Глава 7

Утром вставать не хотелось, несмотря на настойчивость будильника в телефоне. А все потому, что в вагончике было тепло и уютно, как в сумке мамы-кенгуру. Причем ни чем иным, как заботой Добрыни, это не объяснишь. Окно я забил пленкой, но стены у вагончика тонкие, а буржуйка давно остыла. Но вставать все же надо. Благодаря вчерашнему купанию я был относительно чистым, так что из автобуса, может, и не погонят.

Умывшись водой из привезенной Никитой пятилитровой бутыли и почистив зубы, я посетил подвал и забрал из тайника отложенные десять монет. Затем попрощался с духами, спустился с вала к мотоциклу. Как верно отметил вчера Никита, красть мою собственность здесь попросту некому. Разве что медведь возьмет покататься. Ухоженный агрегат завелся без малейших проблем, и я покатил в село.

Когда добрался, сразу направился в дом Никиты, где его теща тут же усадила меня за стол. Если честно, на это я и рассчитывал – не давиться же после вчерашних разносолов лапшой быстрого приготовления. А вот дальше все пошло не по плану.

– Слушай, давай-ка я скатаюсь с тобой в Минск, – заявил Белый, ранее собиравшийся подбросить меня лишь до ближайшего села, через которое проходила трасса.

– В смысле, на «бобике»? – спросил я почти автоматически.

– Ты не смотри, что он старый, зато крепкий и шустрый.

Я притворно нахмурился, хотя очень хотелось воспользоваться предложением. Кто его знает, что меня ждет в столице, да еще и с десятком тысяч вечнозеленых в рюкзаке. Но Никита и без того настрадался, как и вся его семья, так что втаскивать нового друга в свои проблемы не хотелось.

– А жена не взгреет? Лучше бы сына в больнице навестил.

– Плохо ты мою Людмилу знаешь. Она, наоборот, мозг мне отверткой проковыряет, если узнает, что я отпустил спасителя сына на опасное дело без поддержки.

Вчера я рассказал Никите о своих планах. Возможно, напрасно.

– Ну, я не знаю.

– Зато я знаю, – жестко ответил Белый. – Поехали.

Собирался он недолго. В плане одежды мы сейчас были словно из одного гнезда, и оба гармонично смотрелись в «бобике». Не то чтобы примитивно по-селянски, а скорее угрюмо по-охотничьи, особенно Никита. Конечно, статями он уступал моему рыжему недругу, но вид имел убедительный, особенно когда не улыбался и хмурился, хоть делал это нечасто. Взгляд у него становился такой, будто смотрит через прицел. Окончательно мою совесть добило ружье в чехле, которое Никита забросил на заднее сиденье.

– А так разве можно? – все-таки всполошился я.

– Конечно. Патроны у меня отдельно. Разрешение есть. Скажу, что везу на ремонт.

Возразить было нечего, хотя, может, и стоило бы.

Сомнения все еще давали о себе знать, но это не мешало тихо радоваться тому, что менять золото на деньги я буду не в одиночестве. Нужно как-то выделить Никите долю, хотя уверен, что от денег он откажется наотрез. Сам я мню себя человеком хорошим, но вот так искренне и без сомнений помогать по сути чужаку в непонятном и, возможно, опасном деле, скорее всего, не стал бы. Другу точно помогу, а Никита теперь для меня друг, и ни как иначе.

Поездка сначала через лес по гравийной дороге, а затем уже по трассе выдалась совершенно нескучной. Мы по очереди, практически перебивая друг друга, рассказывали веселые истории из своей жизни. Я вспоминал об учениках и их бесконечных проделках, а Белый, частично задев армию, тоже с увлечением делился охотничьими историями. О жене говорил скупо, но, скорее всего, не потому, что не имел такого желания, а просто стеснялся. Мне же в этом плане ответить было нечем. К женщинам я относился с большим интересом, но при этом крайне настороженно. Возможно, поэтому три моих относительно длинных романа так и не переросли в нормальную семью. Впрочем, не сказать, что меня это сильно тяготило.

