Глава 8

Утро выдалось прямо по литературной классике – разоравшийся петух усугубил похмелье, а проснулся я на сеновале. На этом сходство с классическим сюжетом заканчивалось, потому что под боком оказалась не симпатичная селянка, а заливисто храпевшей Никита. С другого боку тоже довольно громко сопел Митрич. Даже хорошо, что не пошли в дом. В практически походных условиях три спящих рядышком мужика – это почти нормально. Холодно, правда, но это не повод прижиматься к товарищу. Так что пора вставать. Да и за стенкой кто-то пустым ведром звенел, и возникла уверенность, что сейчас Никиту станут запрягать на домашние работы. Как бы и нам с Митричем в оглобли не попасть.

Как в воду глядел – на сеновал заглянула Никитина теща:

– Алексей Степанович, Антон Дмитриевич, ладно, этот охламон, но вы же серьезные люди.

Упрека в ее голосе было столько, что даже не порадовало причисление к серьезным людям.

– Никита, вставай давай. Погонишь Лысуху на пастбище. Ей сегодня намного лучше.

Это заявление вдруг оживило вчерашние воспоминания. Никита тоже вспомнил и, резко проснувшись, ошарашенно уставился на меня:

– Это получается…

– Скорее всего, – понятливо кивнул я.

– А если теща увидит? – испуганно икнул Никита.

Похоже, до него только сейчас дошел масштаб возможных проблем, включавших в перспективе повторное освящение дома и на всякий случай проведенный над Белым обряд экзорцизма. И я ему помочь не смогу, потому буду догорать на костре где-то у церкви.

Вот что за дрянь с похмела в голову лезет?

– Успокойся. Савватий же дух. Если не захочет, никто его не увидит.

– Точно?

Вместо меня ответил домовой, сбросив пук сена на голову новому хозяину, точнее подопечному. Звание хозяина у домового еще нужно заслужить. По своему опыту знаю.

Белого таки запрягли, но перед этим накормили завтраком, который начался с рассола и кваса. Сразу стало легче жить. Мои товарищи ели быстро, потому что у каждого хватало дел. Я же не спешил, и совершенно напрасно. Едва успел закончить, как с улицы послышался требовательный сигнал машины. Мы с Мицкевичем вчера обсуждали наши дела, но я не думал, что он окажется таким раздражающе деятельным. Или же директору не терпится побыстрее обтяпать дело с мореным дубом? Это предположение подтвердил деревянный ящик на заднем сиденье гелика, в котором недовольно ворочался черный петух.

И все же я недооценил сноровистость директора леспромхоза. Уже через час к валу Злого-Доброго бора подъезжала целая колонна. Впереди внедорожник директора, а за ним два трактора, прицепы которых были набиты людьми и инструментами. Передний вел Никита. В объезд на вал пока не поехали. Три десятка рабочих, семеро из которых были женщинами, сразу принялись копать землю и ладить деревянные ступени с перилами для подъема. Часть материала привезли с собой, а остальное тракторы доставят второй ходкой.

Я быстро поднялся к вагончику и успокоил всполошившегося домового, заодно передал ему привет от коллеги. Созидательный вихрь затянул меня, и я с радостью влился в процесс облагораживания будущего жилого пространства. Сразу понял, что директор решил выдать мне изрядный бонус. О чистке колодца, постройке брезентового навеса со стационарным столом и лавками и летнем душе с пластиковым баком мы не договаривались. Но каждый раз, когда я с удивление разглядывал новшества, Николай Николаевич бросал на меня многозначительные взгляды. Так что после того, как на закате рабочие уехали домой, оставив после себя все вышеперечисленное, а еще очищенный и подготовленный для укладки бревен фундамент и место для завтрашнего переноса вагончика, я пошел договариваться с домовым.

– Ну что, Колыванушка, попробуем уговорить лешего?

– Петуха не жалко? – скорее с подколкой, чем сочувственно спросил Колыван.

– Жалко до слез, но что уж тут поделаешь. Да и, как мне пояснили, не живут эти парни до старости. Максимум на следующий год уйдет в суп.

У нас наверху отблески ушедшего за болото солнца еще давали немного света, а вот за валом, в лесу уже темень, так что усиленный Добрыней Колыван двинулся на переговоры.

На небе проклевывались звезды, и удивительная мелодия переговоров двух духов делала окружающий мир нереально сказочным. Интересно, придет ли время, когда я буду воспринимать все это спокойно и буднично.

