Заседание было назначено на утро. В десятом часу дня я, в сопровождении Рыбалко, Жукова, Конева и Уборевича вошел в большой зал заседаний Наркомата обороны. Грандиозное помещение с высокими лепными потолками, тяжелыми дубовыми панелями и длинными рядами столов, обтянутых зеленым сукном уже было под завязку набито высшей военной элитой страны.

Едва я переступил порог, как спиной почувствовал десятки ледяных, откровенно враждебных взглядов. В зале сидели командармы, комкоры и комдивы в безупречно отглаженных френчах с ромбами в петлицах. Закрытая, гордая военная каста, недавно получившая вожделенные персональные звания. Сегодня они сплотились ради одной цели: вышвырнуть вон зарвавшегося партийного выскочку.

Меня демонстративно усадили за отдельный небольшой стол сбоку от трибуны. Ощущение было такое, словно я нахожусь на показательном судилище, а мое место — скамья подсудимых.

В президиуме царило мрачное оживление. Нарком обороны Климент Ворошилов перебирал бумаги с подчеркнуто хмурым и озабоченным видом. Чуть в стороне от него, у самого края длинного стола, сидел Сталин. Вождь неторопливо, методично разминал папиросу «Герцеговина Флор», набивая табаком свою неизменную трубку. Лицо его представляло собой мрачную маску: на нем не отразилось ни единой эмоции, ни единого намека на то, чью сторону он сегодня займет. Но то, что он даже не посмотрел в мою сторону, не предвещало ничего хорошего.

Я бросил быстрый взгляд в зал, оценивая диспозицию. Иероним Уборевич, поблескивая стеклами очков, сидел в первом ряду, держась, как всегда, немного надменно и отчужденно. Его тонкое, аристократичное лицо выражало непроницаемое спокойствие интеллектуала. Рядом, по правую руку, сели беспокойно переглядывавшиеся Жуков и Конев. Мои вчерашние собеседники сидели напряженные, как взведенные пружины, готовые в любой момент вступить в бой. Но пока что право первого удара принадлежало нашим противникам.

Ворошилов коротко прокашлялся, постучал по графину с водой, призывая зал к тишине, и открыл расширенное заседание Военного совета. Не тратя времени на долгие вступления, он сразу же предоставил слово начальнику Генерального штаба РККА.

Александр Ильич Егоров тяжело поднялся из-за стола и прошел к трибуне. Авторитетный, убеленный сединами военный, он не стал брызгать слюной или срываться на крик. Напротив, начальник Генштаба говорил сухим, академическим, безжалостным языком приказов и директив, и от этого его удар получился по-настоящему страшным.

Начав с краткого разбора хаоса во время Белорусских маневров, Егоров очень быстро перешел к моей персоне. Он обвинил меня в беспрецедентном вмешательстве в оперативно-тактический ход учений.

— Товарищ Брежнев самочинно отменил утвержденный Генеральным штабом регламент маневров, — читал по бумажке Егоров, то и дело бросая на меня нарочито суровый взгляд. — Более того — товарищ проверяющий давал прямые указания командирам частей! Подменяя собой командование, он лично определял тактику участвующих в учениях войск прямо на поле боя.

По залу прокатился глухой, одобрительный гул. Командармы и комкоры согласно кивали. Влияние в войсках политорганов было давней болью комсостава РККА. Ноябрьская реформа военного управления, казалось, качнула чашу весов в их пользу: отныне комиссары стали «политруками», заместителями и помощниками командира. Но Егорову этого было мало — он мастерски подводил базу под модное в это время идеологическое обвинение, нажимая на самую больную мозоль Красной Армии.

— Напоминаю присутствующим, — начальник Генштаба повысил голос, перекрывая шум в зале, — что еще десять лет назад, второго марта 1925-го года, приказом Реввоенсовета СССР в нашей армии было введено строгое единоначалие. С этого момента командиры стали отвечать за все стороны деятельности своих подразделений, выполняя большую часть функций комиссаров. Сами же комиссары сохранились в войсках исключительно в качестве помощников командиров по политической части!