Мы неслись по вполне качественной дороге в сторону столицы государства, которое за двенадцать лет и получение гражданства почему-то не стало родным. Странно здесь. Вокруг вполне ухоженная, относительно сытая и размеренная жизнь, но все казалось каким-то игрушечным, хрупким и ненастоящим. Казалось, народ, боясь перемен, позволил законсервировать себя в Совке – будто ребенок, спрятавшийся под одеялом от невзгод. Но я ведь историк и знаю, что даже потрясающая, почти цирковая изворотливость президента не спасет страну от неизбежной трансформации, особенно когда снизится подпитка от «старшего брата», а это произойдет неизбежно. Северная Корея не даст мне соврать. Впрочем, я не политик, а учитель, и для меня важнее научить детей правильно оценивать прошлое этого мира, чтобы, повзрослев, они смогли яснее видеть будущее.

От непонятно откуда взявшейся высокопарности в мыслях стало грустно. Ведь теперь не факт, что снова вернусь к преподаванию. Да и в плане отношения к приютившей меня стране – чья бы корова мычала. Сам ведь решил законсервироваться в колдовском месте. И ладно бы собирался в одиночестве развивать какие-то магические способности. Как верно сказал Колыван, бездарь я и на самом деле прячусь от проблем, как тот самый ребенок под одеялом.

После трех часов езды и наседающих невеселых мыслей даже компания открытого и светлого человека не помогла удержать настроение на достаточно высоком уровне.

– Не дрейфь, Леш, прорвемся, – не совсем верно истолковал мою задумчивость Никита.

– Ну, с твоей помощью я в этом даже не сомневаюсь.

И действительно, когда мы добрались до ювелирного магазина в центре, во мне не было никаких сомнений. Вошедшие в чистенький зал два угрюмых, явно недавно вышедших из леса мужика напрягли всех. Богато одетая дама судорожно вцепилась в свою явно дорогущую сумочку. Охранник нахмурился и положил руку на дубинку. А продавец сначала побледнел, но через пару секунд его брови поднялись от удивления и узнавания:

– Алексей Степанович? Вы ли это?

– Я, Толя, я. Не узнал?

– Честно говоря, нет. Богатым будете. – Осознав двусмысленность собственных слов, парень рассмеялся, чем успокоил и покупательницу, и охранника.

– Прошу прошения, – обратился он к даме. – Я всего лишь на секундочку. – Затем снова перевел взгляд на меня. – Алексей Степанович, давайте пройдем в кабинет директора.

После этого Толя со значением взглянул на Белого.

– Никита, подожди меня в машине.

В ответ мой друг, слишком уж увлекшийся ролью то ли телохранителя, то ли вообще консильери, кивнул. Затем, на прощание наградив тяжелым взглядом охранника, вышел из магазина. А я воспользовался приглашением бывшего ученика и прошел вслед за ним через служебную дверь.

– Алексей Степанович, – повернулся ко мне Толя. – Во что вы влезли? Надеюсь, это не криминал?

– Анатолий, ты учился у меня четыре года. Я когда-нибудь врал?

– Не было такого, – уверенно ответил бывший ученик.

И неудивительно, потому что я всю свою карьеру выстраивал репутацию человека, слово которого имеет вес, и на то были очень серьезные причины.

– Повторю еще раз. За монетами нет никакого криминала. Если не считать, что даже наследство нужно оформлять и делиться с государством, чего я делать не собираюсь по понятным нам обоим причинам. Но тебя это не коснется никоим боком. Да и вряд ли я у вас первый такой клиент.

Толя понятливо кивнул и для ясности добавил:

– Все так, но очень уж эффектно вы появились.

– Ну а как иначе? – наигранно поднял я брови. – Тебя я знаю, а твоего директора нет.

Толя снова кивнул и повел меня дальше. Если честно, названное моим учеником в телефонном разговоре имя немного напрягло, и я ожидал увидеть представителя, непонятно за что избранного, народа, но это оказался дорого одетый белорус, немного преклонных лет. Седые волосы добавляли Даниилу Семеновичу солидности, как и явно дорогие аксессуары – очки, золотые часы и даже запонки с зажимом для галстука, что в наше врем изрядная диковинка. На его фоне я выглядел почти бомжом. Ну, или, если посмотреть с другой точки зрения, охотничьим псом, столкнувшимся с ухоженным шпицем. Судя по всему, директор ювелирки воспринял все именно так, и разговор сразу пошел по-деловому. Толя представил нас друг к другу, и мы быстро определились со стоимостью всех монет, кроме парочки, оставшейся в моем кармане, и тех, что обещал Анатолию. Торговаться я не собирался, чтобы не ронять авторитет бывшего ученика.

