Поезд «Москва — Минск» мерно покачивался, набирая ход и унося нас на запад. В купе горел мягкий свет, на столике позвякивали ложечки в стаканах с крепким чаем, рядом лежала нехитрая дорожная снедь — нарезанный хлеб, колбаса и пара яблок.

Рыбалко, немного пришедший в себя после суматошных сборов, переездов и московской суеты, отхлебнул горячего чая, посмотрел на меня с прямотой человека, привыкшего рубить с плеча правду-матку:

— Так как вы видите работу новых политорганов, Леонид Ильич? Что конкретно комиссары должны делать по-новому?

Вопрос заставил меня крепко задуматься. Тут столько всего, что в двух словах и не расскажешь! Впрочем, дорога длинная, до Минска еще далеко.

— Пожалуй, начинать надо с разрушения круговой поруки, Павел Семенович. С борьбы за элементарную честность, донесение правдивой информации до вышестоящих инстанций. Вы знаете, система нашего управления отличается очень высокой централизацией. (тут Павел Семенович понимающе кивнул). Так вот: политрук не должен быть просто удобным приложением к командиру, докладывающим в один голос с ним ради того чтобы не выносить сор из избы. Если командир приукрашивает реальность, скрывает поломки техники, задержки на марше или бардак в подразделении — комиссар обязан дать наверх правдивую картину. Нам нужно полноценное информирование о том, что действительно происходит в армии, а не сладкие сказки. На всех уровнях! И самое главное, чтобы это вообще работало — сделать комиссаров заинтересованными, вы понимаете, лично заинтересованными в том, чтобы выявлять недостатки.

Рыбалко вновь медленно кивнул. Начинавший служить еще в Гражданскую, Павел Семенович и сам мог бы много порассказать мне про то, как на всех уровнях скрывают правду от высшего руководства.

— Во-вторых, кадры, — продолжил я. — Комиссар должен чутко держать руку на пульсе, анализировать настроения среди солдат. Но не для того, чтобы писать кляузы. Цель — выявлять природных лидеров. Нашел толкового, инициативного бойца, который в критической ситуации берет командование на себя — бери на карандаш и отправляй на командные курсы. Точно так же надо оценивать действующий комсостав. Толковых практиков двигать вверх, а «паркетных» генералов и бездарностей — безжалостно дисквалифицировать и гнать с командных должностей. И все это — без какого-либо кумовства. Это будет непросто. Но возможно.

Посмотрев в темное окно, где проносились редкие огни полустанков, я озвучил свою главную тревогу:

— Особенно меня беспокоит отсутствие у нас реального опыта современной войны. И неспособность наших войск его наработать. С такими отрепетированными, театральными маневрами и учениями, какие Якир устроил в Киеве, мы ничему не научимся. Мы просто занимаемся самообманом за государственный счет.

— Товарищ Брежнев, у многих командиров есть опыт гражданской войны… — начал было Рыбалко, но я его перебил.

— Гражданская война — это немного не то. Сами знаете, техника ушла далеко вперед. Вы это видели в Синцзяне. А в будущем это проявится еще сильнее. Нельзя сказать чтобы ее опыт совсем уж бесполезен, но… Но в целом, надо готовиться к иному. Самим мысленно создать образ будущей войны и готовить к ней войска. Чтобы выжить в той мясорубке, которая скоро начнется в Европе, косметических правок мало. Надо кардинально и сильно менять всю нашу армию!

Рыбалко молчал, глядя на остывающий чай. Перед его глазами явно стояли пыль, хаос и кровь азиатских боев. Мы еще долго проговорили, обсуждая, что именно можно сделать. Мы оба понимали, что нам предстоит первый, тяжелый и грязный бой с армейской бюрократией. И для успеха мне очень нужно было заручиться поддержкой Уборевича.