Егоров сделал театральную паузу, оперся руками о края трибуны и пророкотал так, будто наносил голосом сокрушительный удар:

— А что делает проверяющий из ЦК? Товарищ Брежнев грубо нарушает этот важнейший приказ! Он сознательно противопоставляет комиссаров командирам, и даже пытается поставить их над кадровыми командирами!

Зал буквально взорвался. С мест повскакивали командиры, кричали, аплодировали, возмущенно выкрикивая обвинения в анархизме и разрушении армейской дисциплины. Особенно усердствовали люди Гамарника и Якира.

Я сидел, стиснув зубы, и анализировал масштаб бедствия. Кажется, наезд на меня хорошо подготовлен и скоординирован. Военная верхушка верно почуяла, что я подбираюсь к ее епархии, и ничего хорошего от меня их не ждет. И вот, они подготовили ответный удар. Быстро! Впрочем, повод для обвинений найти нетрудно: любое нестандартное поведение в нашей системе легко извратить, сделать основанием для самых различных обвинений. Это только во время войны сразу видно, кто чего стоит. А сейчас надо славить партию, Сталина, и ни в чём не выделяться — и твое будущее будет обеспечено.

Сквозь гвалт я посмотрел на президиум. Сталин раскурил трубку и медленно выпустил густую струю сизого дыма. Сквозь это табачное марево его желтоватые, по-тигриному цепкие глаза внимательно изучали реакцию зала.

Едва начальник Генштаба сошел с трибуны, как зал одобрительно загудел. Ворошилов, выдержав паузу, предоставил слово начальнику Политуправления РККА Яну Борисовичу Гамарнику.

Атака пошла с другого фланга. Гамарник, поправив очки, обрушился на меня с позиции партийной этики.

— Товарищ Брежнев своим волюнтаризмом растоптал авторитет политических работников на местах! — гневно вещал он. — Отмена политзанятий на марше, пренебрежение воспитательной работой — это прямой удар по боевому духу бойцов. Вмешательство гражданского функционера, пусть даже и с мандатом ЦК, в сугубо военные дела дискредитирует саму суть партийного контроля, превращая его в анархию!

Его тут же горячо поддержал с места командующий Киевским округом Иона Якир. Вскочив, он принялся быстро говорить, отчаянно при этом жестикулируя:

— Армия — это сложнейший, тонко настроенный механизм! Его нельзя ломать об колено ради сомнительных тактических экспериментов одного проверяющего!

Зал ревел, распаляя сам себя. И тут к трибуне неспешно, с легкой вальяжностью уверенного в себе человека, подошел заместитель Наркома обороны Михаил Николаевич Тухачевский. Гул мгновенно стих. Окинув присутствующих холодным, чуть снобистским взглядом истинного аристократа военной науки, затем посмотрев на меня, он произнес:

— Я внимательно выслушал претензии к товарищу Брежневу, — голос Тухачевского звучал снисходительно, словно профессор отчитывал нерадивого первокурсника. — Проблема нашего проверяющего в том, что он — дилетант, ничего не понимающий в военном деле. Возможно, он почитал несколько иностранных военных журналов, но при этом все еще ничего не смыслит ни в оперативном искусстве, ни в теории глубокой операции. Вы, товарищ Брежнев, просто не представляете себе ни смысла, ни проблем современной войны, поскольку никогда ее не видели. В то время как мы здесь командовали армиями и фронтами, громили деникинцев и белополяков. Военное дело — это удел кадровых, специально обученных профессионалов. И партийным товарищам с их внезапными «озарениями» на командных пунктах не место.

Тухачевский сорвал аплодисменты. Что же, картина ясна: меня методично и старательно закатывали в асфальт. Но вот последняя фраза у вас, товарищ Тухачевский, была лишней. «Партийным товарищам не место» — такого нельзя говорить в присутствии товарища Сталина. Товарищ Сталин в сове время не последнюю роль играл под Царицыным, да и в Польскую кампанию не вылезал из штаба Юго-Западного фронта.

