Прошло несколько дней, за которые многое изменилось — и в мире, и в стране, и в моей жизни.

Прежде всего, 2 мая в Париже наркоминдел Максим Литвинов и Пьер Лаваль подписали Франко-советский пакт о взаимопомощи. В Наркомате иностранных дел царила эйфория: там всерьез верили, что взяли Гитлера в стальные клещи Системы коллективной безопасности.

Увы, я прекрасно помнил, чем все это кончится. Мюнхен. Никакие дипломатические системы не сработают. Западные демократии сдадут все позиции одна за другой, скормят Гитлеру Рейнскую область, Австрию, Чехословакию, — лишь бы направить немецкую военную машину на Восток, в нашу сторону.

Самое забавное, что первые звоночки прозвучали почти немедленно. Французская политика оказалась насквозь шизофреничной. Министр иностранных дел Франции Лаваль подписывал пакты, а военный министр генерал Луи Морен категорически, до истерики, отказывался обсуждать военную конвенцию. А именно она должна была дать реальное наполнение советско-французского пакта: кто, когда, какими силами и по каким маршрутам будет наносить удар в случае агрессии Германии. Морен саботировал любые попытки перевести разговоры о мире в плоскость генштабов.

А еще была Польша. Глухая стена, которая ни при каких условиях не собиралась пропускать через свою территорию Красную Армию на помощь союзникам. И французы даже не пытались на Варшаву надавить.

А еще очень интересные новости приходили от агентуры из Лондона. Престарелая «Владычица морей» вдруг начала тайные сепаратные переговоры с Риббентропом. Британцы готовились заключить с немцами военно-морское соглашение, фактически разрешая Гитлеру перечеркнуть Версальский договор и легально строить свой флот. Англичане уже начали политику умиротворения, выращивая противовес как амбициям Парижа, так и Москве.

По этому поводу у меня состоялся разговор с Хозяином. Во врпмя одного из моих докладов он сам поднял эту тему:

— Товарищ Брэжнев, слышали новости из Парижа? Наш Наркоминдел сегодня празднуэт, — негромко произнес он, останавливаясь у окна. — Товарищ Литвинов уверен, что мы ухватили за хвост сэребряную птицу счастья. Но сдается мне, товарищ Брежнев… Литвинов тянет нас куда-то не туда.

— В расчетах Максима Максимовича есть резон, Иосиф Виссарионович, — осторожно начал я. — Если смотреть на сухие цифры, объединенный фронт Советского Союза и Франции прямо сейчас мог бы легко обратить Гитлера вспять. Немцы еще не набрали силу.

— «Если бы», — усмехнулся Сталин, раскуривая трубку. В воздухе поплыл густый аромат табака. — Политика не делается на «если бы»!

— Совершенно верно. И вся проблема в том, сможет ли Франция реализовать этот резон со своей нынешней внутренней шизофренией. Лаваль подписывает декларации, а военный министр Морен грудью ложится, лишь бы не допустить подписания реальной военной конвенции с нашими генералами. А без конкретных обязательств генштабов этот пакт — просто кусок бумаги. Громкий, но бесполезный.

Сталин кивнул, его глаза сузились.

— Значит, вы тоже это видите. Французы хотят, чтобы мы таскали для них каштаны из огня, не давая ничего взамен. А что скажете про англичан?

— Англичане никогда не любили французов, а нас они откровенно боятся, — жестко ответил я. — Их переговоры по флоту с Берлином доказывают: Лондон готов допустить военное возрождение Германии. Им нужен цепной пес в центре Европы, чтобы держать в страхе и Париж, и Москву. Они будут кормить этого пса, надеясь, что он укусит нас, а не их.

Вождь долго смотрел на меня сквозь сизый дым. Похоже, он понимал логику империализма не хуже меня, пришедшего из будущего.

— Хорошо, что дивизионные комиссары в нашем Главпуре понимают политику лучше некоторых дипломатов, — наконец резюмировал Сталин. — Значит, надеяться мы можем только на себя.

Покидая Сталина, я раздумывал о том, что он, как ни удивительно, много точнее и лучше понимал международную ситуацию, чем наши дипломаты. Никто не придет нам на помощь, когда грянет гром. Наш единственный реальный пакт о ненападении должен быть выкован из броневой стали, пламени и воли к победе. А на французов, увы, надежды никакой.

