На следующий день в моем кабинете раздался звонок кремлевской «вертушки» Отложив в сторону листы сводок о ходе проектирования нового арттягача, испещренные пометками красного карандаша, я снял тяжелую эбонитовую трубку ВЧ-связи.
— Слушаю.
— Леонид Ильич, — сухо и без предисловий скрипнул голос Поскребышева. — Хозяин собирает совещание. Быть немедленно.
Через пятнадцать минут я уже быстро шел по длинным коридорам Кремля. Красные ковровые дорожки глушили шаги, в свете ламп тускло поблескивали бронзовые ручки массивных дверей, вытянувшиеся по струнке бойцы охраны провожали меня взглядом. Я привычным шагом направился к приемной Сталина, ожидая обычного, кулуарного совещания. Как оказалось, напрасно.
— Не сюда, Леонид Ильич, — вполголоса, но веско произнес Поскребышев, оторвавшись от своих бумаг. — Хозяин перенес встречу. Проходите в зал заседаний Совнаркома.
Я внутренне подобрался. Заседания узкого круга редко выносились из личного кабинета вождя в большое помещение. Если Хозяин решил сменить локацию, значит, повестка выходила далеко за рамки рутинного планирования. Быстрым шагом преодолев длинные коридоры Кремля, я приблизился к дверям малого зала Совнаркома, где обычно собирались партийные лидеры, когда кабинет Сталина не мог вместить всех.
Длинный, вытянутый зал был полон. Под лепным потолком уже густо слоились сизые пласты табачного дыма — заседание явно началось не пять минут назад. Вдоль помещения тянулись два массивных стола, затянутых ярко-красным сукном и разделенных центральным проходом. В самом конце зала располагалось председательское кресло, а между ним и основными рядами примостился небольшой столик секретариата с телефонным аппаратом для оперативной связи.
Люди сидели по обе стороны столов, лицом друг к другу, и свободных мест почти не оставалось. Заняв свободный стул с левой стороны стола, я взглядом присутствующих.
Собралось не только почти все Политбюро. За красным сукном теснились кандидаты в члены Политбюро, видные члены ЦК и даже группа дипломатов из Наркоминдела, резко выделявшихся своими нарочито строгими костюмами. Это было не просто совещание, а полномасштабное расширенное заседание.
Присутствовали даже Станислав Косиор с Украины и Сергей Киров, специально прилетевший из Ленинграда. А вот кресло Валериана Куйбышева почему-то пустовало.
У трибуны, нервно протирая стекла круглого пенсне куском замши, переминался наркоминдел Максим Максимович Литвинов.
— … Таким образом, товарищи, сложившаяся система европейского баланса рушится на глазах, — глуховатым басом вещал нарком иностранных дел, близоруко щурясь в зал. — Германия пришла в движение. В январе, как вы знаете, прошел плебисцит в Сааре. Немцы забрали регион себе.
— Уголь, — негромко, но так, что услышали все, произнес Сталин. Он размеренно прохаживался вдоль рядов стульев, не выпуская изо рта неизменную трубку. — Они вернули себе угольный бассейн. Дальше.
— Но главное произошло шестнадцатого марта, Иосиф Виссарионович, — Литвинов водрузил пенсне на нос и зашуршал бумагами. — Гитлер официально денонсировал военные статьи Версальского договора и ввел в стране всеобщую воинскую повинность.
По залу прокатился тяжелый, настороженный гул. Ворошилов помрачнел, с нажимом черкая что-то в своем блокноте — так, что под грифелем едва не рвалась бумага.
— И как на это смотрят господа из так называемых западных демократий? — с легким прищуром спросил Сталин, остановившись у окна.
— Идут интенсивные консультации по созданию антинемецкого блока, — дипломатично закруглил Литвинов. — Мы ведем активный диалог с Парижем. Но французы и англичане играют сразу на нескольких досках. — Нарком сделал паузу, словно готовясь сообщить нечто немыслимое. — Лондон и Париж сформировали коалиционный союз… с Италией.
