В приёмной Сталина оказалось многолюдно. Пришлось ждать. Я сидел на жёстком стуле у стены и старался не смотреть на папку, лежавшую у Поскрёбышева под локтем.

На серой обложке крупным синим карандашом было выведено: «Белорусские манёвры. Инцидент. Политическая оценка».

Красивое слово «инцидент». Им можно назвать всё что угодно: от разбитого стакана до кровавой мясорубки.

Я конечно вчера дал жару. Слишком резко, слишком открыто, слишком при всех. В нашей системе такие вещи начальству говоря не на публичных выступлениях — здесь у нас должна быть тишь да гладь — а в аналитических записках под грифом «Совершенно секретно». Умный человек, не первый год работающий в аппарате ЦК, должен был бы это понимать.

Только если эти люди будут воевать так, как показали на манёврах, немцы в сорок первом получат не ад, а гору первоклассных трофеев.

Раздался зуммер внутреннего телефона. Поскрёбышев поднял трубку, показал мне глазами на дверь.

— Проходите, товарищ Брежнев. Иосиф Виссарионович ждёт.

Сталин стоял у стола, чуть боком к окну, с трубкой в руке. На столе лежали папки, газеты, несколько сводок. В заголовке одной из них в глаза бросилось красивое длинное слово «Абиссиния».

Хозяин выглядел усталым. Под глазами — тени, сероватое лицо, но взгляд живой и внимательный.

— Садитесь, товарищ Брэжнев.

Сталин прошёл вдоль стола, остановился у карты, потом снова двинулся обратно. Мягкие сапоги едва слышно скрипели при каждом шаге.

— Много шуму вы вчера наделали, — сказал он наконец. — Очэнь много.

Я промолчал.

— Шум иногда бывает полезен. Когда в доме пожар, надо кричать. Но если кричать всё время, люди перестают понимать, где пожар, а где просто человек любит слушать свой голос.

Он повернулся ко мне.

— А вы, товарищ Брэжнев? О пожаре кричите, или свой голос любите,?

Услышав вопрос, я тихонько, с подавленной грустью, вздохнул. Вот сколько лет он меня знает, должен был уже изучить, как облупленного. А все еще задается такими вопросами! Увы, невозможно раз и навсегда заслужить доверие товарища Сталина. Не такой это человек. Любое, самомалейшее происшествие может быть поводом, чтобы счетчик его эмпатии сбросился до нуля.

— Люблю результат, Иосиф Виссарионович. Любой шум — только инструмент.

Сталин чуть прищурился. То ли оценил, мою прямоту, то ли мысленно поставил галочку: выкрутился, гад.

— Инструмэнт тоже надо держать в порядке. Иначе он может по пальцам ударить.

Поскребышев внес в кабинет ту самую папку. Сталин посмотрел на неё, но читать не стал.

— Я всю ночь думал над вашими словами. Во многом вы правы. Это серьёзный разговор, нэльзя отмахнуться.

Внутреннее напряжение чуть отпустило. Не полный отлуп — и то хорошо!

— Но, — Сталин поднял руку с трубкой, — армию через колено партия ломать не позволит. Понимаете?

— Понимаю.

— Нэ думаю, что понимаете. Вы человек молодой, горячий. Техника у вас в голове хорошо стоит. Тут у вас порядок. А люди — это не шестерёнки. Особэнно военные люди. Они воевали, командовали фронтами. Видели кровь, видели смерть. Вы приходите и говорите им: всё у вас нэправильно, товарищи, всё надо иначе.

Сталин чиркнул спичкой, закуривая, и широким жестом подчеркнул свою мысль.

— Можэт, вы и правы. Но армэйская среда нэ принимает вашего мнэния. С таким подходом они вас не слушать будут, а думать, как бы вам шею свернуть!

«Вот это уже ближе к делу», — подумал я. Но вслух сказал другое:

— Разве я когда-нибудь подводил вас, товарищ Сталин?

