Мы прошли в кабинет Сталина. Он неспешно раскурил трубку, привычно прохаживаясь вдоль длинного стола.

— Вы, товарищ Брэжнев, были в Киевском округе, с головой ушли в дела политуправления и, должно быть, нэ знаете последних новостей по линии наркоминдела, — Сталин остановился и посмотрел на меня сквозь сизый дым. — Назревает война между Абиссинией и Италией. Товарищ Литвинов считает, что война эта уже неизбежна.

Я нахмурился, быстро анализируя ситуацию. Мое послезнание тут же услужливо развернуло карту будущих событий. Эта авантюра Муссолини в Африке запустит цепную реакцию. Лига Наций введет беззубые санкции, Франция с Англией осудят (формально, для галочки), но в результате этой войны произойдет окончательный переход Италии в лагерь Гитлера. А значит, у Берлина окажутся развязаны руки на предмет Рейнской области, аншлюса Австрии, и многого, многого другого.

— Дело становится все хуже, Европа плавно катится к большой войнэ, — словно читая мои мысли, произнес Сталин,. — Нам надо срочно укреплять наши вооруженные силы. И в связи с этим, товарищ Брежнев, ускоряйте запуск в производство вашего истребителя И-17.

Это было неожиданно.

— Иосиф Виссарионович, но ведь еще даже не закончены государственные испытания! Конструирование еще не закончено, не проведено ни полных заводских, ни войсковых испытаний. Машина объективно сырая, мы только-только выявляем узкие места…

Сталин прервал меня мягким, но непререкаемым жестом.

— Я в вас вэрю. Все получится. Машина хорошая, хотя ее, конечно, надо доработать. Но о серийном производстве надо думать уже сейчас. Времени на долгие раздумья у нас не осталось. В войсках ее освоят.

Понимая, что спорить с такой логикой в условиях надвигающейся грозы бессмысленно, я согласно кивнул. — Хорошо. Тогда надо немедленно выбрать завод для выпуска. Под эту задачу надо задействовать наши самые крупные мощности. Предлагаю Горьковский завод номер двадцать один, и, возможно, потребуется еще один завод-дублер.

Я замолчал на секунду. Внутри меня все кипело после поездки в Киев, и сейчас был идеальный момент, чтобы попытаться донести до вождя всю глубину проблемы.

— Иосиф Виссарионович… Глядя на то, что происходит в Европе, и видя реальное, а не бумажное состояние нашей армии, я испытываю глубочайшую тревогу. Если враг ударит по-настоящему, без политесов, наши западные рубежи могут не выдержать первого удара.

Сталин перестал раскуривать трубку и тяжело, не мигая, посмотрел на меня. Я не отвел взгляда.

— Возможно, и даже вероятно, что удар противника заставит нас отступить намного дальше, чем предполагает наш Генеральный штаб. Возможно, до Москвы.

Сталин нахмурился.

— Что вас заставляет так думать? — резко спросил он. — Это какое-то пораженчество!

— Товарищ Сталин, — поспешил я объяснить свою мысль — с той стороны тоже не дураки сидят! Если они будут нападать на нас, то соберут большие силы. Достаточные, по их мнению, для нанесения нам поражения. А значит, удар будет силен. Причем враг наверняка постарается поразить наши промышленные центы. Если европейская часть страны станет зоной боев, наша стратегическая промышленность окажется под угрозой уничтожения, — жестко закончил я. — Поэтому я предлагаю немедленно сделать резервный авиазавод глубоко в тылу. В Новосибирске.

Сталин несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Моя резкая оценка армии его явно задела, но все же он кивнул.

— Сибирь… Это разумно. Я обещаю проработать этот вопрос с Госпланом. А теперь вернемся к вашим словам об армии. Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, товарищ Брэжнев…

Сталин выдержал долгую паузу. Неспешно вернувшись к столу, он сел в кресло и отложил потухшую трубку.