От изумления я едва не сломал карандаш, который машинально вертел в пальцах. С Италией⁈ В моем сознании, намертво прошитом историей Великой Отечественной, всегда присутствовала ось «Берлин-Рим». Фашист Муссолини и нацист Гитлер против всего мира. Никогда не доводилось слышать, что в истории дипломатии был такой невероятный кульбит.
— С дуче? — недоверчиво хмыкнул Молотов, поправляя круглые очки, блеснувшие в свете хрустальных люстр. — С чего бы вдруг фашистам идти против фашистов?
— Австрия, Вячеслав Михайлович, — быстро ответил Литвинов. — Муссолини терпеть не может Гитлера из-за его агрессивных поползновений на австрийские территории. Англо-французская дипломатия виртуозно сыграла на этих противоречиях.
— Пауки в банке, — резюмировал Сталин, усмехнувшись в усы. — А что предлагаете вы, товарищ Литвинов?
Полный нарком выразительно оглядел зал.
— Нам жизненно необходим пакт с Францией и, по возможности, с Англией. Возможно удастся вступить в союз и с некоторыми восточноевропейскими сателлитами Франции, например, с Чехословакией. И дело не только в Германии. Наша первоочередная дипломатическая задача — выбить козыри у Варшавы.
При слове «Варшава» люди в военной форме за столом заметно подобрались.
— Правильно мыслите, Максим Максимович, — прогудел Ворошилов, тяжело опираясь пудовыми кулаками о столешницу. — Пилсудский спит и видит, как бы ударить нам в спину. Если поляки попрут, они пойдут не одни. У них за спиной будут стоять французские дивизии и броня английского флота. Их цель ясна как день — оторвать у нас Украину и Белоруссию.
— Именно! — подхватил Литвинов. — Наш союз с Парижем свяжет полякам руки. Это наш главный инструмент умиротворения Польши. Успокоим Варшаву — разрядим обстановку на всей западной границе.
Слушал я все это, опустив глаза в исписанный лист блокнота, и поражался. Абсурд какой-то. В тысяча девятьсот тридцать пятом году эти умные, жесткие, тертые жизнью люди всерьез считают главной угрозой панскую Польшу. Они собираются сдерживать Гитлера с помощью Муссолини. И совершенно серьезно надеются на союз с Францией.
Я обвел взглядом зал, всматриваясь в эти, словно сошедшие с плакатов, лица. Никто, абсолютно никто здесь сейчас даже не допускал мысли о тотальной, беспощадной войне на уничтожение с немецкой бронированной машиной. Картина мира будущего, которая жила в моей голове, и та реальность, которую сейчас обсуждали в Кремле, расходились, как два берега стремительной реки.
И ведь не объяснишь им, как все будет на самом деле! Не поверят.
— Пауки в банке, — повторил Сталин, выбивая пепел из трубки в массивную пепельницу. — Это всё дипломатическая лирика, Максим Максимович. Договоры пишутся на бумагэ, а бумага, как известно, тэрпит всё. Что мы можем предпринять практически, чтобы заставить их пойти на союз с нами на наших условиях? Вэдь общественное мнение под влиянием буржуазных газэт все еще рисует нас чертями со звэздами на рогах!
Раздались сдержанные смешки. Литвинов поправил пенсне, явно чувствуя себя неуютно под тяжелым взглядом вождя.
— Один из важнейших шагов, Иосиф Виссарионович, — это наглядная демонстрация наших возможностей. Англичане и французы, как впрочем и все остальные, признают лишь один аргумент — грубую силу. Если удастся показать их военным и политическим кругам, общественное мнение сразу изменится. Под влиянием тех же газет.
Ворошилов, до этого молча черкавший в блокноте, с шумом отодвинул стул и встал, положив крупные ладони на зеленое сукно.
