В соседней деревне у юного Озорёнка была знакомая по школе – девушка Маруся, которая хорошо овладела искусством разведки и снабжала данными группу подрывников. Сегодня Озорёнок попросил у командира партизанского отряда Алексея разрешения сходить в деревню к связной Марусе. Алексей улыбнулся и разрешил, он давно знал, что Озорёнок и Маруся любят друг друга чистой юношеской любовью. Маруся с радостью встретила молодого партизана, она ждала его давно.

– Василёк, – шептала Маруся, – сегодня в деревню пришёл какой-то подозрительный старик. В дублёном овчинном полушубке, в лаптях, с уздечкой в руках, говорит, лошадь потерялась, так он её ищет. Главное, что меня смущает, так это – стриженая его голова! Ведь наши старики всегда носят длинные волосы!

Глаза Василька сразу загорелись любопытством:

– Где этот старик? Идём, Маруся.

Старик сидел за столом у колхозного бригадира Фадея и с аппетитом ел горячую картошку, уздечка лежала возле него на лавке.

– Разрешите вас спросить? Вы из какой деревне будете? – начал вежливо Василёк.

– Из села Раского, молодец, – слегка улыбаясь, ответил старик.

– Из Раского, – обрадовался Василек. – А как там живёт горбатый Яков Иванович?

– Ничего, – слегка замявшись, ответил старик. – Мучила его лихорадка, а теперь поправился, огород весь засадил, яровые посеял.

Глаза Озорёнка весело засверкали:

– Первый раз слышу, что мёртвые могут лихорадкой болеть, огороды садить и яровые сеять.

– Могут, молодец, могут. Мёртвые могут и болеть, и выздоравливать, и даже воевать, а потом опять умирать, – весело сверкая глазами, ответил старик. – Вот недавно я получил письмо из дому. Так жена сообщает мне, что ей давно прислали известие о моей смерти, а ты видишь, я живой. И тебя я знаю, кто ты такой. Ты – Озорёнок Василёк.

Василёк в изумлении выпучил глаза на старика:

– Постой, ты кто такой, старик?

– Я не просто старик, я «учёный старик», передай привет Михаилу Петровичу, всем передай.

Василёк порывисто бросился вперёд и обнял старика. Маруся разочарованно смотрела на эту сцену. Потом вышли Василёк и старик из хаты, легли на лужайку в небольшом садике, и Василёк всё рассказал «учёному старику» о своих неудачах.

– Вот что, – начал старик, – я выполнил задание, оставаться долго с вами не могу, а ты передай Алексею, что к нам в отряд прислали опытного человека подрывного дела, товарища Ключ. С Урала к нам прислала его челябинская партийная организация, он сейчас как раз в Раскине, не у того Горбатого, на котором я попался тебе, у другого, Мокса. Мне кажется, в ваших неудачах во многом виноват взрывной механизм мины. Вы ставите мину с шомполом, и его видно. Вот почему патрули снимают ваши мины. Кроме того, шомпол мины пригибается специально приспособленной доской пустых платформ, идущих впереди паровоза, и мина взрывается, не повредив паровоза. Идите в Раскино, Ключ настроит вам мину нажимного действия. Причём он такой виртуоз в этом деле, что его мина взорвётся только под тяжестью паровоза.

Прохладны влажные весенние ночи в Белоруссии. Седые туманы стелются по низинам рек, оврагов. Обилие топких зыбучих болот. Тучи комаров и мошкары ослепляют глаза, забираются в нос, уши. Словом, большую надо иметь привычку, чтобы сохранять спокойствие в такой обстановке.

Группа подрывников под командой Алексея тёмной глухой ночью пробирались в сторону «железки» с новой миной, которой снабдил их уральский большевик товарищ Ключ. Мина была почти в два раза сильнее прежней, нажимного действия, но чтобы поставить такую мину, нужно порядочно времени.

