Боевой дух наших активистов рос с каждым днем. Все понимали, что вот-вот придет час встретиться с врагом в открытом бою. Безусловно, каждый из нас ждал такого важного события. Но я, как командир отряда, как кадровый чекист, прекрасно понимал, что в нашей практической работе образовался довольно внушительный пробел. Пока мы не имели надёжной, прочной агентурной связи в самом логове врага. Ясно, что, не внедрив наших патриотов в фашистские организации, мы не только не сможем знать планов врага на фронте, его численность, передвижения, но и, самое главное, не будем знать действия врага против нас. Мы неизбежно окажемся разоблачёнными его разведкой и контрразведкой, застигнутыми врасплох армейскими частями и специальными отрядами абвера, которые почти с первых же дней оккупации стали функционировать во всех райцентрах и крупных населённых пунктах. Как пограничник, я прекрасно знал, какую угрозу являют собой матёрые гитлеровские разведчики и шпионы, имеющие богатую практику и опыт борьбы с антифашистами в странах Западной Европы. И особенно нам – неокрепшему отряду, состоящему из поверхностно знакомых с правилами конспирации людей, да ещё в условиях отсутствия у нас оперативной разведки. Для добычи информации о планах противника, знания действительного положения дел в стане врага нами ещё осенью предпринимались меры по внедрению своих людей в учреждения врага, но теперь они нас не удовлетворяли. К весне можно было подвести некоторые итоги и укрепить наши кадры непосредственно в стане противника.

(Далее Герасим Алексеевич рассказывает о смелых людях, вызвавшихся сделать вид, что пошли на сотрудничество с врагом, а на самом деле – поставлявших бесценные разведданные нашей армии. К сожалению, многие, очень многие были раскрыты и поплатились своей жизнью. Они погибли в муках…

Но особенно интересным мне показалось то место в мемуарах, где Кирпич описывает пополнение в марте 1942 года четырьмя перезимовавшими в лесу бойцами Красной Армии. Сам внешний вид заросших до невозможности «зимовщиков» и их землянка – всё это до чрезвычайности похоже на то, как живописует мой дед своё жилье-могилу, которое они с товарищем выкопали для зимовки в лесу после побега из концлагеря. Те же два на два метра, тот же очаг и прочие детали. Одно из двух: или, что маловероятно, подобных случаев выживания советских солдат в лесах Белоруссии тогда было немало, или, что более похоже на правду, пожилой автор сих мемуаров запамятовал, что это был март не 1942, а 1943 года, а бойцов было не четверо, а двое – мой дед и его напарник. Как мне рассказывали впоследствии и дед, и мой отец – в советское время эта удивительная землянка-могила долгое время сохранялась в тех белорусских лесах в виде памятного места партизанского движения.)