— Значит, вы считаете, что всё, что происходило в Киевском округе у товарища Якира — это пустая трата государственных денег и чистая показуха? — голос вождя звучал ровно, но в нем чуствовалось напряжение. — Вы обвиняете командующего округом в сознательном обмане партии?

Я не стал отрекаться от своего, уже высказанного, мнения. Все слова произнесены и отступать, в сущности уже некуда.

— Это не личный обман Якира, Иосиф Виссарионович. К сожалению, все сложнее: это врожденная болезнь нашей военно-бюрократической системы. Иона Эммануилович выполнял дипломатическую задачу — пустить пыль в глаза французам. Плюс обычное желание отчитаться об успехах: все обучены, всё замечательно. Но беда в том, что мы учим войска побеждать на бумаге, а не в поле. Иностранные атташе, может, и аплодируют, а я смотрю и вижу, как в реальном бою всё это пойдет прахом

Сталин чуть прищурился, оценивая мою непреклонность, а затем неожиданно сменил тему.

— Хорошо. Оставим пока Киевский округ в покое. А что вы скажете о товарище Уборевиче? Вы ведь с ним знакомы. Иероним Петрович сейчас готовит большие маневры в Белоруссии.

— Иерониму Петровичу я доверяю, — твердо ответил я. — Он настоящий военный, суровый практик. На мой взгляд, он один из немногих в нашем высшем командовании, кто действительно понимает суть и темп современной маневренной войны.

— Раз вы так высокого о нем мнения… — Сталин едва заметно усмехнулся. — Не желаете ли вы навестить Белорусский военный округ? Посмотреть, нет ли и там этой вашей «показухи»? Внести, так сказать, свои коррективы прямо в процессе.

Предложение застало меня врасплох. Только-только я проторчал два месяца в командировке, вдали от семьи. И что же — снова здорово?

Но в то же время что-то кольнуло меня в самую душу. Это был вызов. И одновременно — невероятный шанс. Но ехать туда в статусе простого проверяющего было бы бессмысленно.

— Иосиф Виссарионович, если я поеду туда просто как высокопоставленный гость, мне покажут ровно такой же спектакль, только минского разлива. Уборевич — практик, но он тоже заложник системы. Если вы действительно хотите встряхнуть армию и узнать, чего она стоит на самом деле, мне нужны полномочия. Особый мандат от ЦК.

— Какие именно полномочия? — сухо уточнил Сталин.

— Право прямо вмешиваться в ход учений. Менять вводные без согласования со штабом маневров и посредниками. Запрещать заранее подготовленные маршруты выдвижения и выглаженные поля. Фактически — право устраивать войскам… назовем это «контролируемый хаос». Только так мы проверим, умеют ли наши командиры думать самостоятельно.

Сталин молчал, обдумывая услышанное. Он прекрасно понимал: то, что я прошу, вызовет ярость у всей армейской верхушки. Никто не любит, когда ломают их годами выстроенные схемы и выставляют в невыгодном свете.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите такие полномочия. Товарищ Поскребышев подготовит документ. Но помните, товарищ Брежнев: если вы своим хаосом парализуете округ и не дадите внятного результата, военные вам этого не простят. И я тоже.

— Я это понимаю, — кивнул я, забирая со стола свою папку. — Но лучше пусть они злятся на меня сейчас, чем будут проклинать нас всех потом… в сорок… когда придет настоящая беда.

На следующий день я появился в своем кабинете на Старой площади. Поезд на Минск уходил завтра вечером, а мне надо было дать кучу указаний. Прежде всего, дело касалось запуска в производство И-17. Испытанные и продемонстрированные над Тушино прототипы были лишены многих важных для боевой машины элементов — вооружения, протектирования баков, бронеспинки, рации. Надо было сделать образец, который можно предъявить промышленности в качестве эталона, а соответственно, — отдать распоряжения Яковлеву и руководству авиапрома.