Убрав монеты, Даниил Семенович достал из сейфа початую пачку долларов и быстро пересчитал их у меня на глазах. Проверять купюры я не стал и, обменявшись рукопожатиями с приглашавшим заходить еще дельцом, покинул кабинет. С собой, помимо денег, уносил карточку с адресом антиквара, который заинтересовался оплавленной монетой. Полученные деньги почти ничего не весили, но серьезно так оттягивали нервы. Везти их еще куда-то очень не хотелось, но на дом этого не хватит, а у антиквара можно сбыть второй редкий червонец. Так что решил рискнуть.

Оказавшись в одном из старых районов города, мы с Никитой немного покружили, но все же сумели найти здание советской постройки, в полуподвальном помещении которого и обнаружился то ли антикварный магазин, то ли вообще ломбард. Вход в полуподвал выглядел куда колоритнее и мрачнее, чем у ювелирного магазина. Желание входить туда даже в компании друга таяло с каждой секундой. Так что, не давая себе совсем раскиснуть, я решительно нажал на звонок. Открылась внутренняя дверь, и к решетке шагнул крупный детина с курчавыми волосами и выдающимся носом. Прямо типаж из фильмов Гая Ричи.

– Кто такой? – спросил здоровяк, хмуро уставившись на меня.

– Я от Даниила Семеновича.

– Проходи, – прогудел охранник антиквара, открывая решетчатую дверь, но, увидев двинувшегося за мной Никиту, добавил: – Один.

– Один не пойду, – смалодушничал я.

– Тогда уходи.

Решение далось тяжело, но сильно сомневаюсь, что смогу найти другого покупателя. Как бы еще и с ювелиром отношения не подпортить. К тому же Толя уверял, что это место хоть и выглядит необычно, но вполне надежно.

– Хорошо. Никита подожди меня в машине, – снова попросил я все еще игравшего роль телохранителя друга.

Правда, на фоне этого охранника он выглядел слегка бледновато.

– Жду пятнадцать минут, – с намеком сказал Белый.

На это носатый здоровяк лишь хищно ухмыльнулся. А я шагнул через порог стальной двери, словно нырнул в прорубь.

Тут все было оформлено под старину, причем даже не советскую. Небольшое помещение вместо прилавка имело какую-то конторку, за которой сидел не менее колоритный старик. И вот тут ожидания меня не обманули. На меня сквозь круглые стекла явно антикварных очков смотрел классический еврей. Вот прямо совсем кондовый – кипа, пейсы и все такое. Ну и куда ж без выдающегося, такого же как у охранника, носа. Кстати, здоровяк закрыл за собой еще и решетчатую дверь, чем радости мне не добавил.

– Здравствуйте, – на удивление спокойным голосом сказал я.

– И вам не болеть, – ответил антиквар. – Даниил сказал, у вас есть что мне предложить.

Старик жестом попросил выложить товар на конторку. Я вынул из кармана червонец, на который антиквар взглянул без особо интереса, но все же внимательно изучил через специальный окуляр.

– Решили сходить по-хитрому. Понимаю. Дам за него три тысячи. Это меньше, чем вы получили за первый, но Даниил не знал, что их у вас два, потому и не стал торговаться. Я тоже не буду. Цена окончательная и, поверьте мне, справедливая. Но я просил вас заехать не для этого. Где безант?

Вроде и не было ничего угрожающего в его тоне, но мне все рано стало неуютно. Так что достал и вторую монету. А вот на нее старик смотрел более заинтересованно, хоть и старался скрыть это.

– Что же, – произнес ставшим скрипучим голосом антиквар после долгого изучения монеты. – За безант дам четыре тысячи.