— Разрешите доложить соображения? Думаю, нам нужны показательные маневры, — веско произнес нарком обороны. — И не где-нибудь в тылу, а на западных рубежах. Предлагаю провести осенью масштабные учения в Киевском военном округе. Стянем туда лучшую технику: новые танки, авиацию. Выбросим массовый парашютный десант, покажем взаимодействие родов войск. И официально пригласим военных атташе всех европейских держав. Пусть смотрят в бинокли и мотают на ус.
Присутствующие тут же загудели, обсуждая услышанное. Сталин чиркнул спичкой. Пламя на секунду осветило его рябое лицо. Подумав, он одобрительно кивнул, выпуская первое сизое облако.
— Правильно. Нам надо показать возросшую мощь армии, — произнес он. — Их выучку, технический уровэнь. Чтобы перед иностранными гостями — ни сучка, ни задоринки.
Я машинально записал в ежедневник: «Киевские маневры. Осень». Как человек, знающий, в каком состоянии войска встретят лето сорок первого года, я прекрасно понимал механику этого решения. Предстоящие учения станут масштабной показухой. Ставка будет не на отработку реального, сложного боя, а на красивую картинку для иностранцев. Танки пойдут ровными ромбами, самолеты пролетят парадным строем, десант эффектно приземлится точно на поляну. Очковтирательство ради большой политики, которое неизбежно ударит по реальной боеготовности. Проблема, с которой мне предстоит работать.
Тем временем Сталин прошелся вдоль стола и остановился.
— А теперь скажи, Клим, — прищурился он. — Чего не хватает сейчас армии? Что надо менять, чтобы механизм работал как часы? Как помочь, чтобы ви смогли показать иностранным атташе товар лицом?
Ворошилов подобрался. Было видно, что к этому разговору он готовился давно.
— В Красной Армии, товарищ Сталин, давно назрели изменения. Первое — единоначалие, Иосиф Виссарионович, — рублено ответил нарком. — Необходимо закрепить полное единоначалие командира. Двоевластие в полках, когда командир шага не может ступить без подписи комиссара, плодит безответственность.
Киров, сидевший напротив, сурово нахмурился, Молотов педантично поправил бумаги. Чувствовалось, что разговор этот происходит не в первый раз, и партийным органам эта идея не нравится. Партийная верхушка неохотно отпускала армию из-под идеологического контроля.
Почувствовав молчаливое сопротивление, Ворошилов упрямо наклонил голову:
— Я утверждаю, что в войсках это назрело. И второе. Нам пора вводить нормальные, персональные воинские звания для комсостава.
— Это еще зачем? — сухо поинтересовался Молотов. — Вам мало комбригов и комдивов?
— Мало. Нужны понятные, традиционные звания: лейтенант, капитан, майор, полковник. Это сразу поднимет авторитет командира в казарме. А то сейчас сплошное панибратство, отсюда и проблемы с дисциплиной.
Сталин, не проронивший ни слова во время этого обмена репликами, плавно погасил зарождающийся спор.
— Вопрос политически нэпростой, — негромко констатировал он. — Но старые порядки уходят, строится современная армия. Стало быть, время пришло. Поручаю членам Политбюро обдумать этот вопрос и подготовить предложения.
Ворошилов удовлетворенно кивнул. Вождь же неожиданно повернулся и остановился прямо напротив меня.
— А теперь о технике. Товарищ Брежнев, — Сталин смотрел требовательно, но без угрозы. — На грядущем большом авиапразднике в Тушино нам обязательно нужно показать новый истребитель. Товарищ Чкалов мне на днях весьма лестно отзывался о вашей машине.
Я мысленно поставил галочку — значит, доклад о недавнем инциденте с карбюратором уже прошел по инстанциям в правильной, сглаженной редакции испытателя. — Машина получается неплохая, — продолжил Сталин. — Но надо форсировать работу. И по танковым двигателям вам тоже слэдует ускорить разработки. Армия трэбует новый танк и артиллерийский тягач.