Раннее утро вползало в купе вместе с сизым туманом, клочьями висевшим над низинами. Поезд уже пересек невидимую черту, за которой начинались земли Белорусского военного округа. Ритмичный перестук колес стал тише, словно сам состав боялся потревожить эту предутреннюю тишину.

Павел Семенович спал на нижней полке — тяжело, по-солдатски, вытянув натруженные ноги. Я же так и не смог сомкнуть глаз. Опершись лбом о холодное стекло в коридоре вагона, я всматривался в проплывающие мимо пейзажи.

Для любого другого пассажира это были просто красивые виды: густые сосновые боры, перемежающиеся заболоченными поймами речушек, мирные деревеньки с редкими огоньками в окнах. Но я видел другое. Мое проклятое послезнание услужливо накладывало на эту мирную панораму карты 1941 года.

Вот эти леса — идеальные районы сосредоточения для засад и будущие партизанские края. А эти болота, которые сейчас кажутся просто досадной помехой, станут непреодолимым барьером для танковых групп Гота и Гудериана… конечно если, мы успеем правильно выстроить здесь оборону.

Я смотрел на проплывающие мимо перелески и видел географию будущей трагедии. Брест — Минск — Смоленск. Кратчайший путь на Москву. «Минские ворота». В голове всплывали страшные термины из учебников истории, которых здесь еще никто не читал: «Белостокский выступ», «Минский котел», катастрофический разгром Западного фронта в первые недели войны. Здесь еще не было войны, но незримый нож уже был занесен над этим краем.

Взгляд невольно фиксировал детали: вот узкий мост через безымянную речку. Выдержит ли он мои новые тяжелые танки? Насыпь железной дороги слишком высокая — отличная позиция для противотанкистов, но и прекрасная мишень для немецких пикировщиков. Проселочные дороги внизу превратятся в кашу после первого же серьезного дождя — это и наша беда, и наше спасение.

Я понимал, что «Линия Сталина», эти бетонные коробки укрепрайонов, в реальности окажутся почти бесполезными. Граница отодвинется, и эти доты станут просто памятниками неверной стратегии. Нам нужна маневренная оборона. Здесь, в этих лесах, нужно было учить войска воевать по-настоящему: умело, жестоко, изобретательно, не давая врагу продыху на марше. На самом деле Белоруссия — это почти готовый укрепрайон: болота, озера, многочисленные дефиле превращают ее в очень сложный театр боевых действий. Если умело воспользоваться рельефом, соответственно подготовить войска, — можно рассчитывать на успех.

Поезд начал заметно замедлять ход. Загромыхали буксы, тяжелый перестук на стыках рельсов стал все реже и реже, и вот уже впереди показались серые строения минского вокзала. На перроне виднелись военные патрули и люди в длиннополых шинелях. Павел Семенович проснулся и стал спешно собираться, а я все прокручивал в голове предстоящую задачу.

Уборевич — мастер, он понимает войну лучше многих. Его уважают в армии — возможно, сильнее даже, чем Тухачевского. Если мне удастся перекрестить его в свою веру — я получу мощного союзника.

Значит, надо его убедить.

* * *

Поезд, тяжело лязгнув буферами, замер у перрона Белорусско-Балтийского вокзала. Минск встретил нас мелким ноябрьским дождем. Едва я спустился по ступенькам вагона, как увидел направляющуюся к нам делегацию. Впереди шел высокий, статный человек в безукоризненно сидящей шинели с четырьмя ромбами командарма 1-го ранга в петлицах. Это был сам командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич.

За время, что мы не виделись, Иероним Петрович заметно изменился — на висках отчетливо серебрилась седина, у глаз пролегли глубокие складки-морщины, выдающие огромный, нечеловеческий груз ответственности, который он нес все последние годы. Но взгляд был все тот же — пронзительный, живой и глубокий, какой я запомнил еще с далекого девятнадцатого года, когда молодой еще Уборевич, командовавший четырнадцатой армией, лично вручил мне памятный наган. Тот револьвер до сих пор лежал в моем домашнем сейфе как одна из самых дорогих реликвий.

Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Глаза Уборевича смотрели умно, цепко, без заискивания. — С прибытием, Леонид Ильич. Наслышаны о ваших киевских делах.

— Здравствуйте, Иероним Петрович, — я чуть улыбнулся. — Позвольте представить: Павел Семенович Рыбалко. Выдернул его прямиком с Дальнего Востока, из Китая. Человек только что с реальной войны, так что порохом от него пахнет куда сильнее, чем штабной мастикой.

Уборевич с явным уважением пожал руку Рыбалко, окинув взглядом его сильно загорелое под Синцзяньским солнцем лицо. Кажется, они сразу прониклись друг к другу симпатией.

Через несколько минут мы уже сидели на заднем сиденье просторного служебного автомобиля, мягко катившего по брусчатке утреннего Минска в сторону штаба округа.

Пока мы ехали, в голове промелькнула мысль о причинах такого радушия. Такой высокопоставленный военачальник не был обязан встречать меня на вокзале. То, что Уборевич приехал сам, означало одно: слухи о том шорохе, который я навел в Киевском округе, уже долетели до Минска. И Иероним Петрович решил не отсиживаться в кабинете, а с первых минут лично переговорить, с каким настроем я явился в его округ.

Когда мы выехали на широкую, активно застраивающуюся Советскую улицу, я спросил:

— Иероним Петрович, я слышал, в округе назначены маневры. Введите в курс дела, — попросил я. — Какой сценарий маневров подготовили ваши операторы?

Уборевич заговорил сразу четко и по делу.

— Район действия — восточнее Минска. Начинаем седьмого ноября в шесть утра. По вводной «синие» наносят удар авиацией и проводят разведку боем на границе. Восьмого числа отрабатываем марш, сближение главных сил сторон и атаку оборонительной полосы. А вот девятого утром планируем наше главное новшество, — в голосе командарма зазвучала сдержанная гордость. — Комбинированный воздушный десант. Сорок седьмая авиационная бригада особого назначения должна будет захватить крупный населенный пункт, аэродромы противника и переправы до подхода пехоты. Будем сбрасывать не только людей, но и доставлять по воздуху танки и артиллерийские орудия. Ну а в ночь на десятое число — ночные боевые действия. Будем учить войска воевать в темноте.

Рыбалко на переднем сиденье понимающе хмыкнул. Все это очень напоминало Киевские маневры в миниатюре.

— Все это впечатляет, особенно десант — я выдержал паузу, посмотрел Уборевичу прямо в глаза. — Только ответьте мне честно, Иероним Петрович, не как командующий проверяющему, а как профессионал профессионалу. Вы сами как считаете: маневры правильно организованы? Наши войска, наши командиры по их результату чему-то научатся?

Уборевич на мгновенье задумался. По его глазам я видел, как борются в нем сомнения. Конечно, он бы начать защищать честь мундира, мог бы отговориться дежурными фразами. Но Уборевич никогда не был «паркетным генералом».

— Недостатков много, Леонид Ильич, — наконец произнес он. — И главный из них кроется в самой сути таких учений. Маневры идут по заранее известной местности. Мои командиры здесь каждый куст знают. Все подходящие районы развертывания, танкоопасные направления, удобные рубежи обороны, дороги, броды через болота — всё это заранее изучено и известно до метра. Сценарий жестко задан сверху штабами.

— Это получится профанация! — перебил я. — А ведь в реальной войне противник не станет атаковать там, где нам удобно. Войскам придется действовать на незнакомой местности, в условиях полной неопределенности!

Уборевич болезненно поморщился.

— Вы правы, Леонид Ильич, только вот в чем дело: наши войска так слабо обучены, что даже такие маневры даются с трудом. Ведь вы подумайте: даже здесь, на своей земле, у войск почти нет хороших, актуальных карт местности.

Пораженный, я откинулся на спинку сиденья.