Я быстро погасил вспыхнувшую радость, потому что уже узнал у Толи стоимость этой монеты на лом. А теперь по совету Колывана умножил на сто. Получалось не меньше десятки.

– Этого мало, – постарался сказать я с уверенностью, которой не испытывал, и протянул руку, чтобы забрать монету.

Но старик не собирался ее отдавать.

– Вы кое-чего не понимаете, молодой человек. В плане нумизматики данный экземпляр стоит меньше сотни, а я предлагаю серьезные деньги, и, поверьте, это очень большая услуга. В ином месте с вами рассчитались бы лишь тем, что просто оставили бы в живых. Вы хоть знаете, что это такое?

– Драконий бизант, – не подумав, ляпнул я, потому что меня уже изрядно потряхивало от нервов.

– Хм, – нахмурился старик и спросил. – Почему не сказали, что живете в тени?

– Где? – удивился я.

– Значит, я не ошибся, – посветлело лицо антиквара. – Берите что дают и уходите. А если найдете еще одну такую монету, мой вам добрый совет, не ищите других покупателей. Здоровее будете, и это совсем не угроза.

Я чувствовал, что он искренен, но все равно душила злоба, потому что старик точно меня обобрал. Нет, не обманул, а просто заставил принять несправедливую цену. Жадность и ярость набросились на здравый смысл, но последний победил с легкостью, чему способствовал оскал здоровяка. Я просто цапнул стопку купюр и под ироничным взглядом открывшего дверь охранника вышел на свежий воздух.

Дышал и не мог надышаться, словно в полуподвале все было пропитано могильной гнилью, хотя вентиляция там точно отличная. Затем быстрым шагом дошел до «бобика» и уселся на пассажирское место.

– Все нормально? – спросил встревоженный моим видом Никита.

– Не совсем, но могло быть намного хуже. Давай уедем отсюда.

– Хорошо, – кивнул мой друг и завел двигатель.

Пока ехали по городу, я погрузился в свои мысли. Не сказать, что они были такими уж мрачными. Все, что нужно, я сделал, и по карманам распихано достаточно денег, чтобы построить нормальный дом. Думаю, и на баню хватит. Тогда что же меня так напрягло? Понимание того, что старый хрыч сильно недоплатил? Фиг там! Я и на это не рассчитывал. Больше зацепило его отношение. Он смотрел на меня как на нормального человека, только когда заподозрил, что я живу в какой-то там тени, что бы оно ни значило. Но едва осознал, что это не так, тут же вернулся к прежнему, пренебрежительному отношению. У нас, конечно, не совсем демократия, но до сословного общества, как было при царях, очень далеко. А ведь я почувствовал себя словно разночинец какой на приеме у светлейшего князя. Точнее, ощутил обратное отношение. Словно тот, кто не живет в этой самой тени, для антиквара никто и звать его никак. И даже если сильно обидишь такого ущербного, на ответку можно плюнуть и растереть. Я прожил на белом свете почти сороковник, видел и бандитов, и зажравшихся мажоров, но до сих пор с таким социальным расслоением не сталкивался. Причем не отпускало ощущение, что сам антиквар находился в каком-то промежуточном статусе. Ведь он, едва заподозрив меня в теневом житии, сразу напрягся, если не сказать, испугался.

Ладно, толку голову ломать. Приеду домой, спрошу у Колывана. Наконец-то справившись с растерянностью, я понял, что мы уже подъезжаем к окраинам Минска.

– Блин горелый, хотел же заехать в магазин электроники, – расстроенно проворчал я, но Никита все равно услышал.

– Можем вернуться, а можем по пути домой сделать крюк и заехать в наш райцентр. У меня там знакомый есть. Как раз всякие приблуды ремонтирует и торгует потихоньку. Если не найдет то, что тебе нужно, то может заказать.

– Хорошо, – покладисто кивнул я, потому что такой вариант меня устраивал еще больше.

Я давно для себя уяснил, что даже покупка новой электроники – это лотерея, а если брать бэушную, но проверенную надежным мастером, то риски немного снижаются, не говоря уж о цене.