Пока я размышлял, место у трибуны решительно занял Иероним Уборевич. Выступал он в согласованном со мною ключе, и настроения в зале качнулись в другую сторону. Командарм Белорусского округа завел разговор по существу прошедших маневров.

— Товарищ Тухачевский весьма красноречиво рассуждает о теории глубоких операций, — спокойно и веско заговорил Уборевич, обводя зал уверенным взглядом. — Однако любая теория сильна лишь тогда, когда она подтверждается практикой. В Белорусском военном округе мы провели не просто очередные маневры по заранее расписанному шаблону чем до сих пор грешат некоторые соседние округа, а сложные, во многом экспериментальные учения. И при всей неоднозначности полученного опыта они оказались колоссально полезны. В ходе маневров вскрылись многие серьезные недоработки, которые при обычном, гладком течении дел так и остались бы невыявленными до начала настоящей войны.

Командарм сделал паузу, строгим взглядом заставив притихнуть начавших было шептаться командиров, и продолжил:

— Прежде всего, это касается организации переброски войск. Замечание товарища Брежнева о том, что на марше в первом эшелоне необходимо высылать сильную разведку и боевое охранение, а не тыловые службы и походные кухни, имели под собой железную практическую основу. Под Слуцком мы наглядно увидели, к чему приводит слепота на марше. Далее — тот факт, что наши танковые бригады до сих пор лишены собственной мобильной артиллерии сопровождения, а штатная артиллерия на марше катастрофически отстает от стрелковых частей — это тоже бесспорный факт, зафиксированный посредниками. Товарищ Брежнев не ломал учения, он заставил штабы столкнуться с реальными, а не бумажными проблемами управления, связи и взаимодействия родов войск. И вместо того, чтобы устраивать здесь судилище над проверяющим из ЦК, нам нужно детально изучить эти материалы. И учиться на собственных ошибках сейчас, пока нас не заставил это сделать реальный враг.

— Правильно говорит Иероним Петрович! — не дожидаясь очереди и даже не выходя к трибуне, прогудел из зала Жуков. Его тяжелый, раскатистый бас перекрыл зарождающийся ропот. — На бумаге у Генштаба всё, конечно, красиво! А в белорусской глине ваши распрекрасные маршевые колонны сгорели за полчаса от одного удара из леса! И если бы не жесткие решения Брежнева, загнавшего пехоту на обратные скаты, мы бы и реку не удержали!

В зале вспыхнула яростная, неуправляемая перепалка. Генералитет во главе с Якиром и Гамарником надрывался о нарушении уставов, принципах единоначалия и субординации. Практики в лице Жукова и Уборевича с такой же яростью били их фактами: проваленной логистикой, слепыми танками и тотальной неготовностью войск к войне нового типа.

Я сидел на своем месте, словно в центре ревущего урагана, и внимательно наблюдал за этой бурей. Передо мной разворачивалась не просто ссора. Высший комсостав — Тухачевский, Якир, Гамарник, Егоров — отчаянно, зубами и когтями защищали свою монополию на власть в армии. Они категорически не желали пускать в свою закрытую касту реальный, зубастый партийный контроль.

Что же, спорить с ними их же оружием было бессмысленно — они задавят меня авторитетом, регалиями и ссылками на приказы Реввоенсовета. Но вот посыл о том, что партийцам нечего делать в армейских структурах, должен здорово задеть одного человека. Именно того, чье мнение имеет значение в этом зале.

Я медленно перевел взгляд на президиум. Сталин сидел абсолютно неподвижно, забыв про трубку. Его глаза, сузившиеся в две опасные щелки, цепко сканировали зал. Вождь видел то же самое, что и я. Он видел, как военные, забыв о партийной субординации, сплотились в единую, агрессивную, замкнутую на саму себя силу.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Все эти маршалы, командармы и начальники управлений, брызгающие слюной с трибуны — просто массовка. Декорации. Единственный человек в этом грандиозном зале, для которого я сейчас должен произнести свою защитную речь, сидел с трубкой у края стола.