— Сделаем, Иосиф Виссарионович. Резервы по времени есть, — ровно ответил я, глядя ему в глаза.
Совещание плавно переходило к текущей повестке, а я окончательно осмыслил для себя новые вводные. Новая, передовая техника для руководства страны сейчас — это не столько инструмент будущей войны, сколько важнейший внешнеполитический ресурс. Показав новую технику, мы попробуем установить новые внешнеполитические союзы. Срок у меня — до начала осени. Возможно, потом можно будет перенести на 7 ноября, к параду в честь Революции. Но не далее того.
Хоть что-то к этому сроку придется представить.
Совещание закончилось, и высокие дубовые двери распахнулись, выпуская уставших членов Политбюро. Я шел к выходу, на ходу застегивая пуговицу пиджака, когда почувствовал, как чья-то рука крепко перехватила мой локоть.
— Леонид, задержись на минуту, — негромко произнес Сергей Киров.
Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. Мы отошли в нишу окна, подальше от проходящих мимо наркомов и охраны. Мартовское солнце слепило, отражаясь от кремлевских стен, но разговор предстоял мрачный.
— Следствие над Ягодой фактически закончено, — Киров понизил голос. — Скоро суд. Знаешь, Лёня, я многое повидал, но то, что вскрылось сейчас… Просто черти что. Это какая-то византийщина.
Он нервно потер переносицу и посмотрел мне прямо в глаза.
— Ягода, сволочь такая, заходил издалека. Нигде не светился сам, всё делал чужими руками. Тонко, хитро. Планировал смерть всего высшего состава. Заранее ликвидировал возможных конкурентов за власть, всех, кто мог бы заступить место Иосифа. Видишь, Валериана сегодня не было?
Я кивнул. Куйбышев, глава Госплана, оставался ключевой фигурой в экономике, и его отсутствие на таком совещании бросалось в глаза.
— Его ведь тоже убить хотели, — мрачно произнес Киров. — Причем так, чтобы комар носа не подточил. Представляешь, они его месяцами «подкармливали» солями бария. Добавляли по чуть-чуть в еду, в питье. Сердечко у него от этого стало барахлить, пульс скакал. А в планах было нанести финальный удар через врача. Тот должен был в нужный момент дать Валериану дозу строфантина. Обычное сердечное средство, но в сочетании с накопившимся барием…
Киров сделал паузу, и по глазам его я увидел, как тяжело он воспринял услышанное на следствии.
— … должен был случиться жесточайший приступ. Мгновенная смерть. И никакой экспертизе не подкопаться. Чистая медицина, «сердце не выдержало нагрузок».
Я слушал, внешне сохраняя хмурую невозмутимость, а в голове быстро сопоставлял факты. «Куйбышев. Январь тридцать пятого». В моей родной истории он умер где-то в течении 35-го года, и официальной версией как раз числился сердечный паралич. Значит, спасая Кирова и выбивая почву из-под ног Ягоды раньше срока, я действительно сломал старый сценарий. Я сохранил Куйбышеву жизнь, а значит, индустриализация не потеряла своего главного куратора.
— Мы его вовремя выдернули, — продолжал Киров, не замечая моей секундной заминки. — Сейчас врачи его чистят, прогноз хороший. Но самое скверное не это.
Он оглянулся по сторонам и придвинулся почти вплотную.
— Следствие нащупало ниточки, которые тянутся в армейскую среду. Пока только подозрения, косвенные улики, фамилии в списках… Но, похоже, это «гнездо» куда больше, чем мы думали.
— Конкретные фамилии удалось установить?
— Нет. Контактами с военными ведал Фриновский. А он перед арестом покончил с собой. Вот такие дела, Леонид!
Киров еще раз крепко сжал моё плечо и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь по коридору. Я остался у окна.
