На следующую ночь после этих событий разразилась бурная весенняя гроза. Яростные раскаты грома грохотали победным салютом наступающему лету. Сильный ветер, как тростинки, гнул могучие ели и сосны. Сухие деревья, много видавшие на своём веку ветров и гроз, не выдерживали бешеного натиска весенней бури, с треском ломались и падали на землю. И тогда лес гудел глухой пушечной пальбой. Дождь хлестал как из прорвавшейся плотины, покрывая шумом водопада разбушевавшийся лес.

Группа подрывников, добравшись до своего лагеря, спала мёртвым сном. Напряжённые до крайней степени нервы, мускулы и всё тело властно требовали сна и отдыха. Хорошо и уютно в партизанском шалаше из плотной коры столетних елей, никакой дождь не промочит, при какой угодно буре внизу полное затишье, лишь время от времени лёгкий ветерок, оторвавшийся от бушевавшей вверху бури, промчится понизу… И снова затишье. Ни один враг не рискнёт выйти в такую ночь из своего логова.

«Можно спать спокойно, на все сто процентов», – думал дежуривший в эту ночь Козлов и перед рассветом тоже крепко заснул.

Проснулся он скоро, было уже светло, гроза прошла, буря утихла, и в лесу наступила торжественная тишина. Ни звука, ни шелеста в храме природы. Напоённая досыта весенним дождём земля дышала запахом лесных испарений. Взошло солнце. Умытый лес животворным смолистым запахом бодрил отдохнувшие за ночь нервы и тело. Козлов блаженно улыбнулся, потянулся всем телом, вдыхая полной грудью живительный лесной воздух.

– Какая благодать! Как хорошо жить, – тихо промолвил он.

И ему вспомнилась его родная сторона, широкие просторы курганских степей с тучными плодородными чернозёмами. Шумят и гудят трактора в степях, скрипят колхозные телеги, подвозя воду, горючее, зерно для посева. «Эх! Теперь вовсю идёт посевная, люди посеяли процентов шестьдесят – семьдесят… Когда-то мы вернёмся к мирному труду? И суждено ли нам вернуться?»

– Что день грядущий нам готовит! – вслух продекламировал Козлов и принялся готовить завтрак для спящих товарищей.

Он принёс воды, умылся, развёл огонёк, начистил картошки, нарезал тонкими ломтиками мясо и заварил жирный вкусный суп. Приготовил картофельное пюре с салом. Партизаны при возможности любили хорошо и вкусно покушать, зная, что не всегда придётся, а силы и здоровье требуются всегда, иначе не боец будешь.

Солнце уже высоко поднялось над лесом, когда проснулись остальные товарищи Козлова. Партизаны умылись, достали бритвы, прикрепили кусочек зеркала на деревянный сук и по очереди побрились. Сытно позавтракав, каждый занялся своим делом: чистили, смазывали оружие, оттачивали поясные ножи, чинили изорванную одежду. Только командир группы подрывников Алексей чувствовал себя скверно. Смерть Озорёнка, которого он сильно любил, лишила его обычного равновесия, ему хотелось чем-то сильно встряхнуться, забыться на мгновение. «Надо выпить», – решил он и направился в деревню, сказав товарищам, чтобы никуда не уходили, что он скоро придёт обратно.

Придя в деревню и убедившись, что всё в порядке, то есть немцев нет, Алексей направился к знакомой бабке Агриппине. Сварливая и бурная была бабка Агриппина. Острая и злая на язык. Иногда такое наговорит, что Алексей угрожающе предупреждал: «Антисоветчину ты говоришь, бабка! И если бы я не знал, что у тебя три сына в Красной Армии, а ты была первой ударницей в колхозе, я мог бы тебя к стенке приставить».

Хата бабки Агриппины была невысока, крыта соломой, с маленькими окнами и широкими простенками. Пол в хате бережно постлан и всегда чисто вымыт. Печь невероятно большая, стол покрыт белой скатертью, а «божница» увешана белыми искусно вышитыми полотенцами, на левой стороне хаты – чисто и опрятно убранная кровать. Двери из избы выходили в широкие сени с крылечком на улицу и дверью на двор к хлевам и скотскому пригону.

– Здравствуй, бабушка! – промолвил Алексей, входя в хату.

– Здравствуй! – бросила бабка Агриппина, не поворачивая головы.