* * *

Для меня лично тоже пошла совсем иная жизнь.

Новое назначение потребовало смены образа. Вместо привычного гражданского пиджака пришлось пошить суконную гимнастерку защитного цвета. В петлицах с золотистой окантовкой хищно поблескивали по два темно-красных эмалевых ромба.

Дивизионный комиссар. По нынешним меркам — уровень комдива, фактически генеральский чин.

К форме полагалась портупея с личным оружием. Мой наградной наган, в основном лежавший в столе, теперь переселился в кобуру на бедре. Я остался в своем кабинете на Старой площади — на нем лишь появилась новая табличка — но мой стол теперь был завален не только промышленными отчетами, но и армейскими сводками, ведомостями и проектами штатного расписания нового Управления ПУ РККА.

Гамарник, мой непосредственный начальник в ПУ РККА, как и стальные сотрудники этого ведомства, формально был вежлив, но я чувствовал, как из них буквально прет глухое неприятие. Для них я был выскочкой, «паркетным комиссаром», который вознамерился учить боевых командиров бухгалтерии и инженерному делу.

А я разрывался между новыми и старыми обязанностями. Новое назначение в ПУ РККА сжирало почти всё мое время, заставляя сутками разгребать политические интриги и кадровый навоз. На многое меня просто не хватало.

Очень помогал Дмитрий Устинов. Последнее время он стал моей правой рукой, работая по шестнадцать часов в сутки. Вот и сейчас он, ворвавшись в кабинет, порадовал доброй вестью:

— Леонид Ильич, есть новости из Горького! — он положил на стол запечатанный пакет. — Прямая телеграмма от Грабина, с «Нового Сормово».

Я быстро вскрыл конверт. Василий Гаврилович сообщал: опытный образец новой дивизионной пушки готов к полигонным испытаниям. Та самая «универсальная», в хорошем смысле, пушка, способная выполнять роль полевого орудия, но при этом бить и по танкам, которую мы с трудом отстояли от зенитных претензий Тухачевского, а потом так долго «пропихивали» через бюрократические рогатки ГАУ.

— Дождались, — я поднял взгляд на Устинова. — Дмитрий, ситуация сложная. Главное артиллерийское управление спит и видит, как похоронить этот проект. Тухачевскому нужна «универсалка», а ретроградам из ГАУ — трехдюймовка царских времен, но с полуавтоматическим замком. Так что и те и другие будут придираться к каждой заклепке. Я сам не могу помочь Грабину — видишь, весь в делах. Так что, сам понимаешь, придется взяться за дело тебе!

Устинов буквально подобрался, как кот перед прыжком.

— Готов ехать хоть сейчас!

— Отлично. Ты едешь в Горький не просто как инженер. Ты едешь как мой личный представитель с мандатом ЦК. Твоя задача — обеспечить Грабину «зеленую улицу». Если кто-то из приемки ГАУ начнет намеренно заваливать испытания или ставить палки в колеса — решай вопрос. Если что, пользуйся моим именем. Дивизионный комиссар Брежнев — это право спрашивать за саботаж по законам военного времени.

Устинов кивнул, становясь не по-молодому серьезным.

— Сделаю, Леонид Ильич. Костьми лягу, а пушка в серию пойдет. Разрешите идти?

Кивнув, я проводил его взглядом. «Парень тянет за троих. Хватка мертвая, память феноменальная. Хватит ему ходить в помощниках. Пора делать его официальным замом по военной промышленности. Мне нужен здесь свой человек с такими же полномочиями, чтобы я мог спокойно заниматься чисткой этого армейского болота. А там, может быть, и далее продвигать. Кем он там был во время войны? Нарком вооружений? Вот туда и надо его вести. Лучше кандидатуры и не придумать».

Устинов обернулся в три дня. Вскоре он вновь появился на пороге кабинета. Мой помощник выглядел так, словно не спал трое суток, но глаза его горели совершенно мальчишеским восторгом.

С размаху опустив на мое сукно пухлую папку, из которой торчали синьки чертежей и свежие фотографии, Устинов выпалил:

— Отстреляли, Леонид Ильич! Блестяще отстреляли!

— Рассказывай. ГАУ сильно кровь пило?