Фраза про «армейскую среду» резанула по нервам. Это дело надо обмозговать. То, что Ягода искал выходы на армейцев — несомненно. Понятно, что без серьезной силовой поддержки, или. хотя бы, нейтралитета самых высокопоставленных командующих его заговор был бы обречен. Понятно, что навряд ли он действовал сам. Военные никогда не любили чекистов. Скорее всего, у него был некий «двигатель», свой крот в военной среде, через которого он и пытался наладить связи. Насколько были успешны его попытки? Кто знает…
Лишь одно я четко понял: оставаться в стороне от военных дел мне больше нельзя.
Вернувшись к себе в кабинет на Старой площади, я плотно закрыл дверь, бросил папку на стол и опустился в кресло. В кабинете было тихо, только мерно тикали часы. Я смотрел на разложенные бумаги, но видел перед собой зеленые поля под Киевом, по которым ровными, выверенными ромбами шли на парад танки.
Дело реальной боевой подготовки было пущено на самотек, и грядущая киевская показуха станет лишь венцом этого абсурда. Я понимал это предельно ясно. Я мог выбить валюту на станки, мог заставить директоров заводов не гнать брак, но здесь, на пороге армейской казармы, мандат моей Специнспекции терял всякий вес. Все-таки я не военный, и, более того — далек от вооруженных сил. Закрытая каста командиров с ромбами в петлицах ни за что не пустит к себе чужака из партаппарата. В их иерархию мне при всем желании не встроиться.
Я вспомнил насупленное лицо Ворошилова, требовавшего убрать двоевластие в полках. Военные настырно и ревниво пытаются отгородиться от любого контроля над ними. Уже не первый и не вторйо раз они поднимают вопрос о ликвидации военных комиссаров.
И тут мысль, до этого ускользавшая, оформилась в четкую схему. Если в командиры мне путь заказан, то институт военных комиссаров — это партийный орган!
Я быстро пододвинул к себе чистый лист бумаги. Военные комиссары обладают колоссальными полномочиями. Они не просто читают лекции о мировой революции. Они ведут жесткий надзор за всем командным составом. Комиссар наравне с командиром дивизии несет ответственность за реальную боевую готовность, за состояние техники и хозяйства. Он контролирует соблюдение военной тайны. В конце концов, ни один приказ по части не имеет законной силы, если под ним нет второй подписи — подписи комиссара.
Это же идеальный, всеобъемлющий рычаг. Как партия вмешивается в работу советских органов и правительства, так и комиссары могут замкнуть на себя абсолютно любые вопросы армейского управления. Политика — она обо всем. Мне нужно попасть в структуру Политуправления РККА, стать одной из ключевых фигур военного политаппарата. И тогда можно будет строить весь наркомат обороны.
Но как попасть в ПУ РККА? Я никогда не варился в этой специфической среде. Как человеку со стороны влезть в чужой монастырь и стать, к примеру, заместителем самого Гамарника, обладателя звания армейского комиссара первого ранга? Нахрапом такие крепости не берутся. С кем бы посоветоваться…
В правительстве был только один человек, способный плести византийские кружева такой сложности — опытнейший интриган Анастас Микоян. Сняв тяжелую трубку, я набрал его прямой номер.
В эбонитовой мембране раздалось несколько длинных гудков, прежде чем на том конце щелкнуло. — Микоян, — прозвучал спокойный голос. — Добрый вечер, Анастас Иванович. Это Брежнев беспокоит.
Тон наркома снабжения мгновенно изменился. В нем тут же зазвучало кавказское радушие.
— А-а, Леонид! Здравствуй, дорогой, здравствуй! Всегда рад тебя слышать. Что-то случилось, или просто решил проведать?
— Есть один крайне важный разговор, Анастас Иванович. Посоветоваться нужно по деликатному вопросу. И разговор этот точно не для телефона.
— Посоветоваться — это мы всегда готовы, — оживился Микоян. — Ну так в чем проблема? Приезжай! Я сейчас за городом, на даче в Калчуге. Зубалово-второе, дорогу знаешь?
