается, не такой уж параноик — тут реально могут накормить чем угодно. Черт, надо бы и мне оглядываться. Слишком заметной фигурой я становлюсь.

Размышляя, я не забывал поддерживать светскую беседу с Куйбышевым.

— Считайте, второй день рождения, Валериан Владимирович!

— Твоя правда. Ладно, хватит об этом. Ты-то сам какими судьбами здесь в такой час?

— Стал вашим соседом. Вон за той просекой дачу строю, каркасную. Быстро, дешево, по-американски.

Куйбышев заинтересованно вскинул брови:

— Каркасную? Хорошее дело.

— Да, только как бы этот опыт распространить на всю страну? У нас же с жильем — сами знаете. Особенно в восточных районах.

Валериан Владимирович задумчиво покачал головой.

— Мысль здравая. Но где мы на всесоюзный масштаб столько леса и утеплителя возьмем?

— Ну, леса тут надо — чуть. А производство утеплителя надо налаживать! Шлака у нас — завались. Разве дело, что у нас на стройках Магнитки люди в землянках гниют?

— Не дело, товарищ Брежнев. Не дело, — подтвердил «принц Госплана».

— Кроме того, если жалко строевой лес — можно обойтись чем попроще. Вон, на лесопилках горы щепы и опилок просто сжигают. Если эту щепу минерализовать хлористым кальцием и смешать с цементом, мы получим арболит. Блоки легкие, теплые, пожаробезопасные. Мы сможем штамповать теплые дома прямо на стройках. Или, еще лучше — делать панели на домкомбинатах и собирать на стройках Это снимет колоссальное напряжение!

Куйбышев долго молчал, переваривая услышанное. В нем явно проснулся расчетливый хозяйственник.

— Арболит, говоришь… Слушай, Брежнев. Подготовь-ка мне к понедельнику записку по этому материалу. С расчетами и химией. Это серьезный разговор. Думаю, это можно пробить!

Он оперся на трость, собираясь встать. Я подхватил его под локоть.

— Сделаю, Валериан Владимирович. Но раз уж мы заговорили о делах… Мне нужна ваша помощь.

Куйбышев остановился, вопросительно глядя на меня.

— Мне нужна закрытая статистика по армейским складам и тыловому обеспечению РККА. Цифры списания топлива, потери амуниции, перерасход по сметам на военное строительство. Всё то, что Ворошилов прячет за грифом «секретно».

Глава Госплана прищурился.

— Решил пощупать армию за вымя? Знаешь ведь — Климент Ефремович за это голову оторвет.

— Армия — это бездонная бочка для нашей экономики, — жестко ответил я. — Уверен, там дикий бардак. Техника гниет под открытым небом, а деньги уходят в никуда. Чтобы доказать это Сталину, мне нужны ваши цифры. Голая фактура, против которой не попрешь.

Куйбышев долго смотрел мне в глаза, словно взвешивая решение. И, видимо, память о солях бария перевесила номенклатурную солидарность.

— Хорошо. Дам тебе цифры, — наконец произнес он. — Завтра к вечеру мой курьер завезет тебе сводку Комиссии советского контроля по военным округам. Почитаешь — волосы дыбом встанут. Используй это с умом, Леонид.

* * *

Возвращаясь в Москву, я раздумывал над следующим шагом. Итак, сводки по воровству и бесхозяйственности в тылах у меня будет. Но этого мало. Главный аргумент для Сталина — безопасность.

«Иосиф Виссарионович совсем по-другому отнесется к работе Главупра, если поймет, что в армии зрела измена», — думал я, привычно сжимая тонкий руль Студебеккера. — «Мне нужно доказать, что Политуправление РККА не просто работает из рук вон плохо, оно ослепло. Проглядело реальный заговор. А за фактами нужно идти к первоисточнику».

И, оказавшись в Москве, первым делом попросил Устинова устроить мне встречу с Яном Берзиным.

Здание НКВД встретило меня привычной, напряженной тишиной. Внешне ничего не говорило о том, что уже добрых полгода тут выжигали каленым железом аппарат Ягоды.

Кабинет наркома был огромен и мрачен. Ян Карлович Берзин, временно сменивший военную разведку на кресло главного чекиста страны, сидел за длинным столом, почти скрывшись за горами папок.