Кроме того, стоило выяснить, как идут дела у Поликарпова с двухдвигательным штурмовиком и у Туполева с СБ.

И был еще один вопрос с дальним бомбардировщиком. Управление ВВС РККА считало необходимым иметь 2 двухмоторного бомбардировщика: скоростной и дальний. Различались они профилем крыла и целями применения: дальний нужен был для ударов по тылам противника, скоростной — для фронтовой авиации. Первый — СБ — уже находился в работе, а вот с дальним самолетом все было сложно. Туполев вел работы сразу над ДБ-А и над ТБ-7 (будущим Пе-8). Но и тот и другой самолет не обещали хороших показателей. Теперь, когда у нас были и М-25 и М-100, можно было взяться за этот самолет всерьез.

Первым делом я встретился с Яковлевым. Мы утрясли вопрос с установкой радиостанции, адаптацией конструкции под производство и дальнейшим совершенствованием самолета. Над аэродинамикой и весом еще можно было работать и работать.

— Обратите внимание на аэродинамику фонаря, — пояснил я ему. — У нас сейчас слишком частый переплет, это дает сильное сопротивление воздуха. Надо делать каплевидный фонарь с минимальным каркасом — а в идеале, вообще без него. Кроме того, надо разрабатывать радиатор реактивного типа, о котором мы уже говорили. И надо срочно формировать плазы для производства резиновых штампов под крупнопанельное производство элементов корпуса…

— Товарищ Брежнев, — немного смущаясь, произнес Александр Сергеевич. — Пока новые алюминиевые комбинаты не запущены, придется ограничивать использование алюминия. Товарищ Сталин просил выполнить заднюю часть фюзеляжа по старой технологии — перкаль на каркасе!

Это было неожиданно. Черт… Сталин, ухватившись за новый истребитель, хочет быстро выпустить большую серию. А алюминия нет. Но мы изначально проектировали полумонокок, конструкцию с работающей обшивкой. Но перкаль не сможет принять на себя никакую нагрузку. Получается, надо все переделывать! Перед выпуском в производство надо создавать новый самолет…

— Александр Сергеевич, а вы не возражали? Вы понимаете, что это чудовищный объем работы с непредсказуемым результатом? Нам, по сути, надо полностью переделывать и пересчитывать силовую схему фюзеляжа, весовые характеристики, центровку! Самолет надо делать заново!

Яковлев мрачно молчал. Впрочем, я и без объяснений понял, в чем дело. Он не осмелился противоречить. Не так часто ему приходилось общаться со Сталиным, чтобы не бояться высказывать свое мнение.

— Леонид Ильич, — наконец произнес он. — Товарищ Сталин ведь был прав. Алюминия действительно нет. Что тут возразить?

Некоторое время я молчал, собираясь с мыслями.

— Послушайте. Каркас с перкалем, конечно, сделать можно, в задней части фюзеляжа это не так критично. Скорость упадет, конечно, но не так уж сильно. А вот переделывать всю силовую схему — это катастрофа. Давайте сделаем по-другому.

В памяти моей всплыли воспоминания о тех решениях, что принимались авиаконструкторами во время войны. Пришло время у них поучиться!

— Каркас с перкалью не подходит. У нас полумонокок. Зато мы можем сделать деревянную обшивку из шпона, пустив ее по существующему каркасу. Деревянная обшивка, в отличие от ткани, тоже будет воспринимать нагрузки, и пересчитывать силовую схему не понадобится. Весовые характеристики, конечно, поплывут, но это можно компенсировать. Все равно в передней части самолета будем помещать вооружение, и ее вес тоже увеличится. Кстати, что у нас с вооружением?

— Товарищ Сталин говорил о пушке ШВАК…

— Пушки ШВАК пока нет. А как идут дела у Серебрякова?

— Прототип есть, но пока далек от принятия на вооружние.