Шли партизаны гуськом, то есть длинной цепочкой метрах в шести друг от друга – так всегда ходили партизаны. Во-первых, меньше будет потерь, если враг где-либо откроет огонь из засады. Во-вторых, ложась, партизаны сразу образуют цепь на любую сторону. Через час ходьбы останавливались где-либо в укромном местечке и осторожно курили, уткнув самокрутку в рукав. Потом опять шли. Разговаривать было строго запрещено.

На этот раз партизаны решили перейти линию железной дороги и углубиться на ту сторону, километра на два повернув налево. Решили дойти до болота и по кромке болота под прямым углом опять повернуть налево. Потом до железной дороги, залечь в болотных камышах и заложить мину при выходе железной дороги из выемки на болото. Та сторона дороги, к которой подходили партизаны, была лесной, а другая сторона – степной. Партизаны всегда подходили с лесной стороны и уходили на неё же. Но группа Алексея для закладки мины на этот раз решила подойти с противоположной, степной стороны, где меньше было опасности встретить немцев.

Погода благоприятствовала партизанам, небо было покрыто тучами, шёл мелкий дождичек, и весенняя ночь была темна как могила. Не дойдя до железной дороги по кромке болота метров четыреста, партизаны залегли. На разведку к полотну пополз Ломко. Скоро он вернулся обратно и сообщил, что у железной дороги никого нет.

– Янек и Озорёнок, пойдём со мной ставить мину, – распорядился Алексей. – Козлов, оставайся здесь и охраняй с тыла. Ломко, бегом по полотну на болото, заляг с бесшумкой в болото и бей, если немцы пойдут в нашу сторону. Савчук, иди охраняй нас с левой стороны, когда мина будет поставлена. Пять раз крякнет утка в болоте, тогда идите к нам все.

…Алексей и Янек сосредоточенно ставили мину под железнодорожную рельсу. Озорёнок относил в подоле рубахи землю и ссыпал её в болото поблизости, в густые камыши.

Наконец мина поставлена, следы копки тщательно засыпаны снова гравием, и пять раз подряд Василёк крякнул уткой. Подошли сторожившие партизаны и по распоряжению Алексея все залегли в камыши, недалеко от того места, где была заложена мина.

– Если пойдёт немецкий патруль и заметит нашу работу, – распоряжался Алексей, – бить из автоматов на уничтожение. Если не заметят мины, не стрелять.

Алексей взглянул на ручные часы со светившимся циферблатом. Было половина двенадцатого, и далеко у разъезда № 8 завыл паровозный гудок. Шёл вражеский эшелон.

Вдруг на полотне железной дороги через болото блеснул яркий белый свет электрического ручного фонаря. Навстречу идущему поезду шёл немецкий патруль. Патруль был из двух немцев и одного русского полицейского, проводника, по-видимому.

Партизаны сжали в руках автоматы, направили их в сторону полотна и затаили дыхание…

Вот уже патруль у того места, где заложена мина.

«Заметят», – с тоской думает каждый…

Вдруг – о, счастье! Фонарик отказал! Перестал светить, и пока другой немец достал и включил свой фонарик, рубеж, где была мина, уже был позади. Все облегчённо вздохнули, но радоваться было рано.

Патруль уже ушёл дальше метров на двести, когда на полотне железной дороги засопела немецкая овчарка. В своём усердии она, обнюхивая обочины дороги, отстала от патруля. Теперь собака напала на след Ломко в том месте, где он охранял правый фланг минёров. Овчарка жадно потянула носом воздух и направилась по следу туда, где лежали партизаны. Ночь мешала видеть собаку, но по её сопению партизаны безошибочно определяли её поведение и намерения.

Ломко был вооружён винтовкой с бесшумной дульной накладкой. Быстро всё сообразив, он кинулся навстречу собаке. Приёмы немецкой овчарки несложны, она идёт по следу своей жертвы молча, чтобы не пугать. И когда её отделяет от жертвы только один прыжок, она взвизгивает. Преследуемый оборачивается на визг, собака бросается ему на грудь, хватает зубами за горло, но не рвёт, а душит мёртвой хваткой.