Кажется, память о нашем, довольно холодном расставании в прошлый раз, уже успела выветриться. По крайней мере, встретил он меня вежливо и ровно.

— Проходи, Леонид Ильич, — Берзин отложил карандаш и потер красные от недосыпа глаза. — Присаживайся. Уж извини, чай предлагать не буду — у меня тут в каждой папке по «сюрпризу» от Генриха Григорьевича. Видишь? — он показал на гору папок. — Обвинительное заключение готово. Скоро — в трибунал.

Я сел напротив, всем телом ощущая тяжелую, гнетущую атмосферу этого кабинета.

— Тяжелое наследство, Ян Карлович? — Не то слово, — Берзин криво усмехнулся. — Вычищаем авгиевы конюшни. Каждый день поражаюсь, как же был полезен твой сигнал по Ленинграду. Если бы не ты, мы бы сейчас не Ягоду судили, а Кирова хоронили. Ну, зачем пришел? Кого снова на прослушку поставить надо?

— Мне нужны сведения о ходе следствия, — не став ходить вокруг да около, начал я. — Сергей Миронович сказал, что ниточки от Ягоды потянулись в штабы военные округа. Мне нужна фактура для доклада Хозяину.

Берзин замолчал, медленно доставая из серебряного портсигара папиросу. Он долго раскуривал ее, глядя в окно на площадь.

— Армия — это сейчас тонкий лед, Леонид Ильич. И, к сожалению, сведений мало. Главный связной между Лубянкой и военными, Фриновский, пустил себе пулю в лоб при аресте. Концы в воду. Прямых доказательств измены у меня на столе нет.

— Мне не нужны ордера на арест, Ян Карлович, — спокойно прервал его я. — Мне нужна аналитика. Вы ведь знаете, чем дышат в округах. Знаете, что командиры говорят о «комиссарской опеке».

— Настроения там препаршивые, — Берзин зло сплюнул табачную крошку в пепельницу. — Похоже, Ягода, когда активно обхаживал «бывших», обещал им свободу от партийного диктата. Ну и, как водится — имения, акции, золотые погоны, и прочее, и прочее.

— С кем конкретно велись разговоры, неизвестно?

Берзин покачал головой.

— Имена Свечина, Егорова, Тухачевского всплывают в некоторых допросах. Но ничего конкретного. Кто-то что-то слышал… Может, это просто болтовня. Может, поклеп. Твердых доказательств нет.

— Вот именно это мне и нужно! — быстро произнес я. — Документальное подтверждение того, что в армии зреют антипартийные настроения, а аппарат Гамарника их в упор не видит. Я готовлю масштабную реформу Политуправления. И хочу зайти туда замом.

Берзин поперхнулся дымом и недоверчиво хмыкнул.

— В ПУРККА? К Гамарнику? Ты рисковый человек, Брежнев. Это закрытая каста. Они тебя живьем съедят.

— Не съедят, если я приду с мандатом на техническое и политическое оздоровление. Сейчас от этой структуры толку мало. А ведь у нее огромный потенциал! Вам ведь тоже выгодно иметь в армейской верхушке трезвого союзника, а не сонных политработников?

Берзин задумался, взвешивая «за» и «против».

— Хорошо. Я подготовлю тебе справку. Там не будет прямых формулировок, но картина политической слепоты аппарата ПУРККА окажется очень… красноречивой. Пришлю курьером завтра к утру.

Я встал и крепко пожал протянутую руку, понимая, что первый и самый важный элемент моей аппаратной комбинации уже готов.

* * *

Итак, главный, политический козырь для атаки на Политуправление был у меня в кармане. В арсенале уже была аналитика от Берзина и обещание Куйбышева. Две опоры готовы. Оставалось свести их в одну бронебойную докладную записку. Это заняло у меня целую ночь.

Здание на Старой площади давно опустело, только где-то в коридоре гулко отдавались шаги дежурного сотрудника охраны. Настольная лампа с зеленым абажуром выхватывала из полумрака кабинета лишь центр стола, затянутого плотным сукном. На часах была половина второго ночи. Я сидел один, вслушиваясь в тишину, и вдохновлено творил пасквиль на Главупр.