– Ты чаво, уснул, что ли? – послышался рядом голос Колывана, заставив меня вздрогнуть.

– Нет, задумался. Как там дела?

– Неплохи дела, – начал отчитываться домовой. – Поговорил лешак с кикиморой. С тебя еще один желудь. Его подружка, тварь болотная, тоже кочевряжилась. Думала только показать, где дерева лежат, а доставайте, мол, сами. Но уж больно ей петушка захотелось.

Этот нюанс я оговорил с Колываном особо. Лезть по примеру бедолаги серба в воду дураков нет. Пуганые сельчане вообще к болоту подходить не станут. Вот и попросил домового разъяснить коллегам, что такое трос с крюком и как им пользоваться. Учитывая, что эту информацию леший, с разумом сильно отличным от человеческого, передаст такой же «умной» кикиморе, в положительный результат верилось с трудом, но попробовать стоит.

Если честно, сам офигеваю от своих поступков. Этот мир манил меня все сильнее, причем лез я в него с каким-то нездоровым энтузиазмом.

Кстати.

– Колыван, а кто такие живущие в тени?

– Ну, так все, кого вы люди, нелюдями считаете. Только прозываемся по-разному. Кто-то кличет себя ходящими в ночи, кто-то детьми Дивии, а те, кому приходится прятаться от взгляда людского, чтобы не угодить на костер, сами себя называют живущими в тени. Хозяин не любил так говорить, но и не отрицал верность сих слов. Ты лучше не о колдунах с ведьмами думай, а учи слова заветные.

Я с сомнением посмотрел на Колывана, поглядывавшего на меня с эдакой надменной снисходительностью. Было ощущение, что он меня разводит. Да и к чему вся эта спешка? Вряд ли придется заниматься умасливанием кикиморы прямо завтра.

Ох, как же я ошибался! Едва взошло солнышко, как Николай Николаевич прикатил вместе с рабочими. Теперь колонну дополнил лесовоз с обработанными бревнами. Не успели поздороваться, как директор тут же спросил, как прошли переговоры с духами. Пришлось признаваться.

Опять же, я понадеялся, что на подготовку уйдет как минимум пара дней, и снова ошибся. Уже к обеду тракторы приволокли из села кучу странного железа. Мне пришлось оторваться от увлекательнейшего наблюдения за тем, как кран сноровисто укладывает бревна будущего сруба, и отправляться в место, где чистую воду нашего озерца начинала густо пятнать тина раскинувшегося дальше болота. Неподалеку как раз был выезд с нижней дороги на вал, так что проехали без проблем.

Теперь мне выпало наблюдать за не таким эстетическим, как укладка сруба, но все равно интересным зрелищем. Как пояснил Николай Николаевич, так и не всплывший серб привез с собой техническое решение извлечения тяжелых бревен из воды и сейчас его воплощали, так сказать, в металле. Вообще-то я понимаю напористость Мицкевича. Ему сейчас нужно принимать решение, как подстраивать предприятие, на котором трудится почти пять сотен рабочих и от которого зависит жизнь всего села, под новые реалии. Из-за всех этих мистических перемен у него осталось только три варианта, один из которых как бы не вариант вовсе – директору хватило впечатлений, чтобы не нарываться на конфликт с лешим. Покупной дуб выйдет дороговато, но придется идти на эти жертвы, если не выгорит затея с кикиморой. Так что директор очень хотел, чтобы она выгорела, поэтому торопился как мог.

Сварщики и плотники закончили работу как раз к нужному времени. Дети Дивии, как называл себя и своих бестелесных коллег Колыван, не любили солнца, а я ни за какие коврижки не попрусь на болото ночью. Так что, когда дневное светило склонилось к закату, мы с Никитой взошли на деревянный настил, накрывавший почти стимпанковскую конструкцию из шести больших железных баков. Получился эдакий плот – неказистый, не слишком обширный, но обладающий серьезной плавучестью, что лично меня очень радовало.

Увы, но матросить будем только мы вдвоем. Еще вчера я заметил, что сосновцы начали воспринимать Белого если не как чужака, то как кого-то, кто скорее со мной, чем с ними. Да и сам Никита явно испытывал похожие чувства. Для остававшихся на берегу мастеров сама мысль отправиться на рандеву с кикиморой была до предела дикой. А вот Никита вел себя поспокойнее. После всех пережитых им приключений он явно ощущал некую причастность к тайне, хотя, уверен, сейчас испытывал те же страхи, что и я. А я, честно говоря, боялся до дрожи в коленках, поэтому хорошо понимал бившегося в ящике петуха. Эти сутки он провел в быстро сооруженном сетчатом вольере, а теперь снова оказался в том же узилище, в котором приехал в совсем недобрый для него бор. Да еще и связали его по ногам и крыльям. Селяне в этом плане народ опытный и сразу избавили меня от необходимости ловить птицу посреди болота на такой хрупкой конструкции. Покосившись на ящик, я лишь покачал головой, совершенно не понимая, как смогу убить бедолагу.