— Нет карт? На направлении вероятного главного удара в будущей войне? Иероним Петрович, вы же понимаете, что это катастрофа!

— Понимаю. Топографы работают медленно, не успевают за изменениями рельефа и дорожной сети.

— Значит, будем ускорять, — жестко сказал я. Мозг уже лихорадочно искал выход из топографического тупика. — Давайте использовать разведывательную авиацию! Проведите сплошную аэрофотосъемку района грядущих действий. Не надо ждать, пока картографы нарисуют всё по стандартам — прямо по этим свежим снимкам сделайте оперативные рабочие карты-планшеты и раздайте комсоставу. Это можно сделать за пару дней. Заодно и потренируем наших летчиков!

Уборевич удивленно, но с нескрываемым одобрением кивнул. Идея, при всей ее экстравагантности, решала проблему «здесь и сейчас».

Вскоре мы оказались в монументальном здании штаба округа, прошли в зал совещаний. Здесь уже все было готово к нашему приезду: на огромном столе, составленном из нескольких массивных дубовых тумб, была расстелена подробнейшая оперативная карта Белорусского военного округа.

Изучив состав войск округа, я не мог скрыть изумления.

— Иероним Петрович! У вас здесь пятнадцать стрелковых дивизий, пять кавалерийских, полно танковых бригад. Но почему-то нет ни одного механизированного корпуса. Даже в Киевском округе, при всей его показушности, есть сорок пятый мехкорпус. А у вас, на острие главного удара потенциального противника — ни одного. Почему?

Уборевич пожал плечами. Пенсне блеснуло отсветом от окна.

— Все не так просто. В Генеральном штабе зреет убеждение, что механизированные корпуса в их нынешнем виде — это колосс на глиняных ногах. Да, танков там много, но при этом катастрофически не хватает своей артиллерии, почти нет моторизованной пехоты и крайне слабая противовоздушная оборона. Оторвавшись от тылов, такой «голый» танковый клин быстро выдохнется, потеряет связь и станет легкой мишенью. Так что, мы в округе придерживаемся иной доктрины. От мехкорпусов надо отказываться. Будущее — за Ударными армиями. Это будут мощнейшие, сбалансированные объединения, где стрелковые корпуса органично слиты с танковыми бригадами поддержки, усилены тяжелой артиллерией резерва Главного командования и прикрыты авиацией. Танки должны прорывать оборону вместе с пехотой, а не убегать от нее за горизонт.

Я слушал Иеронима Петровича, на ходу соображая, что эта позиция имеет свою логику. Под словами «ударная армия» понималось крупное соединение, наполненное танковыми бригадами и артполками, то есть — со сбалансированным составом. В чем–то такая штука устойчивее и привлекательнее армады танковых корпусов. Ее можно создать на любом участке фронта, из любой общевойсковой армии или даже корпуса, подогнав туда части усиления — танковые и артиллерийские части, авиацию. А стрелковые дивизии общевойсковой армии дадут столь необходимое пехотное наполнение.

Только вот мое послезнание говорило, что ничего из этой идеи не выйдет. Дело в том, что даже вполне сформированные танковые и механизированные дивизии постоянного состава страдали от нескоординированности. А что говорить про крупные части, собранные по случаю, с бору по сосенке? Ударная армия будет еще менее управляемой, чем мехкорпус — в нем хотя бы все служат вместе несколько лет, и хоть немного налаживают горизонтальные связи. А ударная армия в условиях нашего слабого обучения обречена на полную несогласованность.

Припомнилось мне и то, что после опыта Испании мехкорпуса действительно расформируют, раздергав танки по бригадам поддержки пехоты. Но затем, весной сорокового, насмотревшись на то, как немецкие танковые группы Клейста и Гудериана за месяц раскатают в блин Францию, наше руководство в панике кинется восстанавливать мехкорпуса. Их начнут лепить в страшной спешке, не успевая ни обучить экипажи, ни обеспечить их связью и тягачами. И эти огромные, неуправляемые, слепые танковые массы сгорят в приграничных сражениях сорок первого года.