Стояла она на коленях на полу и усердно отбирала картофель для посадки. Бабка была сильно не в духе. Соседи уже давно посадили бульбу, а у неё и огород ещё не вскопан. Лошадей в деревне всего осталось три на все сорок дворов. Здоровые бабы и мужики вскопали огород лопатами, а бабка уже не в силах была выполнять такую тяжёлую работу, растеряла она свою силу, вдовая более двадцати лет с тремя сыновьями и двумя дочерьми. Теперь осталась она одна-одинёшенька.

– Как здоровье, бабушка? Как самочувствие и что поделываешь?

Многословие Алексея бабке сразу не понравилось, она повернула голову и пытливо взглянула на него.

– Что наша жизнь – мука одна, а не жизнь. Придётся, по-видимому, издыхать с голоду! Хлеба нет, ещё осенью немцы забрали. Картошку бы надо давно сажать, да чем землю пахать? Лошади нет, тоже немцы забрали! Да и вы на наших же лошадях разъезжаете. Лопатой копать – нет сил. Молочка и то уже два года во рту не было – коров-то тоже немцы позабирали!

– Вот нашла о чём горевать бабушка. Мы не сеем и не жнём, а весело живём, не горюем, а воюем!

Алексей старался развеселить бабку, но шутка пришлась сильно не к месту. Этого было достаточно, чтобы скверное настроение бабки Агриппины ярко прорвалось наружу, а её злой язык понёс «антисоветчину».

– Что сказал: не сеем и не жнём! Да чем вы все живёте? Кто вас кормит? Кто одевает? Кто вас в бане моет? Кто вас охраняет от немцев и полицаев? Мы ведь, всё мы! Без нас вы бы пропали, немцы бы вас переловили как курей слепых!

Алексей понял, что сказал не то. Да уж было поздно. Он попытался утихомирить бабку.

– Мы питаемся за счёт немецких обозов, которые отбиваем!

– Что? Каждый день вы отбиваете обозы? Сами-то иной раз еле ноги уносите. Вот тебе и «не сеем и не жнём»! Хорошо бы я не сеяла и не жала! Нацепила бы твою сковородку себе на брюхо и ходила: я герой, я партизан!

И бабка, выпятив живот и подхватив руками бёдра, прошла по комнате перед Алексеем. Алексей, не в первый раз видя выходки со стороны бабки Агриппины, не растерялся:

– Ну уж ты зря шумишь и разоряешься! Ну берём у вас! Но ведь мы вас защищаем!

– Защитнички! – взвизгнула бабка. – Здорово вы нас защитили! Кто драпал в сорок первом году от немцев из Белоруссии, кто нас оставил на растерзание и разорение? Божечки мой! Что только было: пехота бежит, артиллерия скачет, конница топает. Как подумаю… От кого вы бежите, такие сильные, молодые, вооружённые? А потом пришли немцы! Едут на машинах, весёлые, пьяные, по пояс голые, загорают на нашем солнце, гогочут, песни поют, радио на машинах и повозках играет. Им весело, а для нас хуже похоронного марша. В одной руке колбаса, в другой – губная гармошка… Вшивые, грязные. Кричат нам: «Лус! Москау капут! Москау капут!» «Божечки милый! – думаем. – От кого вы бежите, наши солдатики? От такого вшивого барахла бежите!» Почему так получилось, а? Почему? Скажи, почему? Да потому, что не знали мы немцев, считали их людьми, злобы у нас мало было против немцев.

Алексей растерялся:

– А ты знаешь, бабка, за такие речи… да знаешь ли ты, какие мы дела делаем.

– Ай, не говори ты мне, Алексей. Подумаешь – герой. Взрываете, взрываете эшелоны, а немцев всё не убывает, всё ещё они на нашей земле. Расхвастался своим геройством! Ты бы лучше нашёл где-либо лошадь да помог огород вспахать, бульбу садить надо, время уходит.

Возбуждение бабки Агриппины как-то так улеглось, и безысходная нужда тискала сердце. Посадить бульбу для бабки было самое главное, «альфа и омега её жизни». Будет посажена её бульбочка, будет она расти, будет жить и бабка Агриппина, будет в ней расти надежда на жизнь.

А жить ей нужно для того, чтобы встретить своих сыновей, которые где-то там, далеко-далеко вместе с миллионами других советских людей пробивают тяжёлую дорогу победе, дорогу на запад, на освобождение родной Белоруссии. Встретить своих соколов, прижать их к горячему и страдавшему сердцу, омыть слезами радости их огрубелые в боях и невзгодах лица. Встретить сынов – значит встретить радость освобождения и счастья свободного труда, насладиться гибелью ненавистного врага, который покрал, растоптал всё, для чего живут, трудятся, страдают, учатся и думают люди, а для этого надо жить, бороться и ждать.