— Не то слово! — Дмитрий плюхнулся на стул, вытирая лоб платком. — Приемщики Главного артиллерийского управления приехали хоронить грабинскую пушку. Придирались к каждой заклепке. Заявили, что машиностроительные методы в артиллерии недопустимы, что лафет не подходит — с поддоном надо им, видишь ли… Конкурирующие конструкторы — Маханов, Петров — тоже не спали. Очень ругали полуавтоматику копирного типа, предложенную Грабиным. В общем, начали откровенно валить орудие на испытаниях.

— И?

— И я достал ваш мандат, — Устинов улыбнулся. — Положил на бочку прямо перед председателем комиссии и сказал: «Дивизионный комиссар Брежнев уполномочил меня передать, что любой необоснованный срыв испытаний будет расцениваться как вредительство и саботаж решений ЦК». Знаете, как ветром сдуло их спесь! Отстреляли полную программу. Баллистика отменная, бронепробиваемость на километре такая, что любой нынешний танк насквозь прошьет. Масса великовата, над технологичность надо работать. А в прочем — отличное орудие.

Я медленно кивнул, листая фотографии с полигона. Пушка выглядела хищно и вполне современно, в чертах ее уже угадывалась будущая ЗИС-3.

— А что Василий Гаврилович говорит про танковую версию? — спросил я, не отрывая взгляда от снимка.

— Готова в металле! — с гордостью отрапортовал Устинов. — Откат укоротили, казенник перекомпоновали. В башню встанет как влитая. Ну что, Леонид Ильич, даем отмашку на запуск в массовую серию? Грабин уже мощности на «Новом Сормово» готовит!

Я закрыл папку и тяжело посмотрел на своего горячего помощника.

— Остынь, Дмитрий. Никакой массовой серии прямо сейчас не будет.

Устинов поперхнулся и удивленно моргнул.

— Но как же… Вы ведь сами говорили…

— Массовое производство — это авантюра, — жестко оборвал его я. — Рано! Сейчас мы сделаем установочную, опытную партию пушек. И отправляем ее на широкомасштабные войсковые испытания. Не на полигон, где с опытного образца пылинки сдувают, а в войска, к неграмотным наводчикам и чумазым ездовым. В процессе непременно выявятся конструктивные недоработки — их будем устранять в порядке модернизации.

Устинов слушал, мрачнея.

— Кроме того, при попытке запустить орудие на конвейер неизбежно полезут производственные «узкие места». Вылезут нетехнологичные узлы, которые слесари будут доводить напильниками. Вылезут узлы с дефицитными легированными сталями, которых у нас кот наплакал. Мы всё это проработаем, заменим материалы на более доступные, упростим допуски, где это возможно. И вот только затем, в массовое производство, мы пустим обкатанную и в войсках, и в цехах пушку. Назовем ее, скажем… «Ф-22М». Модернизированная. Понятно?

Устинов несколько секунд переваривал сказанное, а затем его лицо просветлело.

— Абсолютно понятно, Леонид Ильич. Очень разумный подход. Лучше потерять полгода на доводку, чем получить тысячи пушек, которые заклинит в первом же бою.

— Вот именно. Теперь второй вопрос, — я вернулся к столу. — Танковая пушка у нас есть. А что с сердцем для танка? Что пишет Харьков про В-2? Новый танк стоит ориентировать на новый двигатель!

Тут Устинов снова засиял.

— Пошло дело. Ожил дизель! Оборудование, которое мы в прошлом году через Амторг выбили — топливная аппаратура «Америкен Бош», их прецизионные станки — всё сработало! Заводчане смогли выточить нормальные плунжерные пары для форсунок. На последних стендовых испытаниях мотор стабильно выдал 70 часов ресурса. Иногда дотягивает до 80.

Семьдесят часов. В моей прошлой реальности для нормального танка этого было катастрофически мало, но для СССР 1935 года — это грандиозный прорыв. В моей истории этого достигли в году, наверное, 41-м

Я вспомнил ночной разговор со Сталиным. Время утекало сквозь пальцы. Европейская дипломатия трещала по швам.