— Значит, без вариантов, ставим ШКАСы. Наверно, как мы и говорили, следует установить их в носовой части, с синхронизатором.

— Сколько?

— Минимум четыре. Скорее даже шесть.

Брови Яковлева поползли вверх.

— Вы уверены? Это беспрецедентно! Такого вооружения нет ни у кого!

— Уверен.

— И все в носовой части? Там нет места для шести пулеметов!

Он был прав. Капот мы делали очень плотно «обтягивающий» двигатель.

— Хорошо, давайте так. Два — в развале цилиндров, четыре — в крыле. Потом, когда будет пушка, крыльевые пулеметы заменим на орудие. Заодно с весовой компенсацией будет проще.

Следующим посетителем был Николай Николаевич Поликарпов с докладом о ходе работы над штурмовиком.

Как оказалось, проект был готов, прототип находился в производстве.

— Делайте сразу три или четыре. — тут же приказал я. — Прототипы имеют свойство разбиваться!

На чертежах я увидел нескладный двухблочный самолет, немного напоминавший формой будущую «Раму» Фокке-Вульф-189. Широкие «лбы» двух М-25 не оставляли надежд на высокую скорость: предположительно, она должна была составить 380–390 км/ч. Зато грузоподъемность изащищенность самолета оказались свыше всяких похвал: четыреста килограмм брони и тысяча двести килограмм бомб! Конечно, броня не способна будет защитить от «Мессершмидтов», но здесь главную роль должна была сыграть мощная огневая точка в задней части фюзеляжа.

Приглядевшись к ней внимательнее, я ахнул.

— Так, товарищ Поликарпов, а что у вас в задней турели?

— Пулемет ШКАС, товарищ Брежнев, — не ожидая подвоха, ответил конструктор. — Другого же нет!

Черт побери! Пулемет винтовочного калибра против будущего вооружения немецких истребителей — это, можно сказать, ничего. Полная ерунда. Атакующий «мессер» будет иметь многократное огневое превосходство.

— Николай Николаевич, так дело не пойдет. Нужен как минимум крупнокалиберный пулемет.

— Но ведь у нас нет авиационного пулемета крупного калибра! — недоуменно ответил Поликарпов. — Вы же прекрасно знаете состояние дел в нашем авиационном вооружении!

Да. Я знаю состояние дел. Но один жалкий ШКАС на обороне задней полусферы — это ерунда.

И тут я вспомнил про грядущую ШВАК.

Да, пушка будет так себе. Но зато она будет, причем довольно скоро. Калибр 20 миллиметров — это не 7,62! Так что вот именно здесь, в огневой точке штурмовика, она будет очень даже кстати!

Тем более что иного варианта действительно нет. Да, когда-нибудь будет пулемет Березина. Но когда его доведут — бог весть. А ШВАК у нас будет гарантированно. Кроме того, такой солидный калибр задней огневой точки позволит поражать даже наземные цели на выходе из пикирования.

— Товарищ Поликарпов, поставьте хотя бы спаренную установку. И будьте готовы поменять ее на пушку товарища Шпитального.

Тот сразу занес замечания в блокнот. Мы еще поговорили про протектирование баков, систему наддува отработанными газами двигателя.

— Товарищ Поликарпов, почему вы не сделали баки в консолях крыла? Это сильно увеличило бы дальность!

— Такие баки будут очень уязвимы, — справедливо заметил конструктор. — А для штурмовика, действующего по переднему краю, дальность полета не так важна!

Со своей стороны он был прав. Управление ВВС действительно не требовало от штурмовиков большой дальности полета. Но они не знали того, что знаю я: возможность длительное время находиться в воздухе делает самолет очень гибким оружием, повышает тактические возможности его применения.

— Все это так, но дальность на самом деле очень важна, Николай Николаевич. У нас просто одна рука не знает что делает другая. Представьте себе, пойдут наши танки согласно теории глубокой наступательной операции в дальний рейд по тылам врага. Кто их будет поддерживать с воздуха? ТБ-3? Да их собьют еще на подходе. Это дело штурмовиков. А как они это будут делать, если у них крохотный радиус полета?