Пока я сокрушался, Никита завел лодочный мотор, и наш плот отчалил от берега. Ходовые качества у него, конечно, сильно ниже среднего, но плыть нам не так уж далеко. По крайней мере я на это надеюсь. Когда заплыли в заросшее тиной пространство метров на сто, я попросил Белого остановиться, а затем растерянно осмотрелся.

– Ну и где эта кикимора?

Ни Никита, ни петух ответить не смогли. Хотя, возможно, насчет петуха я поторопился, потому что через минуту он забеспокоился еще больше, начав биться в ящике совсем уж отчаянно. А затем вокруг плота начали подниматься какие-то пузыри и, лопаясь, выдавать жуткий запах. Солнце уже ушло за горизонт, и вокруг постепенно смеркалось, так что окруживший нас не самый благоухающий туман вкупе с начавшим раскачиваться плотом навевал очень нехорошие мысли.

– Леха, может, уже пора? – подал голос сильно побледневший Никита.

Да я и сам понял, что все происходящее неспроста и кикимора явно проявляет нетерпение. Оставалось надеяться, что жаждет она все же петушиной крови, а не людской. Быстро открыв ящик, я вытащил отдута бившегося в истерике петуха, взял в другую руку топорик и… замер. Раньше думал, что смогу сделать то, что никогда не делал, – это ведь просто до безобразия, особенно орудуя не ножом, а топориком. В конце концов, взрослый мужик, а тут прямо в ступор впал. Учитывая все больше раскачивавшийся плот и послышавшийся хлюпающе-стрекочущий звук, промедление ни к чему хорошему не приведет.

Хорошо, что это понимал и Никита. Охотник просто обязан уметь в критической ситуации выходить из шока быстрее городского учителя, вот он и вышел. Почти слитными рывками выдернул из моих рук обе ноши, присел на корточки и тюкнул топориком по деревянному настилу плота, точнее по лежавшей там шее. После этого вернул мне бьющуюся в агонии безголовую птицу.

– Леха, етить тебя коромыслом! Колдуй давай!

Ну я и начал колдовать, точнее, выкрикивать заветные слова, а еще точнее – пытался это сделать. Когда птица улетела в воду под совершенно перепутанные и наверняка неправильно произнесенные слова неизвестного мне языка, обстановка быстро успокоилась. Кажется, Колыван все-таки тролил меня, и эти заклинания на фиг никому не нужны. Впрочем, сейчас узнаем точно. Если кикимора просто свалит, значит, я все же напортачил или изначально затея была провальной. Света было еще достаточно, и мы отчетливо увидели, как что-то рассекает воду, уходя дальше в покрытое ряской болото. Похожий след оставляет плывущая под самой поверхностью большая рыба.

– Давай за ней! – заорал я с азартом, напрочь смывшим панику.

Никита тоже приободрился, завел мотор и пустил наш неуклюжий плот по водному следу. Лодочный мотор пока справлялся, потому что плот разгонял тонкий слой тины и на лопасти ничего не наматывалось, да и плыть пришлось не так уж далеко – метров пятьдесят максимум. Водный след внезапно превратился в воронку. Ну что же, надеюсь, я правильно понял кикимору или кто там сейчас играется с нами. Показывая, что не дурнее меня, Никита тут же начал стягивать тросик с закрепленного посреди плота барабана лебедки и, выбрав солидную слабину, закинул закрепленный на конце массивный крюк прямо в воронку. Уверен, у меня получилось бы куда хуже.

Трос тут же натянулся и начал разматывать барабан с пугающей скоростью, но, к счастью, хватило и трети всей длинны. Затем все замерло, и навалилась тишина, разбавленная лишь кваканьем лягушек вдали.

– Тянем? – спросил все еще бледный Никита.

Похоже, до него, как и до меня, только сейчас дошло, какую глупость мы совершили, доверившись даже не Колывану, а совсем уж непонятной и непредсказуемой парочке духов. Уверенные понукание Николая Николаевича подействовали на нас как какие-то цыганские заморочки, лишая критического мышления. Впрочем, не стоит отбрасывать нашу собственную лихую дурость и любопытство. Вот сейчас мы и уставились друг на друга с ошалелым пониманием не только того, во что вляпались, но и совершенно не веря своему везению.