Надо изменить это прямо сейчас!

— Идея Ударной армии звучит грандиозно, Иероним Петрович, — дипломатично начал я, — но совершенно нереалистична.

Уборевич нахмурился:

— Поясните?

— Эта концепция сработает только в одном случае: если у вас есть идеальная, секундная связь и безупречная выучка всех родов войск. Но давайте смотреть правде в глаза! У нас пехота, артиллеристы и танкисты не умеют нормально взаимодействовать даже на уровне батальона и полка. Они не понимают маневров друг друга. Какая, к черту, Ударная армия? В условиях реального хаоса боя, без связи, эта армия превратится в неуправляемую толпу! Получится будет лебедь, рак и щука на лазоревом поле: танки уедут вперед и попадут в засаду, пехота заляжет под пулеметами, а артиллерия просто отстанет.

Рыбалко, до этого молча слушавший наш спор, веско вставил свое слово:

— Леонид Ильич прав, товарищ командарм. Какая Ударная армия, если у нас даже на Т-26 почти нет раций? Командир взвода командует флажками из люка. Чуть дым, пыль или огонь противника — и танки глохнут, теряют управление. Как они в такой слепоте будут координировать маневр со стрелковой дивизией, которая наступает в трех километрах правее?

Командующий БелВО сжал челюсти. Ему было неприятно это слышать, но и отмахнуться от аргументации он не мог.

— Вы критикуете, Леонид Ильич. А что предлагаете? — сухо спросил он.

— Предлагаю перестать теоретизировать и заняться практикой. Вот у вас назначены маневры. Давайте сделаем их лакмусовой бумагой, попробуем наладить взаимодействие хотя бы двух частей в условиях, приближенных к боевым. Возьмем вот эту самую Десятую мехбригаду и какую-нибудь стрелковую часть. Снимем их с насиженных мест, перебросим в незнакомый район и бросим в учебный бой. Заставим взаимодействовать «с листа», без подготовленных маршрутов и заранее размеченных рубежей.

Уборевич посмотрел на меня с нескрываемым недоумением.

— Перебросить? Сейчас? Товарищ Брежнев, вы понимаете, что это означает? Полный срыв учений, нарушение утвержденных планов обучения и графиков снабжения. Москва ждет отчетов о ходе плановых маневров!

— Я сам приехал из Москвы, Иероним Петрович, — стальным тоном ответил я. — И я беру ответственность за слом сценария на себя. Нам нужна не красивая картинка для газет, а понимание того, на что реально способна армия.

Командарм тяжело вздохнул, бросив последний взгляд на карту, и коротко кивнул:

— Хорошо. Давайте импровизировать. Куда будем перебрасывать войска?

Я подошел к столу, чувствуя на себе настороженные и выжидающие взгляды штабных офицеров, и перечеркнул аккуратно размеченный операторами район восточнее Минска — место проведения старого, «тепличного» сценария маневров. Ест места поинтересней!

Острие карандаша опустилось на двести километров южнее — в район Слуцк — Солигорск.

— Новая вводная, товарищи, — спокойно произнес я. — Маневры переносятся сюда.

Для уборевича это место ни о чем не говорило. Но я-то знал, что именно здесь, южнее Минска, знойным летом сорок первого года покатятся на восток стальные клинья танковой группы Гудериана, чтобы намертво замкнуть гигантское кольцо окружения вокруг всего Западного фронта. Так что это было место будущих тяжелейших оборонительных и маневренных боев. К тому же, командиры той же Десятой мехбригады эту местность совершенно не знали — а значит, никакой домашней заготовки не получится. Придется воевать с чистого листа, в условиях полной неопределенности.

Уборевич насупился, разглядывая новую отметку на карте. В зале повис гул удивленных и испуганных голосов.