Он усмехнулся одними глазами.

— Хороший вопрос. Очэнь партийный. Вы хотите сказать: раз я раньше был прав, верьте мне и дальше.

— Я хочу сказать, что мои предложения обычно оказывались дельными, а оценки — верными.

— В тэхнике — да. Пушка стреляет или не стреляет. Мотор тянет или не тянет. Броня держит снаряд или не держит. Железо, оно честное. Его можно бить молотком, оно не обидится. А вы теперь хотите судить не железо. Вы хотите судить людей, школы, привычки, опыт войны. Это уже другое дело.

Он сел за стол, положил трубку в пепельницу и внимательно посмотрел на меня.

— Вы кандидат в члены Центрального Комитета, товарищ Брежнев. Кандидат. Это не орден, который дают и потом носят на груди. Это испытание. И его надо выдержать. Если не научитесь ладить с товарищами, членом ЦК не станете.

Аа, черт! Это был удар точно под дых.

Членство в ЦК было для меня вопросом честолюбия. Просто чтобы хоть что-то изменить, мне нужны полномочия. Пропуск в кабинеты, где решается, жить ли нашим заводам, людям, проектам, или умереть где-то в ворохе бумаг. Без власти я оставался талантливым мальчиком при больших людях. С властью — мог стать решающим фактором будущей победы «малой кровью, на чужой земле»

И Сталин сейчас спокойно показал: всё висит на волоске.

— Я понял, Иосиф Виссарионович.

— Хорошо, если поняли. Правым быть мало. Надо ещё сделать так, чтобы другие не чувствовали себя дураками. Особенно если эти другие командовали армиями, когда вы ещё под стол пэшком ходили.

Я едва удержался от ответа, что некоторые командовали так, что лучше бы ходили под столом. К счастью, иногда мне удается удержать язык за зубами.

Сталин взял со стола верхнюю сводку.

— Вот вы говорили о будущей войне. О танках, авиации, связи. Говорили, что химическое оружие не будет решающим. А здесь, — он постучал пальцем по бумаге, — итальянцы в Абиссинии применяют отравляющие вещества. И весьма успэшно. Самолёты сбрасывают газовые бомбы, и все получается. Грациани наступает на Аддис-Абэбу. Как это понимать?

Я посмотрел на сводку. Конечно. Абиссиния. Дуче решил строить империю на костях людей, у которых против авиации были винтовки, молитвы и храбрость. Все перечисленное — очень плохая защита против иприта.

— Это как раз подтверждает мой тезис, товарищ Сталин.

Он поднял брови.

— Интерэсно. Все факты против вас, вы говорите, что они за вас!

— Факты не против меня. Они против армии, у которой нет защиты, дисциплины, противогазов, санитарной службы и дегазации. Против такой армии газ страшен. Даже не так: для них это приговор. Но это не значит, что газ решит войну между индустриальными армиями.

Сталин заинтересованно молчал.

— Против эфиопов ОВ еще действенны. Говорят, у них даже обуви нет! Но против подготовленных войск, где есть противогазы, защитные накидки, обучение, нормальная медицина, газ уже не сработает. Итальянцы травят людей, беззащитных перед индустриальной машиной.

Сталин еще раз взял сводку, пролистал ее.

— Значит, вы не предлагаете отказываться от химической защиты?

— Наоборот! Всячески усилить. Противогаз должен быть не складским имуществом, а частью солдатской жизни.

— А химические войска?

— Нужны. Но как подстраховочное средство. Делать ставку на газы как на оружие победы — опасно. Противник тоже не дурак. Он ответит тем же. В итоге обе стороны получат грязь, ожоги, трупы, сорванные операции, но войну всё равно решат те, у кого лучше управление, снабжение, артиллерия, авиация и подготовка командиров.

Сталин наконец закурил. Дым потянулся в сторону лампы.