На этот раз обстановка для собаки получилась совершенно иная. Жертва сама ринулась навстречу преследователю. Собака оторопела и встала. Мгновение для прыжка было упущено. Сверкающие в темноте глаза собаки встретились с не менее сверкающими глазами человека! Не теряя ни мгновения, Ломко выстрелил в пылающие зрачки врага. Бесшумка хлопнула, как стручок гороха, раздавленный ногой, а овчарка забилась в судорогах смерти. Ломко облегчённо вздохнул.

Тяжёлым вздохом загудели рельсы, ночная тишь наполнилась раскатами грохота, поезд мчался к «месту своего назначения». Было двенадцать часов ночи. Поезд шёл без огней, немцы спали… Что снилось в эти минуты «завоевателям Европы»?

«Гады! – злобно прошептал Янек. – Не уйдёте…»

Поезд подходил всё ближе и ближе, яркий блеск огненных глаз паровоза осветил то место, где его ждала партизанская мина. Партизаны закрыли глаза, их сердца замерли в страшном и торжественном ожидании…

Огромный огненный столб высоко поднялся в темноте, озарив ночное небо и окрестности страшным багровым заревом. От сильного взрыва земля заколебалась под залёгшими партизанами. Поднятые силою взрыва высоко в небо песок и щебень градом посыпались на смельчаков.

Громовой раскат взрыва волнами распространялся по окрестным полям, лесам, деревням, оповещая, что жива Беларусь! И мстит она немецким оккупантам.

Кровь за кровь и смерть за смерть!

Силою взрыва разбило в куски паровоз! Далеко разбросало рельсы и шпалы. На одно мгновение показалось, что поезд остановится… Но вдруг, остановленный в своём стремительном беге страшной силой энергии и тяжести, состав ринулся под откос в пучину болота. В визге и грохоте вагоны громоздились друг на друга, лопались, как мыльные пузыри, превращаясь в груды обломков. Машины и танки врага прыгали с платформ в болото. Орудийные стволы танков торчали, как хоботы утонувших в болоте слонов.

Снова последовал взрыв, и сплошное море огня и дыма покрыло место катастрофы. Это взорвались цистерны! Струи пылающего бензина пожирали всё на своём пути. Воздух наполнился смрадом горящих трупов врага. Дикие вопли, стоны, предсмертные хрипения раздавленных, сожжённых заживо наполнили сердца отважных партизан огнём удовлетворения священной мести и гордостью за дело рук своих.

– Смерть фашистским гадам! – сильным голосом гремел Савчук.

И они вместе с пламенным Озорёнком открыли яростный огонь из автоматов по гибнувшему эшелону.

– Прекратить огонь! – кричал Алексей. – Не тратить патроны! Сдохнут без нас фашистские гады! Ко мне! Козлов, веди! Бегом марш!

И партизаны что было сил кинулись бежать в лес, на другую сторону дороги.

Обгоревшие трупы немецких солдат, погибших при взрыве эшелона, хоронили потом на отдельном немецком кладбище. Хоронили ночью полицаи. Немцев не допускали, дабы не смущать дух солдат «немецкой непобедимой армии».

Гаврилович, поставленный немцами кладбищенским сторожем, был в прошлом и в настоящем горьким пьяницей. Он усердно помогал в похоронах и получил за это бутылку шнапса. Напившись, как же он бормотал, улыбаясь пьяной улыбкой: «И возить бы вам не перевозить, таскать не перетаскать!» Затем он стал незаметно снимать наиболее хорошие брюки с убитых, причитывая: «На что они вам, штаны и рубашки, милые папочки, Господь Бог и так вас примет в царствие немецкое, и так примет…»

Было похоронено двести пятьдесят четыре трупа.

Группа Алексея благополучно миновала наиболее опасные места и подходила уже к небольшому лесу по другую сторону от Шклова.