— Леонид Ильич, вы представляете, какие трудности унас возникают⁈ — подал голос начальник оперативного отдела. — С железнодорожным транспортом большие сложности, придется вести танки своим ходом. Перебросить такие массы войск на двести километров из мест постоянной дислокации по осенней грязи без подготовки? Да половина выйдет из строя! Графики снабжения, подвоз горючего, эшелоны, фураж для кавалерии — всё летит к черту!

Нельзя было не согласиться с мнением штабиста. Да, все так и будет.

— Отлично. Пусть летит, и именно к черту. Привыкайте к маневрам, максимально приближенным к боевым! В реальном бою никто вам графиков снабжения согласовывать не будет и времени на раскачку не даст. Вот мы и проверим штабную культуру округа в условиях жесткого тылового шока.

Когда первый шеек и возмущение прошли, мы начали выяснять, какие части будут задействованы в учениях. Решили, что за «синих», которые будут наступать с запада с целью нанести удар по Минску с юго-западного направления, пойдут 4-я кавалерийская дивизия, 11-я кавдивизия, 1-я тяжелая механизированная бригада с ее Т-28, а также 2-я стрелковая дивизия. «Красные» должны будут этому наступлению жестко противодействовать. В их распоряжение мы отдавали 10-ю мехбригаду, 7-ю и 29-ю кавдивизии и 5-ю стрелковую дивизию.

Далее встал вопрос, кто этим всем будет командовать. По логике, «красных» должен был возглавить Уборевич. Но у меня была другая идея.

— Масштаб для уровня военного округа маловат, всего несколько дивизий и бригад! Даже целого корпуса не набирается.

Для командующего округом эти масштабы мелковаты. Ваша роль в этой игре должна быть иной — вы будете Верховным арбитром. А эти маневры мы используем как жесткое сито для поиска талантов среди командиров младшего и среднего звена. Доверим руководство группировками комдивам и комбригам.

Уборевич удивленно приподнял брови. Для устоявшейся армейской системы, где каждый шаг контролировался высшим начальством, доверить управление разнородными армейскими группами обычным комдивам было неслыханной, почти крамольной дерзостью.

Пока штабные испуганно обсуждали новую вводную, я взял со стола отпечатанный список командиров частей округа и начал бегло просматривать фамилии. Искал тех, на кого можно будет опереться в будущем. И вдруг мой взгляд споткнулся о две строчки. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось чаще.

В списке, кроме всего прочего, значилось: 4-й кавалерийской дивизией в Слуцке командовал комбриг Георгий Константинович Жуков. А 37-й стрелковой дивизией — комдив Иван Степанович Конев.

Вот это да! Два будущих величайших маршала, которые в моей реальности будут яростно соперничать за право первыми ворваться в поверженный Берлин в сорок пятом, оказывается, служили в одном округе! Это был просто фантастический, невероятный подарок судьбы. Шанс столкнуть их лбами в честном тактическом поединке прямо сейчас, в тридцать пятом году, когда они еще не обросли чинами и бронзой славы — да это просто праздник какой-то! В случае успеха маневров, один, а то и оба они могли бы произвести впечатление на вышестоящее руководство. А уж как они будут стараться, понимая, что от результатов маневров зависит их карьерный взлет!

Я был так возбужден, что, не отдавай себе отчета в некорректности собственного поведения, повернулся к командующему округом, и, не скрывая торжества в голосе, произнес: — Есть отличное решение: командование наступающими «синими» возложим на комбрига Жукова. Оборону «красных» возглавит комдив Конев.