— Хорошо. Допустим. Вы умеете уточнять свои слова. Это полэзное качество. Не всегда у вас бывает, но бывает.

Спасибо, дорогой Иосиф Виссарионович. Почти комплимент. Можно в рамочку и на стену.

— Тогда позвольте мне уточнить и другое, — сказал я. — На манёврах мы увидели не частный сбой. У нас чудовищные проблемы в обучении. Если мы это не исправим, то все прекрасные танки и самолеты, что мы с вами ставим на конвейер, станут трофеем врага. Понимаете? Если мы бросаем все силы на производство вооружений, не обращая внимание на обучение войск, — это выходит работа на Гитлера.

— Вы опять хотите подмять под себя всю армию, — перебил Сталин.

— Я хочу, чтобы армия умела пользоваться тем, что для неё строит страна.

— Хотэть можно многое. А командовать армией вам никто не поручал.

Повисла неприятная пауза.

— Я и не прошу командования.

— Просите. Только другими словами. Вы говорите: дайте мне право разрабатывать тактику, проверять обучение, писать уставы. Это и есть власть над армией. Может быть, не прямая, но власть.

— Не мне, а партии. Без такой проверки мы будем слепы.

— Совсем слепы мы не будем. Но и вручать вам шашку, чтобы вы могли рубить направо и налево, тоже не станем.

Сталин встал, прошёл к окну. За стеклом висела серая московская муть. Кремль снаружи всегда казался крепостью. Изнутри — машиной, в которой перемалывали не хуже.

— Сделаем так, — сказал он. — При Центральном Комитете будет создана Особая группа по проверке предложений модернизации РККА.

Я быстро поднял глаза.

«Особая группа». Не управление, не комиссия Политбюро. Просто группа. Слово вроде бы серьёзное, но при желании его можно свернуть в трубочку и засунуть в архив.

Сталин будто прочёл моё лицо.

— Не морщитесь. Для начала этого хватит. Мы понимаем ваш аргумэнт, что рабочий класс будет недоедать, строить машины, а потом плохой командир подарит их врагу Особая группа будет собирать предложения, проводить экспертизу, требовать материалы через ЦК, организовывать опытные проверки и готовить доклады. Мне, Политбюро, Наркомату обороны. Но прямых приказов войскам она отдавать не будет, в оперативное командование вмешиваться не станет. Все практические решения — через Наркомат обороны и решение ЦК партии!

— Ясно.

— Вы сейчас думаэте: мало дали. По глазам вижу, думаэте. А я считаю, это достаточно, чтобы проверить, умеете ли вы работать в армейской среде, а не только спорить.

Он вернулся к столу.

— Начнёте с того, что можно потрогать руками.

— С боевой подготовки? — спросил я, хотя уже почувствовал подвох.

— С облика красноармейца.

Тут я не сразу нашёлся.

— Облика?

— Каска. Головной убор. Винтовка. Штык. Снаряжение. То, что солдат носит на себе и с собой. Нэ нравится?

— Не то, с чего я хотел начать.

— Знаю. Поэтому и начнёте. Большая война начинается не с красивой стрелы на карте. Она начинается с того, что у красноармейца на голове, в руках и за спиной. Докажете на малом — поговорим о большом. Кого предлагаете включить в Особую группу? — спросил Сталин.

Я был готов. Не полностью, конечно. К такому разговору полностью готовым быть нельзя. Но несколько фамилий держал в голове ещё с ночи.

— Себя — как представителя ЦК и руководителя группы. Рыбалко — заместителем по организационной части и связи с войсками. Он умеет работать с людьми и не боится практики. Жукова и Конева — как командиров, показавших на манёврах свои способности. Они грубоваты, но дело понимают.

Сталин кивнул.

— Ещё?

— Товарища Уборевича. Для научно-тактического направления.

Сталин медленно вынул трубку изо рта, стряхнул пепел в пепельницу и посмотрел на меня уже совсем другим взглядом.