— Значит так, Дмитрий, — я оперся кулаками о стол. — Время сухопутных многобашенных дредноутов вроде Т-28 ушло. Передайте харьковчанам: немедленно приступать к разработке нового среднего танка. Наклонная броня, грабинская пушка и дизель В-2. Не ждите, пока мотор станет идеальным — ресурс конструкторы дотянут в процессе создания машины. Нам нужна принципиально новая база. Прообраз танка будущей войны.

Я выдержал паузу, давая Устинову записать всё в блокнот, и добавил: — И еще одно. Раз уж мы взялись ломать хребет ГАУ… Объявите закрытый конкурс на тяжелый артиллерийский дуплекс. Нам нужна 122-миллиметровая пушка-гаубица и 152-миллиметровая гаубица на едином, унифицированном лафете. Это упростит производство вдвое. Сбросьте это задание в Мотовилиху, пусть Федор Петров там мозгами пораскинет.

Устинов захлопнул блокнот. Усталости в нем больше не было — в своей артиллерийской стихии он чувствовал себя как рыба в воде.

— Леонид, тут есть одна сложность. Выстроить новый танк вокруг грабинской пушки и дизеля мы сможем,, — произнес он, тщательно подбирая слова. — Опытную партию дадим. Но если Хозяин завтра потребует массовый выпуск таких машин… мы захлебнемся.

Я вопросительно поднял бровь.

— Двигатели?

— Двигатели, — кивнул Устинов. — Точнее, топливная аппаратура.

Проклятье. Опять эти станки! То прецизионное оборудование, что мы выбили в «Америкен Бош» в прошлом году, сейчас работают в Харькове в три смены на износ. Но их — единицы. Приобретая то оборудование, я рассчитывал, что мы сможем его воспроизвести методом обратного инжиниринга. Но, судя по всему, ничего за год так и не сделано.

А нам срочно нужны собственные высокоточные станки в массовых количествах, иначе вся наша моторная программа встанет колом.

А ведь дизели — далеко не все! В планах — новые авиационные моторы. Карбюраторы скоро уйдут в прошлое, авиации понадобится непосредственный впрыск топлива в цилиндры — а это снова форсунки микронной точности. Флот требует гироскопов для торпед и систем управления огнем, авиация — гирополукомпасов для слепых полетов. Оптические дальномеры, артиллерийские панорамы… наконец, управляемые авиабомбы — все требует гироскопов, а это тонкое оборудование.

Мысленно я вспомнил про все новейшее и перспективное вооружение, требующее невероятной точности изготовления. Радиолокаторы, электроника, рации и радиовзрыватели, реактивные двигатели, высокоточные приборы, что появятся совсем скоро. Без точнейшей, почти ювелирной металлообработки страна просто не сможет шагнуть в эту новую эру. Ведь я знаю, как выполнить конструктивно то или иное военное оборудование, но если исполнители не смогут его изготовить по технологическим причинам — грош цена этому знанию.

— Так, Дмитрий, но у нас же есть станкостроение, — резко заметил я. — Целый институт, ЭНИМС! Заводы гонят обычные токарные и фрезерные станки тысячами, производят новейшие агрегатные станки. Почему мы стоим на месте в точной механике?

— Я читал их отчеты, — пожал плечами Устинов. — Они пишут о нехватке фондов, о сложности освоения…

— Чушь. Отписки для наркомата, — отрезал я. — Я прекрасно знаю Владимира Дикушина, мы вместе пробивали создание этого института. Дикушин — гений, он днюет и ночует в лабораториях. Если Володя не может выдать прецизионный станок, значит, проблема не в фондах. Там какая-то объективная стена, в которую они уперлись. И из кабинета мы эту стену не разглядим.

— Ладно, Дима. Займись танками и артиллерией, запускай бюрократическую машину по перспективному танку, дуплексу и Ф-22.

— А вы куда, Леонид Ильич? — Поеду трясти нашу науку. Пока мы не разошьем это «бутылочное горлышко» с микронной точностью, грош цена всем нашим танковым проектам.

Вскоре моя машина затормозила у кирпичных корпусов Экспериментального научно-исследовательского института металлорежущих станков. Когда–то я создавал это учреждение, но еще ни разу не был в их новом здании на 5-м Донском проезде.