Уборевич на мгновение лишился дара речи, переведя взгляд со списка на меня:

— Жуков и Конев? Леонид Ильич, один из них — кавалерист, другой — пехотинец. Оба совсем недавно получили назначения на свои части. Ни тот ни другой не учились в Академии Генштаба. Во время учений у них под рукой окажутся чужие механизированные бригады и тяжелые танки! Справятся ли? Они не готовы к такому серьезному испытанию! И что делать с остальными командирами дивизий? Они ведь старше по званию или опыту, начнется путаница, обиды…

— Никаких обид, — отрезал я. — Остальные комдивы и комбриги составят при Жукове и Коневе коллективные штабы. Пусть спорят, разрабатывают планы, подкидывают идеи, подают отдельные мнения, если не согласны с решениями командующих. Это заставит их работать вместе. А их собственными дивизиями и бригадами в поле на время маневров пусть командуют их заместители. Заодно проверим качество вторых лиц в округе. Если командира убьет в первом же бою, его зам должен принять командование без заминки, а не ждать приказов из Минска.

Уборевич долго молчал, всматриваясь в карту, словно пытался разглядеть на ней характеры предложенных мной людей. Он был слишком умным и глубоким практиком, чтобы не оценить жестокую пользу этого эксперимента.

— Сурово вы задумали, Леонид Ильич, — наконец тихо произнес командарм, и на его губах появилась жесткая, азартная улыбка. — Штаб округа превратится в сумасшедший дом, но… даже интересно посмотреть, что из этого выйдет. Добро. Будь по-вашему.

Он повернулся к застывшему у аппарата начальнику связи: — Телеграфируйте Жукову и Коневу. Срочно вызвать в штаб округа для получения особых предписаний.

* * *

Через два дня начались маневры. Войска были подняты по тревоге, и спешно брошены в район предстоящего театра военных действий. Мы с Рыбалко решили понаблюдать за переброской 5-й стрелковой дивизии. Так сказать, увидеть воочию то, что произойдет через 6 лет.

Погрузка этой части, брошенной на усиление группировки Конева, как и ожидалось, проходила в атмосфере первозданного хаоса. Неожиданная смена района маневров выбила всех из колеи, и теперь на погрузочных аппарелях творилось нечто невообразимое.

Поутру мы с Рыбалко на машине командующего округом прибыли на платформы Минского вокзала. Картина, открывшаяся моим глазам, была классической иллюстрацией расслабленности мирного времени. На первые платформы головного эшелона суетливые интенданты загоняли штабные повозки, полевые кухни и грузовики с каким-то имуществом. Пехота топталась вокруг, ожидая своей очереди, а артиллеристы со своими трехдюймовками угрюмо курили вдали.

Пришлось вызвать к себе комполка. За его плечом, тяжело дыша, замер взмыленный начальник эшелона — железнодорожник лишь безропотно выполнял чужую волю, спрашивать с него было нечего. Весь спрос был с командира.

Я резко указал на тушу погруженной походной кухни:

— Что вы творите, товарищ полковник? Вы на пикник собираетесь или на войну?

Командир полка вытянулся, попытался оправдаться:

— Грузим тылы и штаб, согласно расписанию…

— Расписание отменяется! — оборвал я его. — В первый эшелон немедленно ставить разведывательные подразделения и артиллерию! Стволы с платформ не снимать, расчеты держать при орудиях. Если ваш поезд на подходе к станции выгрузки попадет в засаду или под авианалет, разведка должна мгновенно пойти в поиск прямо с подножек, а пушки — ударить по врагу прямо с платформ! Вот как действуют в предвидении встречного боя! А вы что придумали? У вас повара с поварешками отбиваться будут? Перегрузить немедленно!

Полковник побледнел.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, кухня грузится чтобы в районе развертывания у нас было подготовлено питание рядового и комсостава…

— Я понимаю. Но ситуация чрезвычайная. Вас подняли по тревоге не просто так! Выдайте НЗ, и сделайте, как я вам сказал. Можете идти!

Досадливо поморщившись, комполка пошел исполнять указание.

— И еще, передайте радистам: в пути следования — строжайшее радиомолчание, — крикнул я ему вслед. — Никаких докладов открытым текстом! Жуков вас слушать будет!