А чтобы жить, бороться и ждать, надо для этого садить бульбочку, кормиться самой, кормить партизан, которые отсюда, из тыла врага облегчают страдный путь наступления Красной Армии на запад.

Жаль Алексею бабку, понимал он её грубую жестокую правду… И тогда он, как всегда, медленно и твёрдо проговорил:

– Лошадь я тебе приведу сегодня же вечером, свою. Приготовь однокопный плуг и борону. Я сам тебе вспашу огород, а ты будешь садить бульбу.

Вскоре Алексей сидел за деревянным столом. Кружка стояла, была и сковородка с горячей вкусной яичницей со свиным салом. Нашёлся и отличный чёрный хлеб. И, главное, нашлось то, из-за чего Алексей весь «огород городил», – бутылка самогона, крепкого, как спирт. Бабка сидела, принарядившись, напротив Алексея, выпила две маленькие рюмочки самогона и заметно оживлялась. Алексей пил самогон из большого чайного стакана, крепкая водка разжигала его молодую, горячую кровь. Шёл мирный разговор.

– Лёшка! – мягко говорила бабка. – Ты уже не сердись, что я тебе наговорила, ведь так тяжело! Так тяжело на сердце. Разве мы живём… Это ведь не жизнь, это медленная тягучая смерть. Каждую минуту жди – вот придут проклятые немцы: «Матка, яйки, матка, масло!» Говорят они каким-то собачьим языком, по-нашему, да по-ихнему. Как-то осенью зашёл ко мне один такой верзила, пьяный немного. Сел на лавку возле меня и лопочет чёрт знает что.

Я ему говорю: «Всё вы забрали у нас окаянные!»

Он знай лопочет: «Я, матка, я».

«Хлеб, – говорю, забрали, – бульбу забрали».

Он своё: «Я, матка, я».

«Коровушек наших тоже забрали!»

«Я, матка, я».

«А которые и остались коровы, так яловые, хотят быков, а быков тоже вы забрали!»

Он знай своё бормочет: «Я, матка, я».

«Кто же, – говорю ему, – коровушек будет крыть?»

А он опять: «Я, матка, я».

Алексей засмеялся на остроту бабки, а та продолжала:

– Знаешь, Алексей, когда я жила в колхозе, то никогда не думала и не видела, как мы хорошо живём, а всё было мало, всё чем-нибудь да недовольны были. Бывало, пошлют трактористам обед нести, и то сердились. Вот, думаем, жили без этих тракторов, а теперь трактористов корми, да ещё и за трактор плати хлебом. А теперь проснулась как-то недавно рано утром и вдруг слышу, трактор гудит в поле, так обрадовалась, а потом опомнилась – ведь это немецкая машина идёт… И так больно заныло сердце, что и не скажешь.

Придёт, бывало, праздник Октябрьской революции, меня на торжественном собрании колхозников в президиум выбирали в первую очередь. Премию давали, хвалили за работу, а я сижу и думаю, вот я какая знатная стала – как панна раньше. Ребятишкам у нас в колхозе жилось хорошо, были ясли, детский садик, а как кормили их: свежее молоко, творог, масло. Росли ребятишки здоровые, краснощёкие, толстые такие.

А теперь, Божечки милый, жалобно на них глядеть – худые, бледные, оборванные, не только молока, хлеба чистого, сколько уже не ели. Только бульбочка и спасает, немцы пока ещё не добрались до неё. Как вспомнишь всё это, так тяжело на сердце станет. Только теперь каждый из нас увидел, что мы отдали проклятым немцам.

А почему мы отдали, Алексей?

Потому, что не понимали, что мы теряем. А если бы понимали, ни за что не отдали такую жизнь, лучше бы умереть всем до единого. Вот только теперь озлобился наш народ по-настоящему на немцев. Теперь я начинаю верить, что не выдержит немец и побежит из Белоруссии! Жили ведь мы в колхозе дружно, ругались только из-за работы, кто мало, кто плохо делал. А в беде никто никого не бросал! Вот и я ведь выкормила своих сыновей и выучила, два офицерами стали. Придут ли они, мои ясные соколы, увижу ли я их?

Алексей утешал бабку, говорил, что скоро придёт Красная Армия, а мы отсюда поможем ей. Бабка ласково смотрела на Алексея, он напоминал ей сыновей, таких же, как он, здоровых, молодых, только те ростом были выше.

Вечером Алексей пахал и боронил бабкин огород, а бабка садила бульбу.

Савчук и Янек Болдин лежали в секрете на окраинах деревни, охраняя труд пахаря…