И бить мне нужно было не по уставам, а по самому глубокому страху Вождя — перед неконтролируемой военной фрондой. Эти маршалы и командармы превратили армию в свою личную, закрытую вотчину и теперь яростно защищают ее от любого партийного вмешательства.

И я поднял руку, прося у Ворошилова слова. Тот нехотя кивнул, предоставляя мне слово.

Под шум зала я встал за трибуну, положил руки на полированное дерево и посмотрел прямо на сидящего сбоку Сталина. Вся эта увешанная орденами генеральская элита — не более чем массовка. Моим единственным зрителем, моим единственным судьей сегодня был только один человек. Человек, который еще со времен обороны Царицына люто ненавидел военную фронду, высокомерие спецов и любые попытки армейской верхушки выйти из-под контроля Партии. Именно на этой струне мне и предстояло сыграть.

— Что же, товарищи. В мой адрес тут прозвучало много обвинений. Давайте разберем их по существу!

Шум постепенно стал стихать. Набрав в грудь воздуха, я бросал слова прямо в притихший зал, как бросают гранату в амбразуру:

— Вы говорите, что я противопоставляю кого-то кому-то. Что я вношу раскол в ряды командования! — мой голос разнесся под высокими сводами, звеня от сдерживаемой ярости. — Так может говорить только интриган и подлец — тот, кто думает, что всё вокруг делается исключительно ради кулуарных интриг, а не для реального дела!

По залу пронесся общий судорожный вдох. Кто-то из комдивов в задних рядах поперхнулся. В присутствии Сталина и Ворошилова так разговаривать с высшими чинами РККА, с начальником Генерального штаба не осмеливался никто. Я заметил, как побагровел Тухачевский и как дернулась щека у Гамарника.

Но не давая им опомниться и, повысив голос, продолжил наступление: — Я не имею целью кого-то там кому-то противопоставить. Моя единственная цель — это совершенствование и выживание наших вооруженных сил. И если при этом надо кому-то наступить на хвост, сломать чей-то комфортный график или ударить по самолюбию — я сделаю это, не колеблясь ни секунды! Если кого-то я в своей деятельности напрасно обидел — прошу прощения. Но я имею целью вскрыть армейские гнойники, а это всегда больно. Я противопоставляю себя не командирам! Я противопоставляю себя интриганам, ретроградам и формалистам!

Краем глаза я посмотрел в сторону Сталина. Он, кажется, был впечатлен. Забыв трубку, он немигающим взглядом уставился на меня, внимательно слушая каждое слово.

Хорошо. Переведя дух, я продолжал.

— Выступавшие тут товарищи Тухачевский и Егоров заявляли, что партийным органам нельзя вмешиваться в военное строительство. Что это, мол, не наше дело. Не дождетесь! Нам до всего есть дело!

По залу пронесся недовольный гул. Сталин наклонился и буквально ел меня глазами.

— Что такое партия? Это лучшие умы и сердца страны, которым Родина вручила безграничное доверие и власть. Партия — это те, кто повел народ в бой и победил. И мы не можем, не имеем права оставлять без внимания ни одну сторону жизни в стране! Да, партийцы не экономисты. Но именно партия руководит развитием промышленности. Мы не крестьяне. Но именно мы преобразуем отсталые крестьянские хозяйства в колхозы, именно мы покрыли страну сетью МТС. Партийцы — не авиаконструкторы. Но именно они принимают решения о новых самолетах, организуют авиапром. И армия не будет исключением. Не будет, даже не надейтесь!

Бросив быстрый взгляд в президиум, я увидел: этот аргумент попал в цель. Сталин уделял огромное внимание и промышленности, и сельскому хозяйству, и авиапрому. Сейчас он примерял мои аргументы на себя.

— Можем ли мы полностью доверять оборону страны военным? Нет, нет и еще раз нет! Пока у нас начальник Генерального штаба — бывший царский полковник, а зам. наркома — бывший царский офицер, мы не вправе успокаиваться. Но главное — оборона страны слишком важно дело, чтоб оставлять его на самотек. Именно с нас, с партии, спросит народ, если мы проиграем. Именно нас поставят к стенке интервенты. Мы не только вправе, но и обязаны знать все, что происходит в армии, и указывать на недостатки! И поверьте, не надо быть семи пядей во лбу и закончить десять академий Генерального штаба, чтобы не увидеть, что в армии у нас далеко не все благополучно!