Убедившись, что погрузка получила правильное направление, мы с Павлом Семеновичем вернулись в нашу «эмку» и выдвинулись на юг, в сторону Слуцка. По дороге мы наблюдали как, увязая в ноябрьской грязи, шла «на своих гусеницах» главная ударная сила «красных» — 10-я отдельная механизированная бригада полковника Николая Андрушкевича.

Зрелище было впечатляющим и удручающим одновременно. По грунтовым дорогам тянулась огромная стальная змея: около трехсот единиц бронетехники. Рычали моторы легких двухбашенных и однобашенных Т-26, лязгали гусеницами танкетки. Но стоило присмотреться, как наружу вылезали все системные болячки, о которых я говорил Уборевичу. Танков было много, но бригаде катастрофически не хватало грузовиков — пехота просто не поспевала за броней. Не было тяжелой артиллерии. И самое страшное — колонна шла совершенно без зенитного прикрытия.

Настоящая война началась для танкистов на первом же десятке километров. Жесткий маршевый темп стал безжалостным экзаменатором для матчасти. То тут, то там на обочинах стояли закипевшие, сломавшиеся танкетки Т-27. Их экипажи, чумазые от копоти и масла, яростно ковырялись в двигателях. Плавающие Т-37А тоже капризничали, выбивая механиков-водителей из сил.

Рыбалко, глядя на эту жесткую «усушку» техники, мрачно кивнул: — Вот вам и маршевая подготовка. К Слуцку в лучшем случае две трети танков дойдет. Т-27 вообще никуда не годятся, игрушки, а не машины. И это по нам еще никто не стрелял.

Словно в подтверждение его слов, в небе послышался нарастающий гул моторов. Из-за леса, прямо на идущую открыто колонну, вывалилась эскадрилья бипланов с белыми крестами на крыльях — условными знаками «синих». Авиаразведка у Жукова сработала успешно, и самолеты с ревом прошлись над дорогой на бреющем полете, условно сбрасывая бомбы и поливая колонну пулеметным огнем.

Танкисты сначала только косились на них и ругались, затем, получив втык от командиров, бросились врассыпную, выполняя условное рассредоточение. Посредники начали отмахивать красными флажками, фиксируя тяжелые потери.

Я повернулся к Рыбалко:

— Твой выход, Павел Семенович. Иди, найди головного комбата и «убей» его. Посмотрим, как его заместитель подхватит управление под бомбами.

Рыбалко довольно усмехнулся, натянул фуражку и широким шагом направился в самую гущу суеты, где командир танкового батальона пытался навести порядок. Я видел, как Павел Семенович подошел к нему, коротко рубанул рукой воздух и указал комбату на обочину. Заместитель комбата, молодой старший лейтенант, сначала растерялся, но уже через несколько секунд срывающимся голосом начал раздавать команды, пытаясь увести уцелевшие танки с дороги под прикрытие деревьев.

Во время короткого привала я вызвал к нашей машине командира бригады, полковника Андрушкевича. Он подошел, вытирая платком покрытое густой пылью лицо.

— Товарищ полковник, вы идете как слепое стадо, — не стесняясь в выражениях, начал я. — Авиация «синих» вас уже раскатала. А если бы комбриг Жуков, который славится своей жесткостью, выслал вам навстречу засаду с противотанковыми орудиями? Вы бы прямо походной колонной въехали в огневой мешок! Где ваша разведка?

Андрушкевич нахмурился:

— Разведывательный батальон идет в голове колонны, товарищ проверяющий. В трех километрах.

— Три километра для механизированной части — это дистанция пистолетного выстрела! Вы узнаете о засаде, когда первые танки уже загорятся. — Ваш передовой разведотряд должен идти в двадцати километрах впереди! Чтобы у вас было время на развертывание в боевые порядки, пока они ввязываются в бой. Немедленно выслать дозоры вперед!

Комбриг, не став спорить, побежал к радийному танку. И вскоре несколько Т-37А выползли из колонны и на максимальной скорости умчались вперед.