— Уборевич, значит.

— Да.

— Человек, близкий к известной компании.

«К Тухачевскому», — мысленно перевёл я.

— Именно поэтому он нужен! Если в группе будут только мои люди, военные её не примут. Уборевич имеет авторитет. Он знает германскую школу, умеет мыслить крупно, его слушают командиры. Если мы хотим, чтобы предложения не умерли на первом же совещании, нам нужен человек, которого армейская среда не сможет сразу объявить случайным.

Сталин слушал, молча расхаживая по кабинету.

— Кроме того, я думаю, его можно вывести из-под влияния клики Тухачевского. Иероним Петрович умен. Он не захочет находиться в тени замнаркома.

Сталин молчал. Глядя на него, я лихорадочно подбирал новые аргументы. Уборевич был нужен: такие люди на дороге не валяются. Но тащить к себе человека из орбиты Тухачевского — это как вытаскивать голыми руками провод под напряжением.

— Уборевич пусть будет, — сказал Сталин наконец. — Посмотрим, как он будет работать. Но не один. В группу войдёт Семён Михайлович Будённый.

Кажется, я не смог скрыть разочарования. Внутри кто-то устало сказал: «Приехали. Сейчас нам выдадут шашку, тачанку и длинную лекцию о рейдах Первой конной и о том, как конница решила все вопросы мировой истории».

— Вижу, не нравится.

Пришлось отвечать аккуратно:

— Семён Михайлович — герой Гражданской войны. Его опыт огромен. Но наша задача — готовиться к будущей войне.

— Нэ спешите. Семён Михайлович пользуется доверием у старых командиров, бойцов, у партии. Если ваши предложения выдержат спор с Будённым, они, может быть, чего-нибудь стоят. Если не выдержат — значит, плохие предложения.

Стало понятно, что решение окончательное. Ладно, что поделать!

— Опыт Семёна Михайловича будет полезен, — сказал я. — Мы сработаемся.

Господи, какую чушь иногда приходится произносить ради выживания. Сработаемся. Конечно. Как два кота в одном мешке.

Сталин, кажется, уловил фальшь, но придираться не стал.

— Сработаетесь, если захотите. А не захотите — партия поможет.

Он нажал кнопку звонка.

Через несколько секунд вошёл Поскрёбышев.

— Запишите, Александр Николаевич. Подготовить проект решения о создании Особой группы при ЦК по проверке предложений модернизации Рабоче-крестьянской Красной армии. Руководитель — товарищ Брежнев. Работа совместно с Наркоматом обороны. Состав предварительно: Брежнев, Рыбалко, Уборевич, Жуков, Конев, Будённый. Остальных согласуем.

Поскрёбышев записывал быстро, без единого лишнего движения.

— Первое заседание, — продолжал Сталин, — провести по вопросу облика, стрелкового вооружения и носимого имущэства красноармейца. Наркомату обороны подготовить материалы. Доложить мне первые выводы.

— Будет исполнено.

Сталин посмотрел на меня.

— Вот и всё. Работайте. И помните: если хотите стать членом ЦК, учитесь не только побеждать в споре. Учитесь оставлять работать и ладить с людьми.

* * *

Разумеется, работа Особой группы должна была начаться не сразу. Нужно было подготовить постановление, всех уведомить, составить планы. командиры пока должны были вернуться к месту службы. Конев уже уехал, а комбриг Жуков ждал вечернего поезда. Я попросил Рыбалко доставит Георгия Константиновича ко мне.

Товарищ Жуков, выслушав новость о создании Особой Группы, тяжело покачал головой:

— Хорошо, конечно. Только это всё равно не то.

Мне оставалось только согласиться с ним.

— Знаю. Нас загрузят разными мелочами, до тактики дело дойдет не скоро. А до оперативного искусства — так и подавно!

Комбриг тяжело кивнул.