– Ага, – хрипло ответил я.

Белый ослабил трос и с моей помощью завел его между двумя самыми большими баками на условном носу нашего горе-судна. Затем запустил двигатель лебедки. Сначала дело пошло туго, но хоть не впустую. Плот просел на усиленный нос, и между досок палубы проступила болотная вода, но, когда я снова ощутил подступающую панику, что-то внизу поддалось и самые крупные баки снова показались над водой. Еще через пару минут работы лебедки между баками из ставшей почти черной воды вылез край какой-то коряги. Вот будет умора, если это действительно просто коряга, а никакой не мореный дуб.

Осторожно и очень медленно Никита начал разворачивать плот к берегу, и мы даже сумели стронуться с места. Впрочем, на случай неудачи у нас имелся запасной план. Кстати, им мы и воспользовались, когда до берега осталось метров сорок. Даже не пришлось присоединять к тросу дополнительную стометровую бухту капроновой лини, которых у нас было две. Когда поняли, что поднятое нами дерево уперлось в дно, превратившись в якорь, Никита запустели лебедку в другу сторону, что позволило нам добраться до вожделенного берега. Затем мы с помощью мастеров быстро пришвартовали плот к вбитым в землю костылям и еще быстрее загрузились в прицеп стоявшего на берегу трактора. Ночь наваливалась с пугающей скоростью, и страшно было всем, включая Николая Николаевича. Куда только подевался его завороживший всех участников процесса напор.

Выдохнуть смогли, только когда добрались до стройки. Точнее, я успокоился, как только ощутил присутствие Добрыни. А остальные полностью отошли, лишь когда был разожжен костер в специально оборудованном для нас рабочими кострище с удобными бревнами для сидения вокруг.

Вот теперь можно и выдохнуть, а еще накатить, что мы и сделали. Все рабочие уже убрались домой подобру-поздорову. Хорошо, что, кроме кранового ЗИЛа, они оставили еще и термосы с ужином.

Наевшись и выпив еще по одной, мы начали делиться впечатлениями. Причем казалось, что у троицы рабочих их было куда больше, чем у нас с Никитой. Мы-то как раз помалкивали, бросая снисходительные взгляды на тех, кто домового в глаза не видел, не мыкался под мороком лешего и не ощущал всем телом, как беснуется в глубинах болотных кикимора. Нет, я, конечно же, поведаю все Николаю Николаевичу, причем в самых ярких красках, когда начнем делить будущую прибыль, но сейчас еще непонятно, что приволок наш плотик – тысячелетний мореный дуб или корягу какую.

В эту ночь уснуть ни у кого не получилось. Сначала отходили от ярких впечатлений, а затем мучились догадками, что же получили от кикиморы в обмен на черного петуха. Я все-таки улучил момент и сделал втык Колывану за подставу, но тот упирался и нипочем не хотел признавать, что его заветные слова простая бессмыслица. А еще он так и не смог объяснить, чем же ценен черный петух для кикиморы. Похоже, хоть в этом не врал.

Едва забрезжил рассвет, мы, подгоняемые любопытством и нетерпением, поехали к брошенному плоту. К счастью, кикимора не стала забирать обратно свое подношение. Через полчаса мучений и небольшой томик матов да других цветастых выражений удалось вытащить на берег здоровенное, почти в три обхвата бревно. Плотник взялся за бензопилу и сделал небольшой впил. Результат заставил всех восторженно выдохнуть. Моя радостно-удовлетворенная улыбка переродилась в хищную, и, взяв директора под локоток, я отвел его в сторонку:

– Николай Николаевич¸ давайте-ка расскажу вам, какие чудеса отваги и сноровки проявили мы с Никитой, доставая это сокровище из болота. И если вам кажется, что вы что-то там видели с берега, поверьте, это большое заблуждение.

– Сколько? – правильно прочитал мой посыл директор.

Я говорил, что не люблю торговаться? Так вот, это касается только покупок на базаре, а не оплаты эпического подвига. Спорили долго, до хрипоты, но сошлись на цифре в один процент, причем не от стоимости древесины, а конечной цены мебели. Я сразу оговорил, что награду мы разделим с Никитой поровну. Пускай теперь Белый попробует отказаться от заслуженного вознаграждения.