Постепенно мы вернулись к прежнему настроению и стилю общения. Жизненные истории почти закончились, начали травить анекдоты. Так что обратный путь даже с крюком прошел незаметно. К райцентру мы подъехали уже к пяти вечера, но до дома максимум час езды, так что все успеем. Сначала наведались в мастерскую, и очень удачно. У вполне заслуженно расхваленного Никитой мастера Тимофея нашелся и бэушный, но вполне рабочий ноутбук для меня, и усилитель мобильного сигнала, который мне посоветовал Николай Николаевич. А еще увидел среди прочего товара неплохую портативную игровую консоль всего за сто баксов. Как я и предполагал, Никита от денег отказался. Ничего, найду способы, как рассчитаться. И начну с этой игрушки.

Белый снова возмутился, но я быстро осадил его:

– Во-первых, ты сам сказал, что Ленька мне теперь почти крестник. Во-вторых, ты неправильно смотришь на компьютерные игры. Это не только убивалка времени, но и статус среди сверстников. А также неплохой рычаг давления. Как по мне, временный запрет на игры куда лучше, чем использование ремня.

– Я Леньку никогда не бил! – возмутился Никита. – Он у меня послушный и умный.

– Даже не сомневаюсь, но идеальных детей не бывает. Порой гормоны забивают разум. Поверь, взбрыкивать он все равно будет. Так что лишний довод не помешает.

Кто бы сомневался, что шестилетний пацан придет от игрушки в дикий восторг. Да что уж там, я и сам, чисто в проверочных целях, залип, пока ехали в больницу. Да и Никита постоянно косился, чуть в забор не въехали.

Сильно переживавшая за единственное чадо Людмила дополнительную порцию радости для много пережившего Леньки восприняла с благодарностью. Да и вообще смотрела на меня как на высшее существо, даже совестно стало. Она сама пока выглядела не очень – осунувшееся лицо и тени под глазами, но я вполне понимал выбор Никиты. Отойдет от шока и снова станет красавицей. А ведь во время первой встречи я видел перед собой какую-то безумную тетку. Даже вспомнить страшно.

Умилялась Людмила недолго. Быстро опомнившись, она тут же начала распоряжаться. Оказывается, мальца можно было забирать прямо сейчас, так что эту оказию деловая женщина упускать не собиралась. Так же, как и отпускать меня домой на ночь глядя. Еще в дороге была запланирована целая программа – начиная с полноценной бани, заканчивая торжественным ужином в честь успешного преодоления семьей Белогоровых внезапно свалившихся бедствий. А так как я был виновником всего этого – не бедствия, конечно, а преодоления, то сбежать не получится. Да и не особо хотелось.

Баня оправдала все надежды. Какие там городские сауны! Квасной парок да избиение дубовым веником – прямо праздник души. А еще мне показалось, что один раз, когда нам было лень поддать парку, что-то темное скользнуло в углу, и стало немного жарче. Я сразу поделился этим с Никитой, и мы принялись звать банника. Увы, никто не ответил. Либо слаб еще дух, либо молод, а может, вовсе почудилось.

В предбаннике, замотавшись в простыни как патриции, пили пиво и расслаблялись. Когда ехали из райцентра и речь зашла о бане, я немного расстроился, потому что не додумался купить чистое белье, а мое все грязное. Людмила мгновенно решила и эту проблему:

– Дам тебе новое, что купила Никите. Он хоть и чуток крупнее тебя, но не утонешь.

После того как я два раза почти приказал называть меня на «ты», Людмила сдалась, и теперь мы общались запросто. В итоге после бани я блаженствовал во всем чистом. Сверху надел запасной камуфляж Белого. Мою одежду уже выстирали, отжали и развесили досушиваться.

А после бани началось застолье, напугавшее меня своим размахом. Я думал, что будет только семья Белогоровых, но сначала явился Митрич, а затем подъехал Николай Николаевич, да и с десяток незнакомых мне соседей тоже пожаловал. Похоже, тут собрались только те, кто не считал меня колдуном, так что никакой враждебности я не почувствовал. И это при том, что многие слышали наш с директором разговор.