— Дорогу-то я знаю, — с сомнением ответил я, бросив взгляд на настенные часы. — Но время уже позднее, Анастас Иванович. Не хочу стеснять. Может, лучше завтра днем у вас в наркомате? В трубке раздался искренний, мягкий смешок. — Э-э, брось эти формальности, Леонид! Поздно? Да ну и что с того! Самые важные государственные дела всегда решаются после захода солнца. Приезжай давай, не раздумывай.
— Я все же утром приеду, если вы не против.
— Зачем так говоришь? Как я могу быть против! В любое время приезжай, всегда рады!
В трубке послышались короткие гудки. Я положил ее на рычаг, застегнул воротник френча и покинул кабинет.
Утром я поехал в Зубалово. Находилось оно на том же самом Рублево-Успенском шоссе, только подальше Барвихи.
«Студебеккер» мягко шуршал шинами по мокрому шоссе. Мимо проплыл поворот на Барвиху. Я на секунду притормозил, глядя в темноту, где за стеной сосен скрывался мой участок. «Может, завернуть? Глянуть, как там каркас под крышу завели?» — мелькнула мысль. Ладно. Потом.
Через десять минут машина остановилась перед массивными воротами усадьбы Зубалово-2. Часовой в суконном шлеме-буденовке внимательно проверил пропуск, козырнул и жестом разрешил проезд.
Дача Микояна оказалась натуральным дворцом. Анастас Иванович вышел встречать в холл, по-хозяйски запахивая уютный шерстяной халат.
— Заходи, Леонид, заходи! — он лукаво прищурился, крепко пожимая мне руку. — Как раз чай подали. Посмотри, какие витражи мне из Риги привезли, а? Совсем как в Европе.
Я шел за ним, невольно рассматривая интерьер. На стенах — тяжелые французские гобелены с пасторальными сценами, в углах — холодный блеск итальянского мрамора. Под ногами глухо пружинил ворс прсидских ковров. Наркомат снабжения явно не знал дефицита.
— Впечатляет, Анастас Иванович, — я остановился у подножия античной статуи. — Живете, как в музее.
— Э-э, какой музей, дорогой? Это просто старый дом, — Микоян обернулся, его взгляд вдруг стал острым и внимательным. — Ну да ладно. Ты ведь не витражи приехал обсуждать в такой час?
Мы вошли в малую гостиную. На столе дымил серебряный самовар.
— Пей чай, вот пахлава. Угощайся!
Присев в глубокое кресло, я заговорил, понизив голос:
— Дело деликатное, Анастас Иванович. Касается армии и нашего общего… спокойствия.
Микоян замер с чашкой в руке. Его глаза метнулись к лепному карнизу, затем на тяжелые портьеры. Он медленно поставил чашку на блюдце и мягко улыбнулся:
— Знаешь, Лёня, на улице сегодня такой чудесный воздух. Подмосковная весна, понимаешь? Снег тает, дышится легко. Чаю попьем и пойдем, прогуляемся?
Тут я всё понял без слов. Стены Зубалово-2 имели не только гобелены, но и «уши» ОГПУ.
Отставив чашки, мы вышли на крыльцо. Воздух был сырым и прохладным. На самом деле для прогулок было явно холодно, но деваться было некуда. Мы медленно пошли по дорожке, хрустя ледяной коркой, покрывшей лужи.
— Ну, теперь говори, — Микоян заложил руки за спину. — Что ты задумал? В армию решил податься?
— Хочу в ПУРККА, Анастас Иванович. Заместителем к Гамарнику.
— Ого! — Микоян даже остановился. — Решил надеть ромбы? Ты же инженер, Леонид, строитель. Зачем тебе этот гадюшник с политотделами? Военные тебя съедят и не поперхнутся.