— Нам крайне нужны новые наставления. Как учить роту, как командиру батальона наладить связь, как обеспечить взаимодействие танков с пехотой, пехоты и артиллерии, артиллерии и танков. Боюсь, товарищ Брежнев, всю эту науку нам придется познавать в бою!

— Ни в коем случае! Это слишком дорого обойдется. Нужно отладить новые тактические схемы на учениях.

Тут Георгий Константинович со мною не согласился.

— Учения нужны, спору нет. Только учтите, Леонид Ильич: всей правды они вам не покажут. Учения — это всегда условность, искусственно созданная ситуация. В бою все может быть по-другому. К тому же, на учениях все хотят понравиться начальству. А нам нужна такая проверка, где противник настоящий, не по нашему плану ходит.

Комбриг резко махнул рукой, подчеркивая свою мысль.

— На манёврах полк заблудился — ему дорогу покажут. В бою заблудился — его сожгут или возьмут тёпленьким. На манёврах связь пропала — пошлют посыльного, потом в отчёте напишут: «связь восстановлена». В бою связь пропала — батальон исчез. На манёврах танки ушли без пехоты — на разборе поругают. В бою их подпустят, подожгут и добьют расчёты.

— Ну, тут вы преувеличиваете, товарищ комбриг.

— Нет. На учениях все хотят понравиться. Командир боится не поражения, а плохой характеристики. Посредник не хочет портить картину. Штаб пишет не правду, а то, что можно положить наверх. Противник действует по сценарию. Даже когда изображает хитрость, — делает это в дозволенных местах и в известных пределах. А иначе почему, по вашему, наши белорусские маневры так всех возмутили?

— Значит, вы считаете, что учения бесполезны?

— Нет, конечно. Учения нужны. Но они не скажут всей правды. Если вы напишите устав, сославшись на «опыт маневров», никто к нему серьезно относится не будет. Все понимают — на маневрах можно что угодно изобразить, какой результат начальству нужен, такой и будет показан. Только реальная война может быть настоящей школой. Только так!

Мы еще некоторое время поговорили, потом я вызвал Жукову машину. Чтобы отвезти на вокзал.

Он ушел, а я остался в тяжелых раздумьях. Черт побери! Нам нужна была война, которая скажет правду раньше большой войны.

Невольно я вспомнил утрени разговор в сталинском кабинете, и сводку по Абиссинии. Итальянцы применяют газы. Успешно. Что скажете, товарищ Брежнев?

Абиссиния! Она черти где, на другом континенте, с совершенно иными, чем у нас условиями и рельефом. Но все равно реальный боевой опыт войны босоногих негритосов и макаронников оказался весомее моих обоснованных идей. Сталин удивительно легко принял опыт чужой войны как аргумент против моей теории.

Вот что ценится. Не кабинетный доклад, не схемы, не прогнозы. Война. Пусть колониальная, далекая, очень неравная — но зато реальная война.

Где мне взять «образцово-показательную» войну?

Слово вспыхнуло коротко, как спичка. Испания

Мадрид. Марокканские части, немцы, интербригады, итальянцы. Советские танки. Лётчики. Советники. Бомбёжки городов. Уличные бои. Плохое командование, бардак. Храбрость, несогласованность, танки без пехоты.

Вот она, будущая лаборатория, чужая кровь, что могла бы сэкономить нашу!

В волнении я сорвался с места, совсем по-сталински заходил по кабинету.

Это идеально. Опыт этого конфликта, при известной ловкости, можно интерпретировать по-своему. Найти летчиков, кто отработает бои на вертикальном маневре и в паре вместо тройки. Найти командиров, кто сможет наладить совместные атаки пехоты и танков. Отработать работу артиллерии, штурмовиков, бомбардировщиков, диверсантов. И представить все в правильном свете.

Отлично! Через пару лет у меня на руках будет правильная бумажка. Броня!

А для этого надо все заранее подготовить. И как минимум, туда попасть.