– Да плевать мне на пересуды и батюшку. Он человек хороший, но его дело бабулек наших развлекать, а не лезть в развитие предприятия. А черного петуха я уже знаю где взять. У бабы Феклы, – уверенно заявил чуток подвыпивший Мицкевич.

Ну, его чуток меня бы с ног свалил. Я вовремя это понял, поэтому даже не пытался соответствовать и часто пропускал общие заходы.

– Ага, так тебе Фекла и отдала любимого Петрушу, – усомнился Митрич в успехе затеи директора.

– Машину колотых дров привезу, она мне еще и деда своего отдаст. Тем более толку с того петуха сейчас. Куры все равно сели.

Куда и зачем сели куры и почему их предводитель оказался не у дел, я понял не сразу. Да и вообще после изрядной порции самогонки мозг работал не то чтобы плохо, но крайне лениво. Зато как было хорошо!

Застолье становилось все душевнее, и пошли песни. Я больше слушал, потому что ни голоса, ни слуха в этом плане не имел, так что портить стройную мелодию не хотелось. Да и белорусский знал постольку-поскольку. Только сейчас подметил, что между собой селяне общались на суржике, в котором русских слов было больше, чем белорусских. Со мной вообще говорили только по-русски. А вот песни пели старинными.

День был будний, так что гости засиживаться не стали. Под конец осталась только наша троица посвященных. Людмила с матерью убирали со стола, а мы, раззадоренные разговорами о жертвенных петухах и кикиморах, обсуждали дела мистические.

– Там точно был банник, – уверял Никита, но Митрич отмахнулся:

– Да ладно, так он тебе и показался.

– Так мы ж теперь избранные! Так ведь Леха? – не унимался Белый.

– Ага, – буркнул я. – Точнее помеченные, и не спрашивайте, что это значит.

– А что твой Колыван говорил о своих сельских коллегах? – вспомнил о своей просьбе участковый.

– Не знает он, – отмахнулся я. – Не был здесь никогда. Его бывший хозяин прямо к себе в усадьбу перевез откуда-то издалека. Может, есть домовые в твоем селе, а может, и нету. В этом доме точно нет, иначе домовой не дал бы лешему увести ребенка.

– Обидно, – непритворно расстроился Белый. – И что, никак нельзя завести себе такое полезное чудо?

– Ну, Колыван вроде говорил, что в совсем старых домах должны быть домовые и, если взять валенок, можно приманить.

– А у меня есть валенок! – приободрился пьяненький Никита.

Развезло нас не так уж сильно, но на подвиги потянуло всех, даже возрастного Митрича. Вон как у участкового загорелись глаза:

– А я знаю, где может сидеть нечистая сила.

– Не называй их так. Не любят. Да и к тому самому нечистому они вроде никакого отношения не имеют, но это надо спросить у вашего батюшки, – на всякий случай уточнил я, косясь в сторону дома, куда ушла Никитина теща.

Белый говорил, что она сильно набожная и разговоры о домовых ее вряд ли порадуют. А может, и плохо, что она нас не услышала и не остановила. Слово за слово, и три пьяных придурка отправились на поиски приключений. Наличие в наших рядах милиционера придавало операции по поиску домового особой пикантности, как и зажатый под мышкой Никиты валенок.

Хоть дом Белого и выходил огородом к лесу, что и стало причиной Ленькиных приключений, но все равно находился на хорошо обжитой улице. А наш путь лежал в тот самый конец, через который я теперь езжу к себе домой. Там у самого края вообще стоят давно покинутые, почти вросшие в землю древние избушки. По словам Митрича, в одной из них точно водится что-то эдакое:

– Там бабка одна жила. Ведьма жуткая.

– Ага, – поддакнул Никита. – Мы с пацанами тоже туда на спор лазили. Страшно было до трясучки. Хотя врать не буду, домового я там не видел.

– Ничего, сейчас разберемся, – заявил раздухарившийся я, точнее хмель и дурная лихость во мне.