Писать Иосифу Виссарионовичу нужно было особым языком: без эмоций, без лишних прилагательных, выстраивая абзацы так, чтобы они звучали просто, но весомо.

Первым делом я вскрыл запечатанный конверт от Берзина. Пробежал глазами машинописный текст. Выжимки из допросов, донесения агентуры, фамилии. Я начал выводить на бумаге первые, самые жесткие строчки доклада:

«Опираясь на материалы следствия, вынужден доложить о тревожных тенденциях в высшем командном составе РККА. Под видом борьбы за единоначалие в военной среде зреют настроения обособленности. Командиры стремятся превратить армию в закрытую касту, лояльную исключительно комсоставу, а не Партии».

Перо скрипнуло. Подумав, я добавил слово, которое для любого старого большевика звучало как сигнал тревоги:

«Налицо явные признаки бонапартизма. При этом Политуправление РККА и лично товарищ Гамарник проявляют в этом вопросе политическую слепоту и мягкотелость, фактически идя на поводу у армейской верхушки».

Первый крючок заброшен. Удар по главному страху Хозяина. Но Сталину нужна конкретика, экономический базис. Я отложил чекистскую сводку и раскрыл тяжелую папку, которую вечером передал курьер от Куйбышева.

Цифры проверок говорили сами за себя. Я быстро выписал несколько вопиющих примеров в текст докладной: миллионы рублей перерасхода по строительным сметам в Киевском округе, сотни тонн списанного под видом «учений» горючего. Особенно скверно выглядело дело на Дальнем Востоке.

«Стремление армейского руководства к независимости от партийного контроля на практике оборачивается бесхозяйственностью, разбазариванием государственных средств. За грифами военной тайны скрывается строительство персональных дач и нецелевые расходы, которые Политуправление не в силах пресечь».

Оставалось добавить свой собственный козырь. Я перешел к третьему пункту — технике. Тут было полное раздолье — фактов неправильного использования техники, влекущего поломки, износ, а то и человеческие жертвы, было полно.

«Существующий институт комиссаров технологически безграмотен. Политработники, привыкшие к реалиям Гражданской войны, не понимают устройства новых танков и авиационных моторов. Это приводит к массовой порче техники и невозможности контролировать командиров в вопросах перевооружения. А ведь именно им надо вдохновлять бойцов и командиров овладевать новой техникой!».

Когда аргументов собралось достаточно, пришло время для выводов. Разумеется, я не просил Сталина рубить головы или громить армию. Скорее, предлагал прагматичный, разумный выход.

«В связи с вышеизложенным, считаю целесообразным немедленно усилить ПУ РККА. Предлагаю создать внутри Политуправления новый, жесткий механизм контроля — Специальный отдел по техническому и экономическому надзору за вооруженными силами. Этот орган должен замыкаться напрямую на ЦК. В качестве руководителя данного направления и Заместителя начальника ПУ РККА готов предложить свою кандидатуру, как человека, не связанного с военными круговой порукой, кандидата в ЦК ВКП (б), знакомого с военной и гражданской техникой».

Перечитал текст. Четыре страницы убористого почерка. Больше — нельзя. Обращение к руководству должно быть лаконичным — у Сталина, буквально разрывающегося между разными задачами, очень мало времени. Меньше — тоже нельзя. Обращение должно быть аргументированным и весомым. А так — в самый раз.

Поставив внизу размашистую подпись, я аккуратно свернул листы. Вместе со справкой Берзина и копиями смет Куйбышева вложил их в плотный правительственный пакет. Густо смазав клапан клеем, я с силой прижал его ладонью, запуская этот необратимый процесс.

Через несколько дней сухой голос Поскребышева срочно вызвал меня в Кремль.

Войдя в кабинет Сталина, я напрягся: за столом его сидел Ян Борисович Гамарник. Пронзительный взгляд, густая черная борода. Бледное лицо покрыто нездоровыми красными пятнами, губы сурово сжаты.

На столе, прямо под светом лампы, сиротливо лежал мой отправленный накануне пакет. Теперь уже вскрытый.

— Проходите, товарищ Брежнев, — негромко произнес Сталин, не останавливая своего мерного шага по кабинету. — Товарищ Гамарник только что ознакомился с вашим… литэратурным трудом. И считает вашу записку гнусным пасквилем на доблестную Красную Армию. Защищайтесь.