Продемонстрировав, что не собираюсь каяться, я перешел от эмоций к конкретике.

— Теперь по существу дела. Тот махровый формализм при проведении учений, который я наблюдал в округе, уже был предметом моего доклада в ЦК. Так дело не пойдет, товарищи командиры! Вы рисуете красивые, ровные стрелочки на штабных картах, но мы не учим ни солдат, ни младших офицеров действовать в условиях реального боя. При столкновении с настоящим, технически оснащенным, а не условным врагом, вся эта ваша бумажная тактика рухнет в первые же часы. Надо решительно всё менять!

Выдержав паузу, я снвоа вернулся к демагогии:

— И партия, как авангард нашего общества, как наша одухотворяющая и направляющая движущая сила, просто обязана возглавить это направление! Мы не можем оставить важнейший вопрос модернизации на откуп ведомственным интересам. Я предлагаю создать единый центр для реформирования армии — Управление модернизации РККА. Пусть там будут работать вместе и кадровые военные практики, и комиссары, и члены Центрального Комитета партии, и представители нашей военной промышленности. Именно этот орган, опираясь на партийный контроль и передовой опыт, будет определять, куда двигаются наши вооруженные силы!

Закончив речь, я резко отошел от трибуны. В зале стоял неумолчный гул голосов. Военная элита кипела от ярости, оскорбленная брошенными в лицо словами про «интриганов и подлецов», но возразить мне сейчас означало возразить направляющей роли ЦК ВКПб.

Заняв свое место, я вновь бросил быстрый взгляд на президиум. Сталин сидел в той же позе, но сквозь сизое облако табачного дыма я отчетливо увидел, как в его густых усах скользнула едва заметная, одобрительная усмешка. Моя дерзость, помноженная на точный удар по замкнутой касте военных снобов, похоже, легла ему на душу. Впрочем, вслух Вождь не произнес ни слова. Развязка этого боя была еще впереди.

* * *

Несмотря на поддержку Уборевича, официально расширенное заседание Военного совета завершилось для меня поражением. Иосиф Виссарионович так и не произнес ни единого слова в мою защиту, предоставив Наркому возможность самому разыграть финал. Климент Ефремович, подводя итоги, сурово осудил мои методы работы в Белорусском округе. Вердикт прозвучал хлестко и официально: за грубое нарушение армейской субординации, пренебрежение принципами единоначалия и самоуправство вынести товарищу Брежневу строгий выговор по партийной линии.

Военные в зале едва ли не светились от счастья. Тухачевский и Егоров обменялись торжествующими взглядами. Выскочка повержен, их монополия защищена, а партийному контролю снова указали их место. На душе у меня было скверно, но внутренний голос успокаивал: Сталин просто не мог прилюдно, на глазах у всего высшего руководства РККА, пойти против консолидированного мнения Наркомата и Генштаба.

Кость была брошена, военные получили свое удовлетворение. Но настоящая развязка ждала впереди.

Едва я вышел в гулкий, устланный ковровой дорожкой коридор Наркомата, как ко мне бесшумно приблизился неприметный человек в полувоенном френче.

Это был один из сотрудников личной охраны Вождя.

— Товарищ Брежнев, пройдите со мной. Вас ожидают, — вполголоса произнес он.

Меня провели мимо постов в глубину здания и открыли массивную дверь небольшого, изолированного кабинета. Здесь не было ни свиты, ни стенографисток. Только мы. Один на один.

Сталин медленно ходил вдоль длинного стола, заложив одну руку за борт френча, а второй удерживая остывающую трубку. На его лице не было и следа той мягкой усмешки, которую я уловил во время заседаний. В его взгляде сквозило глубокое раздумье.