В деревнях ложатся рано, так что на улицах уже никого не было, кроме троих колобродов. Поначалу еще попадались фонари, но затем и они пропали, так что Митричу пришлось включить фонарик, да ущербная луна с неба немного помогала. Стало еще интереснее. Как в детстве. Правда, флер таинственности и страха уже не тот. Как там было у Пушкина? «Опыт, сын ошибок трудных». Причем опыт травматический, но полезный. Пока шли, почти протрезвели, но мы же избранные, чего нам бояться?! И все же, когда вошли в давно запущенный двор с почти развалившейся избой, чего-то стало боязно. Тут ведь ведьма жила, мало ли какую гадость после себя оставила, но отступать уже несолидно, к тому же в нашей компании я – самый опытный, и меток разных на мне больше, чем на собутыльниках.

– Доброй ночи, хозяин. Выйди поговорить, – громко, так как ближайшие соседи далековато, сказал я.

А в ответ, как говориться, тишина. Я решил дать домовому время на раздумья, но у прижимавшего к себе валенок Никиты терпения было куда меньше:

– Эй, есть кто дома?!

– Чаго гарлапанице, прыдурки? – низкий, хриплый и какой-то замогильный голос, раздавшийся за нашими спинами, заставил всю троицу вздрогнуть.

Кажется, кто-то едва слышно пискнул. Надеюсь, не я. Развернувшись разом, словно по команде «кругом», мы ошалело уставились на маленького человечка. Ростом он был чуть выше колена, но стоял на краю колодезного, сильно перекошенного сруба, так что взгляды были на уровне. Несмотря на окружающую разруху, выглядел домовой ухоженным. Одет в длинную до лаптей рубаху с парой аккуратных латок и вышивкой по вороту. Подпоясался веревкой. Растительность на голове хоть и такая же обильная, как у Колывана, но старательно расчесана. Причем волосы подвязаны плетеным ремешком. Но лба все равно не видать из-за кустистых бровей, лишь глазки-бусинки поблескивают. А вот материальностью оставшийся без хозяйки дух похвастаться не мог – сильно просвечивался, а когда человечек попадал под луч фонаря, и вовсе пропадал. Митрич быстро сообразил, что к чему, и выключил прибор.

– Чаго замяли, праходци?

– Так страшна, дзядуля, – с перепугу перешел на белорусский Никита.

– Яки я табе дзядуля, прыблуда?

Что-то мы не туда идем. Я придержал рукой уже начавшего закипать Белого и сказал:

– Может, сначала познакомимся? Меня зовут Алексеем Степановичем.

– Глядзи ты, Стяпаныч, – несмешливо протянул домовой, но присмотрелся ко мне внимательнее и хмыкнул: похоже, заметил те самые метки.

– И чаго табе трэба, Стяпаныч? – так и не представившись, спросил домовой.

Стоять посреди ночи в заброшенном дворе и вести долгие беседы с вредным духом было как-то диковато, да и хмель вместе с куражом уже выветрился, и стало немного зябко. Так что я решил не рассусоливать и заявил прямо:

– Невежливо, конечно, не представиться в ответ, но все равно скажу. Если надоело жить бобылем, предлагаю переселиться к Никите. – Для большего понимания мотнул я головой в сторону Белого. – Дом у него большой, хозяйство. Корова хворает.

Про корову добавил по наитию, вспомнив, как за столом жаловалась Никитина теща.

– Да и за дитем нужно присмотреть, а то недавно леший малого в лес выманил и закружил. Едва нашли.

– Бяда-а-а, – удрученно протянул домовой и… исчез.

Навалилась тишина, а луна смотрела на нас с печалью и снисхождением, как на идиотов.

Мы еще пару минут потоптались на месте, с непониманием оглядываясь вокруг. Затем Никита вздохнул и ворчливо сказал:

– Даже имя не назвал, пенек трухлявый.

Затем он зачем-то заглянул в валенок, и вдруг оттуда донесся довольно громкий голос:

– Савватий я.

Вот теперь понятно, кто пискнул в прошлый раз. Мало того, Белый рефлекторно подбросил валенок. Затем мгновенно опомнился и попытался его поймать. Прямо целое цирковое шоу устроил, но все же удержал на вытянутых руках, как драгоценность. Да и вообще домой нес словно тещину любимую вазу. Пока шли, сначала молчали, а затем всех разобрал истерический смех. Чтобы не шуметь, давились им, но от этого становилось еще смешнее.