Взбешённый враг в безумной злобе теперь уже неистовствовал позади. Глухо ухали пушки Шкловского гарнизона, снаряды рвались где попало, немцы вели бесприцельный огонь, ослепительные ракеты бороздили небо, появились даже самолёты с Оршинского аэродрома, кидали бомбы и мины, обстреливали землю из пулемётов. Обратившись к товарищам, Козлов улыбнулся:

– С каким почётом нас провожают, ребята, на свадьбе моей так не было! Ну я думаю, мы теперь на восемьдесят процентов в безопасности.

Рано успокоился Козлов. Напрасно он свернул на заброшенную лесную дорожку. Впереди чуть слышно хрустнул сломанный прелый сук… Мгновенно партизаны залегли, только молодой Василёк остался стоять, пытливым взором осматривая кусты впереди себя. И это мгновение стало смертельным для юноши. В упор по партизану загремели винтовочные выстрелы вражеской засады. С тихим стоном, как подрезанный колос, опустился на землю молодой партизан.

Товарищи открыли сильный огонь из автоматов по засевшему впереди противнику. Ломко быстро отстегнул гранату и бросил в сторону врага. От взрыва гранаты раскатами гудел разбуженный лес. Трусливый враг не ожидал такого отпора и кинулся удирать, оставив одного убитого и одного смертельно раненного гитлеровца.

Партизаны бросились к сражённому товарищу:

– Василёк, милый, что с тобой? Куда ранен?

Юноша молчал, тяжело дыша. Могучий Янек бережно, как ребёнка, поднял раненого, пробежал метров триста до густого леса и тихо опустил на землю под большой развесистой елью. Наклонившись над Васильком, партизаны в темноте рассматривали, куда ранен их товарищ…

И вдруг с ужасом отвели глаза!

На земле они увидели волочившиеся внутренности (разрывная пуля разворотила живот), юноша руками пытался удержать их. Мёртвая бледность покрыла молодое прекрасное лицо. Когда-то полные жизни и молодого задора глаза покрылись тусклой пеленой неимоверной боли и муки. Собрав остаток сил, раненый тихо и отрывисто заговорил:

– Что же вы стоите! Уходите! Враги вернутся… Берегите себя для дела… Уходите! Я требую – слышите?!

Алексей склонился к умирающему, тихо и твёрдо промолвил:

– Мы тебя не можем бросить, Василёк! Перевяжем и понесём… Слышишь, ты будешь жить!

– Не можете оставить? Так я вам помогу.

Никто не заметил, как умирающий опустил одну руку в карман брюк, достал маленький трофейный пистолет и тихо промолвил:

– Не говорите маме, что я… я умер… потом… скажите… потом… что я умер за свой народ, за Родину, за советскую власть…

Василёк резко вскинул правую руку и выстрелил себе в висок. Отбросил руку с пистолетом в сторону. И замолк навсегда.

Обнажив головы, молча стояли боевые друзья вокруг тела любимого товарища, и слёзы текли из глаз их на суровые лица.

Вечная слава тебе, юный герой, отдавший молодую жизнь за Советскую Родину. Долго будут помнить тебя молодые и старые друзья, и боевые товарищи. Долго ещё твоя мама будет спрашивать проходящих через её деревню партизан, жив ли, здоров ли её сынок. Скажут ей партизаны, что жив её Василёк и вечно будет жить.

Скоро узнает о смерти Василька его любимая боевая подруга Маруся. Горько-горько зарыдает она и долго с тоской будет смотреть в ту сторону, где погиб её милый.

Пройдут годы, зарастёт глубокая сердечная рана бедной девушки. Много прекрасных юношей в нашей стране, и найдёт её сердце другого. Но и тогда, когда она будет растить своих сыновей, лаская их, она будет шептать: «Растите и будьте такими, каким был Василёк, любите также свою Родину, свой народ, как любил Василёк. Так же храбры и мужественны будьте, каким был он, Озорёнок Василёк!»