Поликарпов неуверенно пожал плечами.

— Также, не хочу показаться оракулом, но благодаря развитию радиосвязи через несколько лет боевые действия будут выглядеть так: танки идут в прорыв, самолеты дежурят в воздухе. Как только танки встретили серьезное сопротивление, они тут же по радио вызывают авиаподдержку. Штурмовики тут же наносят удар. Но, как вы понимаете, для этакого кунштюка нужны самолеты, способные длительное время ждать в воздухе!

— Да согласен я, согласен, товарищ Брежнев! Но это очень загрузит консоли, особенно если делать баки протектированными!

— Не обязательно. Давайте поступим так: консольные баки делаем по американской технологии, «крыло-бак». Но ставим там наддув отработанными газами от двигателя, что снизит уязвимость. Однако, главное — надо эти баки расходовать в первую очередь, еще на пролете над своей территорией в режиме ожидания. Все понятно?

Поликарпов ушел, а я с удовольствием убрал в папку его эскизы. Штурмовик будет, что надо! Если добавит на него систему впрыска водо-метаноловой смеси, применяя ее на взлетных режимах, он будет брать почти две тонны полезной нагрузки — не сравнить с анемичными 400 кг у исторического Ил-2. Правда, эти широколобые М-25 сильно портили дело в плане максимальной скорости. Похоже, надо дергать Швецова на предмет создания радиальной звезды уменьшенного диаметра.

От Туполева ко мне явился товарищ Архангельский — ведущий специалист по СБ. Александр Александрович с ходу заверил меня, что дело идет наилучшим образом.

— Ну не знаю, не знаю! — с сомнением вымолвил я, осматривая чертежи.

Никакого протектирования баков. Никакой брони. Оборонительное вооружение — все те же ШКАСы. А главное — это конструкция задней оборонительной турели.

— Вот вы как себе это представляете, Александр Александрович? Представим ситуацию: наш самолет атакует истребитель противника. Стрелку приходится сначала сдвинуть фонарь кабины, выдвинуть пулемёт ШКАС из специального гнезда в фюзеляже в верхнее положение, вылезти наружу (практически по пояс) и только после этого открыть огонь по противнику. А в спину ему в это время со скоростью 400 километров в час дует ледяной ветер. Так? Архангельский помрачнел. Мы оба понимали что такая система имела существенные недостатки. По сути, задняя оборонительная огневая точка СБ была небоеспособной с момента ее проектирования. — Товарищ Туполев одобрил проект! — наконец, сухо заметил Александр Александрович. — А он довел до вашего сведения мотивы такого решения? — не без ехидстваспросил я. — Если делать иначе — самолет уже не будет скоростным! — сердито ответил Архангельский. Кажется, ему надоели поучения от «мальчишки из ЦК». — Вы понимаете, что альтернатива одна — полное отсутствие задней турели? А если ставить нормальную вращающуюся турель — она украдет почти сорок километров в час. Сейчас вражеские истребители могут нагнать нас на пикировании и провести одну атаку затем они отстанут. На отбитие одной атаки такой турели достаточно. А если ставить обычную турель — нас будут атаковать постоянно и со всех сторон, потому что скорость упадет! Услышав все это, я тяжело вздохнул. Да, именно на это и рассчитывали наши конструкторы. Но затем истребители потенциального противника резко нарастили параметры, стали летать на скоростях 550–600 километров в час, и вся эта концепция пошла прахом. И наши небронированные СБ с непротектированными баками и слабым оборонительным вооружением стали для них легкой добычей. — Товарищ Архангельский, — наконец произнес я. — Такой самолет будет бесполезен для наших ВВС. Я могу одобрить его ограниченный выпуск, с тем что впоследствии все эти машины уйдут в учебные части. Но уже сейчас надо проектировать совсем другую машину: с хорошим оборонительным вооружением, защитой баков, и, главное — способную нести не менее двух тонн бомб и сбрасывать их в пикировании! Конструктор оторопел. — Но это будет уже совсем другой самолет! Новое крыло, новый фюзеляж, другое размещение экипажа!