Наконец он остановился напротив меня и заговорил негромко, с характерным, густым грузинским акцентом, чеканя и взвешивая каждое слово:

— Вы повэли себя как мальчишка, товарищ Брэжнев. Слишком много эмоций. Назвать цвет нашей армии, начальников управлений и Генерального штаба интриганами и подлецами в присутствии членов Политбюро? Очэнь неосмотрительно. Вы умудрились за один час настроить против себя абсолютно весь высший комсостав! Знаете, товарищ Брэжнев, после таких серьезных обвинений в ваш адрес со стороны военных я очень сильно сомнэваюсь, что вы сможете стать членом Центрального Комитета! Партии не нужны скандалисты, которые парализуют работу военного аппарата!

Это был момент истины. Сталин давил всей колоссальной мощью своего авторитета, проверяя меня на излом. Ждал, согнусь ли я, начну ли лебезить, оправдываться и просить пощады.

Отступать было некуда.

— Товарищ Сталин, — твердо произнес я, — вот вы лично отдаете колоссальное количество сил и времени нашей военной промышленности. Вы строите новые танковые заводы, создаете передовые авиационные КБ, заводы точной механики. И в этой области у нашей страны действительно есть огромные, заметные всему миру успехи!

Сталин чуть приподнял брови, не прерывая меня.

— Но при этом, — продолжал я, — в армии совершенно нет должного внимания к тем, кто всё это новое оружие будет применять на поле боя! А тут у нас всё совсем не благополучно. Мы гоняем пехоту по старым уставам, мы учим танкистов воевать по шаблонам прошлой войны. Сложная современная техника попадает в руки людей, не обученных ею пользоваться. Может получиться так, — продолжал я — что все эти прекрасные образцы вооружения будут трофеями в руках наших врагов, которые будут благодарны нам за такой подарок!

Мои слова упали в тишину кабинета подобно разорвавшемуся снаряду. Сталин буквально замер, его рука с трубкой так и осталась неподвижной на полпути к губам.

Для человека, который лично выжимал из полуголодной страны последние соки ради индустриализации, который лично утверждал чертежи каждого трактора и пушки, мысль о том, что советские заводы в итоге сработают на вермахт, была невыносима. Я попал в самую незащищенную, самую болезненную точку его геополитических страхов.

— Есть поговорка, — продолжил я, — что военные всегда готовятся к прошедшей войне. И что война слишком серьезное дело чтобы доверять ее военным. Вы и сами должны помнить, как все было под Царицыным. Что воротили «военспецы», бывшие царские генералы, и что делал бывший слесарь Ворошилов и бывший портной Щаденко.

Вождь долго, бесконечно долго молчал, не сводя с меня своего тяжелого, гипнотизирующего взгляда. В тишине кабинета было слышно только наше дыхание. Наконец он медленно повернулся к столу, положил трубку на пепельницу и сухо бросил:

— Возможно, вы правы. Идите, товарищ Брэжнев. Я подумаю над вашими словами!

Кивнув, я вышел из кабинета на непослушных ногах. Спина под гимнастеркой была абсолютно мокрой. Я сделал всё, что мог. Теперь моя судьба целиком и полностью зависела от того, какие выводы сделает Хозяин за эту ночь.

Эта ночь тянулась бесконечно. Я ворочался на простынях, то и дело проваливаясь в тревожное, рваное забытье, где штабные карты Слуцкого полигона мешались с ледяным прищуром желтоватых сталинских глаз. В голове раз за разом прокручивался вчерашний разговор. Я понимал, что поставил на карту абсолютно всё. Если мой пророческий аргумент про «немецкие трофеи» не пробил глухую стену то следующим моим пристанищем станет вовсе не кабинет в ЦК, а, в лучшем случае, отдаленное предприятие где-нибудь в Казахстане. По соседству с Хрущевым и Кагановичем.

Около девяти утра тишину разорвал резкий, требовательный звонок правительственной «вертушки». Я рванул трубку.

— Товарищ Брежнев? — раздался в мембране бесстрастный голос Поскребышева. — Машина внизу. Вас ожидают в Кремле.