Едва переступив порог главного цеха, я с наслаждением вдохнул до боли знакомый, густой запах машинного масла, остывающей эмульсии и горячей металлической стружки. Владимира Дикушина я нашел в дальней лаборатории, где монтировали какой-то сложный агрегат. Молодой, но уже начавший лысеть, мой бывший однокурсник, а ныне фактический мозг всего советского станкостроения, он стоял у станины с закатанными по локоть рукавами рубашки.

Услышав шаги, Дикушин обернулся, узнал меня, и его лицо расплылось в приветливой улыбке. Но затем, скользнув взглядом по моей защитной гимнастерке и задержавшись на темно-красных ромбах в петлицах, он вдруг как будто осекся. Улыбка стала натянутой, в глазах мелькнула неуверенность. Конечно, я его однокурсник, когда-то мы запросто общались на «ты». Но теперь я взлетел на такие аппаратные высоты, что бедный Владимир иванович не знал, как ко мне подойти.

— Э-э… Здравия желаю. Товарищ дивизионный комиссар? Или лучше по имени-отчеству, Леонид Ильич?

Подойдя к нему вплотную и, не обращая внимания на остатки смазки на его пальцах, я крепко пожал его руку.

— Брось, Володя. Для тебя я просто Леонид. Как раньше. Мои ромбы — это для генералов и наркомов, а здесь мы с тобой инженеры. Как дела в институте?

Напряжение мгновенно спало.

— Дела идут, Лёня! И еще как идут! — он увлек меня за собой вглубь цеха. — Смотри. Мы освоили новые агрегатные станки. Собираем их из стандартизированных узлов, как конструктор. Базовое станкостроение мы подняли, заводы уже штампуют токарные и фрезерные группы тысячами. Мы на глазах слезаем с иностранной иглы, конвейеры автозаводов обеспечены!

Он с гордостью показывал мне массивные, окрашенные в серо-зеленый цвет механизмы. И я искренне радовался: институт, который я когда-то опекал, выдавал реальный результат.

— Это отличная работа, Володя, — наконец, кивнул я, обрывая его восторженный монолог. — Обычные станки — это наш хлеб. Но я приехал за другим. Где наша точная механика? Внутришлифовальные и координатно-расточные автоматы?

Дикушин непонимающе нахмурился.

— Зачем тебе сейчас расточные автоматы?

— Потому что послезавтра нам понадобятся танковые дизели, Володя! — мой голос зазвучал жестче. — Мне нужна микронная точность для плунжерных пар. На подходе новые авиамоторы с непосредственным впрыском — там допуски на форсунки еще жестче. Флот задыхается без точных гироскопов для торпед. Авиации нужны гирополукомпасы для слепых полетов. Оптические дальномеры, панорамы, радиоло… Да что там, скоро такие приборы пойдут, где допуски измеряются тысячными долями миллиметра! Почему мы топчемся на месте с прецизионными станками? Чего вам не хватает? Фондов? Оборудования?

Лицо Дикушина помрачнело, весь его энтузиазм улетучился, словно сдутый сквозняком. Он тяжело вздохнул и молча поманил меня за собой.

Мы подошли к разобранному опытному образцу шлифовального станка.

— Смотри, Леонид, — Дикушин похлопал ладонью по массивному чугунному основанию. — Станину мы можем отлить идеально, металл у нас есть. Наши слесари-лекальщики вручную шабрят направляющие так, что они блестят, как зеркало. Геометрия безупречна.

Он перевел палец на вращающийся вал, на котором должен был крепиться инструмент.

— Но это — шпиндель. Сердце станка. Чтобы он вращался с микронной точностью, чтобы не было ни малейшего биения или люфта, шпинделю нужны сверхточные подшипники высшего класса. Класса «А» или хотя бы «С».

Дикушин с горечью посмотрел мне в глаза.

— Наш гигант, ГПЗ-1, штампует миллионы подшипников. Для тракторов, для полуторок, для вагонов. Но они грубые! Если я поставлю тракторный подшипник в свой прецизионный шпиндель, станок будет вибрировать. И вся микронная точность улетит к чертовой матери. Для опытных образцов я выбиваю валюту и покупаю шведские подшипники «SKF». Но я не могу пустить в серийное производство станок, который зависит от шведов! Мы не топчемся на месте из-за лени, Лёня. Мы просто уперлись в стену. У нас нет базы микромеханики. Нет подшипников. И это катастрофа!