— Да, поэтому у нас много работы. Берётесь?

Архангельский сделал вид, что размышляет.

— Если партия потребует, то я…

— Ну вот и замечательно. Формируйте свое КБ. Я окажу содействие.

Для Александра Александровича это было крайне неожиданное, но, как я видел — приятное предложение. Ему (как и многим другим) очень хотелось выйти из тени могущественного Туполева.

— Хорошо, товарищ Брежнев. Я подготовлю предложения.

— Договорились.

Архангельский ушел, а я остался в раздумьях. Вопрос о дальнем бомбардировщике был крайне сложен. Работы Туполева и Петлякова, как я помнил, принесут лишь ограниченный успех. Проект ДБ-А будет закрыт (и слава богу), а Пе-8 окажется не самым удачным самолетом в сравнении с одноклассниками. В нашей дальней авиации превалировали двухмоторные машины, ДБ-3 и Ер-2. Причем последний считался получше, но в силу ряда причин не выпускался большой серией. А проектировал этот Ер-2 товарищ Бартини.

Вот именно его я и решил вызвать.

Роберт Людвигович прибыл на следующий день. Выглядел он настороженно. Моя репутация «душителя смелых проектов», наводящего в авиапроме свои порядки, да еще и замешанного в темной истории с заговором, создавала мне крайне сложную и противоречивую ауру.

— Чем занимаетесь, товарищ Бартини? — приветливо встретил его я. — У вас сейчас есть свой проект?

— Нет! — недружелюбно буркнул он. — С тех пор как вы закрыли проект Сталь-7, я не имею самостоятельных разработок. Последнее чем я занимался — проект крыла самолет СБ.

— Ну вот и замечательно. О крыле и поговорим. Нам нужен дальний бомбардировщик, способный нести две тонны бомб на расстояние в четыре тысячи километров. Соответственно, потребуется очень хорошее, аэродинамически чистое крыло.

В глазах Бартини вспыхнул интерес. Такого рода вызовы он любил.

— Нужен фюзеляж треугольной в плане формы и крыло «обратная чайка» — тут же затараторил он. — И обязательно поставить щелевые закрылки Фаулера!

— Любой каприз! — добродушно ответил я. — Еще запросите у Яковлева данные по новому типу радиатора. Скажете, я приказал. Но сначала прошу вас подумать вот над чем. По некоторым данным из-за границы, существует так называемый «ламинарный» профиль крыла. Он очень капризен, но дает большие преимущества именно по экономичности.

И я набросал ему грубую схему ламинарного профиля.

— Так что, дорогой Роберт Людвигович, ставлю перед вами крайне сложную задачу — изучить этот профиль и спроектировать самолет на основе этой аэродинамики!

— На какой двигатель ориентироваться?

— Пока — на М-100. Пока. Затем, если у Чаромского получится его дизель, перейдем на него.

— Высота полета?

— Рабочая высота 7–8 тыс. метров.

— Значит, понадобится высотная версия двигателя!

— Да. И нужен будет разведывательный вариант самолета с гермокабиной. Причем имейте в виду: основной задачей будет применение управляемого вооружения, которое сейчас разрабатывается в Остехбюро. Поддерживайте контакт с Бекаури.

Пока мы общались, в дверь негромко постучали. В кабинет заглянул мой помощник.

— Леонид Ильич, вас тут ищет какой-то военный. Говорит, по срочному вызову.

— Сейчас, закончим с Робертом Людвиговичем, и пусть заходит.