— Тут вот в чем дело, Анастас Иванович. Армия сейчас — закрытая каста. Чую, там творится бардак. Кроме того, мне вчера товарищ Киров кое-что рассказал о Ягоде и «армейском следе». Надо бы покопаться.
Микоян долго шел молча, глядя под ноги на черные проталины.
— Идея смелая. Очень в твоем духе, — наконец произнес он с легким армянским акцентом. — Но зайти с парадного входа тебе Гамарник не даст. Нужно найти аргументы для реформы ПУ РККА Создать там новую должность, а потом ее и занять. Понимаешь меня?
— Звучит разумно! — согласился я.
— Воот. Слушай старого Анастаса!
Остановившись, нарком начал перечислять варианты:
— Первый путь — технический. Сталин помешан на новых танках и самолетах. Ты в этом деле — первый в стране специалист. А комиссары в них разбираются, как я в балете. Скажем Кобе: «Иосиф Виссарионович, нам нужно новое управление в Политуправлении — по пропаганде получения новых знаний, освоения техники». Будешь комиссаром-инженером. Это модно. Это на слуху.
— Интересно. Что еще можно придумать?
— Даже придумывать не надо! — Микоян хитро прищурился. — Снабжение! Армия — это бездонная пропасть. Пойди к Куйбышеву. Он кстати тебе по гроб жизни обязан за свое спасение от Ягоды. Пусть Валериан поднимет вопрос о контроле за снабжением РККА. Ну а мы назначим тебя «Оком ЦК» по тылу. Как там говорил товарищ Ленин — «Советская власть — это учет и контроль!» Ну вот, по-ленински и надо подойти к этому делу! Тот, кто считает патроны и сапоги, правит дивизиями, поверь мне.
На это я только головой покачал. Микоян — старый лис. Вот уж кто собаку съел на интригах! С ходу придумал два мощных аргумента для нового управления в системе ПУ РККА. А ведь я только-только вопрос задал!
— Кроме того, Леонид: Киров упоминает армейский след в деле Ягоды, — продолжал Микоян. — Вот тебе и третий путь! Самый острый, как кинжал Сталин сейчас в каждом командире видит тень Бонапарта. Ведь они почему сейчас снова дебатируют вопрос об отмене военных комиссаров? Потому что чуют, — в связи с делом Ягоды грядут чистки. И очень хотят выйти из-под удара!
Услышав это, я задумался. С этого ракурса я проблему не рассматривал.
— Предложи Кобе себя как «свежий взгляд», — продолжал Анастас Иваныч, — средство для политической проверки высшего комсостава. Мол, у Гамарника глаз замылился, а ты — человек со стороны. Кобе это понравится. Он любит, когда за контролерами присматривает другой контролер.
Он снова пошел вперед, довольно хмыкая.
— Сделаешь так: создашь управление, которое будет замыкаться и на Гамарника, и напрямую на Сталина. Станешь его замом, но с мандатом, от которого у всех руки задрожат. Ведь у нас теперь как: кто на Сталина выход имеет, тот и власть! А я поддержу.
— Здорово! И что вы захотите взамен, Анастас Иванович? — прямо спросил я. — Такие советы и поддержка на Политбюро дорогого стоят!
Микоян искренне рассмеялся.
— О чем ты говоришь, дорогой? Мы же друзья! Просто когда ты увидишь, что кто-то где-то копает под меня или моих людей…. Ты ведь знаешь, кому позвонить, правда?
Подумав, я кивнул.
— Ну вот и ладно. Пойдем в дом, а то я замерз совсем! — добродушно произнес Микоян, поворачивая обратно.
— Кстати, не подскажете, а где товарищ Куйбышев?
— Так недалеко он!
Микоян укоризненно обернулся ко мне.
— Ты разве не знаешь? Он в санатории лечится. В Барвихе!
Сердце мое подпрыгнуло. Оппа! Вот это я удачно заехал! Похоже, сегодня мне удастся добыть двух зайцев разом.