Гамарник резко обернулся ко мне. В его глазах читалось холодное бешенство.

— Вы штатский человек! — голос начальника Политуправления с ходу сорвался на хрип. — Вы пороха не нюхали, Брежнев! А смеете обвинять политический аппарат Красной Армии в слепоте и потакании врагам! Мои комиссары днем и ночью куют пролетарскую дисциплину, они пресекают любую контрреволюцию в зародыше! А ваша записка — это удар в спину всему партийному руководству войск!

Я подошел ближе к столу, стараясь не выйти из себя. Главное сейчас — не сорваться на крик в ответ. Сталин не терпел истерик.

— Пролетарская дисциплина — это прекрасно, Ян Борисович, — спокойно ответил я. — Но почему под носом у ваших бдительных комиссаров в Киевском военном округе деньги, выделенные Госпланом на строительство теплых казарм, ушли на возведение командирских дач? И почему миллионы рублей списываются как «непредвиденные расходы на учения»? Я могу предоставить повагонные накладные. Ваше ведомство покрывает воровство, прикрываясь военной тайной.

Гамарник задохнулся от возмущения:

— Это частные хозяйственные недочеты! Технические накладки! Армия — это живой организм, а не заводской цех!

— Именно потому, что армия — не цех, там сейчас и творится натуральный бардак, — перешел я в наступление. — Ваши политработники застряли в эпохе тачанок. Новый танк не поедет от выразительного чтения «Капитала» Маркса. Комиссары не знают устройства авиационных моторов, над ними в открытую смеются. К ним относятся так, как когда-то относились к попам: бесполезные люди, даром едящие армейский хлеб. Вы потеряли авторитет.

— Ложь! Мои люди обеспечивают абсолютную преданность комсостава! — рявкнул Гамарник, с силой оперевшись ладонями о стол. — Армия монолитна и верна!

— Кому она верна? — я сделал шаг вперед и выложил свой главный аппаратный довод. — Они верны своим командирам, а не Партии. Вы, Ян Борисович, стали для них очень удобной, комфортной ширмой. Пока вы пишете красивые отчеты в ЦК, комсостав в открытую требует отменить институт комиссаров. Им нужно единоначалие. Они готовятся превратить армию в закрытую касту, которая не подчиняется никому, кроме собственных командармов. Ваша слепота позволяет врагам спокойно взращивать бонапартизм!

Слово было произнесено.

Сталин резко остановился и медленно вынул трубку изо рта.

— Бонапартизм… — тихо повторил Иосиф Виссарионович. Он подошел к столу и легким движением сдвинул мою докладную записку на край. — Армия — это не частная вотчина, товарищ Гамарник. И не закрытый клуб по интересам. Партии нужны зрячие комиссары. Комиссары с жэлезной хваткой, которые понимают и в моторах, и в бухгалтерии, и в… настроениях командного состава.

Гамарник побледнел еще сильнее, его губы сжались в тонкую линию. Он понял, что проиграл.

— С завтрашнего дня, — голос Сталина зазвучал жестко и сухо, — товарищ Брежнев назначается вашим заместителем. В ранге армейского комиссара. Он возглавит новый отдел технического и экономического контроля ПУ РККА. И будет докладывать о результатах не только вам, но и напрямую в Центральный Комитет. Обеспечьте ему условия для работы. Вы свободны.

Мы развернулись и синхронно вышли из кабинета. Дверь за нашими спинами глухо захлопнулась.

В приемной Поскребышева Ян Гамарник остановился у вешалки. Он медленно надел фуражку, тщательно поправил ремень и только после этого поднял на меня глаза. В них стояла тяжелая, нескрываемая враждебность.

— Вы переиграли меня здесь, на начальственном ковре, товарищ инспектор, — тихо, угрожающе произнес он. — Но армия — это другой мир. Чужеродные тела она отторгает жестко. Смотрите, не сломайте шею, комиссар Брежнев.

Круто развернувшись, Гамарник зашагал по ковровой дорожке к выходу. Я смотрел в его широкую спину и отчетливо понимал: я только что выиграл битву за доступ к рычагам военной машины, но вместе с тем нажил себе смертельного, умного и безжалостного врага.

И этот враг будет ждать моей первой же ошибки.