Когда Бартини ушел, в дверях появился человек, чей облик разительно контрастировал с тем, что я привык видеть в штабах и наркоматах в последнее время. Простое, типично русское лицо, нос картошкой. Широко расставленные светлые глаза смотрели тяжело и цепко.

— Товарищ Брежнев? Военный советник Рыбалко по вашему вызову прибыл.

Это был Павел Семенович Рыбалко. Я с интересом осмотрел его. Никакого лоска, никакого «паркетного» щегольства, которым так гордился товарищ Тухачевский и киевский командующий Якир. На Рыбалко была выцветшая гимнастерка, держался просто и с достоинством, без подобострастия и лишней суеты. От него буквально веяло уверенностью. «Вот он я, товарищ Брежнев — будто бы говорил весь его вид. Знаю, неказист, ну уж, каков есть. Если пригожусь, так хорошо, а нет — поеду обратно в Синцзян»

Мы крепко пожали друг другу руки. Я указал ему на кресло у приставного столика.

— Присаживайтесь, Павел Семенович. С возвращением. Знаю, что выдернул вас внезапно, но дела не терпят. Рассказывайте, что сейчас происходит там, в Китае.

Рыбалко тяжело опустился на стул, и я почувствовал, как сильно он устал.

— Обстановка там крайне неспокойная, Леонид Ильич, — спокойным, чуть хрипловатым, под стать внешности голосом начал он. — Постоянно идут бои между Гоминьданом и коммунистами. Каша жуткая. Коммунистов разбили в Центральном Китае. И теперь они через горы идут на север, ближе к нам. А сам я последнее время находился в Синьцзяне. Усмиряли там местные бунты, буквально зубами вытаскивали ситуацию.

Он замолчал на секунду, словно заново переживая недавние бои, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Знаете, какой главный урок я вынес из этого похода?

— Поделитесь.

— Сильное действие авиации и бронетехники, — Рыбалко выразительно рубанул ладонью по воздуху. — Это решает всё. Без поддержки брони и с воздуха пехота сейчас малодейственна. Просто мишени в поле, расходный материал. Если мы не посадим армию на броню и не прикроем с неба, в большой войне нас просто раскатают!

Я едва заметно улыбнулся. Не ошибся я в этом человеке. Мы говорили на одном языке. Сработаемся.

— Вы устали с дороги, Павел Семенович? — спросил я, вставая из-за стола.

Рыбалко пожал плечами:

— Отосплюсь когда-нибудь. Как там у Чехова — мы отдохнем, увидим небо в алмазах… А что?

— Тогда прямо с поезда пересаживайтесь на другой. Я приглашаю вас немедленно принять участие в больших маневрах в Белоруссии. Мы выезжаем сегодня вечером.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая пояснений.

— Едем мы туда не гостить! У меня на руках мандат от ЦК с особыми полномочиями. Моя цель — радикально реформировать саму армию и систему политуправления, сделав ее по-настоящему действенным инструментом.

Я подошел к окну, за которым шумела предвечерняя Москва.

— Политработник больше не будет просто попом-проповедником с цитатником Маркса наперевес. Он должен стать аудитором, кадровиком и контролером, который не даст строевым командирам завраться в своих штабных донесениях. Нам нужно ломать показуху, выявлять реальных лидеров и выкидывать из армии бездарностей до того, как они положат людей в настоящем бою. И мне нужны такие люди, как вы, чтобы оценивать происходящее не по красивым отчетам, а по законам войны.

Рыбалко слушал внимательно, и я видел, как разгораются его глаза. Конечно, ему, боевому мужику, до смерти осточертела армейская бюрократия.

— У меня чрезвычайные полномочия, — продолжал я завлекательные речи. — И желание серьезно реформировать всю систему. Задача посложнее Авгиевых конюшен, как вы понимаете. Но зато польза для армии может быть невероятна. Вы со мной?

Он тяжело поднялся из кресла, одернул гимнастерку и коротко кивнул:

— Я согласен. Когда поезд?