Составители отчета о деятельности разведывательного отделения штаба Маньчжурской армии с начала февраля до конца октября 1904 г., т. е. на протяжении главным образом маневренного периода войны, постарались выделить три направления активности офицеров Генерального штаба: проведение дальней, фланговой и ближней разведки[183].

Главными критериями при этом выступали оценки масштабов и глубины операций по отношению к линии фронта. Понимая всю их условность, попробуем дать им современную интерпретацию, соотнеся дальнюю со стратегической, фланговую с тактической, ближнюю с оперативной (войсковой) разведкой.

Начнем с первого из названных уровней.

Главными целями стратегической разведки, общее руководство которой первоначально осуществлялось сначала Е. И. Алексеевым, а затем постепенно перешло в руки А. Н. Куропаткина, являлись сбор и изучение сведений о планах неприятеля, политической, экономической и финансовой ситуации на Японских островах, подготовке резервов противника, закупке и транспортировке вооружения из третьих стран, а также содействии военным усилиям Токио со стороны дипломатических союзников (Великобритании) и формально нейтральных государств Европы, Латинской Америки и Азии[184].

Поступление секретной информации обеспечивали военные атташе, аккредитованные в европейских столицах и Китае, а также негласные агенты из числа российских и иностранных подданных. Кроме того, анализу подвергались перехваченные дипломатические депеши и материалы прессы, как Старого Света, так и США, но особенно Японии и Китая.

Здесь уместно было бы с сожалением отметить, что репутация самодержавной России на Западе в описываемое время серьезно пострадала из-за русификаторской политики правительства в Польше, Финляндии и других имперских «окраинах» наряду с погромами «инородческого» населения (например, евреев) в европейской части империи. К этому добавлялись опасения потери колоссальных рынков сбыта для промышленной продукции западных держав на Дальнем Востоке в случае оккупации Россией Северного Китая, Монголии и Кореи. Названные обстоятельства умело использовались правящими кругами Великобритании, представители которых с высоких трибун и страниц периодической печати рисовали образ «агрессивного русского медведя», готового «проглотить» все новые и новые территории на всех континентах, разрешив тем самым свои внутренние проблемы за счет победоносной кампании.

«Во время войны объединившаяся пресса продолжала агитировать против нас настолько успешно, – отмечал в своем рапорте адмиралу Алексееву из Шанхая К. Н. Десино спустя два месяца после начала боевых действий, – что не только среди китайцев, но и среди иностранцев, живущих на Дальнем Востоке, симпатии были на стороне японцев, и это затрудняло подавать извне какую-нибудь помощь нашим войскам»[185].

Аналогичным образом оценивал ситуацию посол в Вашингтоне А. П. Кассини, хотя его донесение на имя министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа относилось еще к последним дням мира:

«В данном случае ввиду кризиса на Крайнем Востоке и интереса, проявляемого к нему здешним обществом, – констатировал дипломат, – все силы англичан направились к тому, чтобы расстроить наши искони дружественные отношения с Североамериканской республикой: для этого прибегают как к редакционным статьям, в которых стараются доказать будто бы полную непримиримость американских интересов с нашими стремлениями и задачами, так и прямо к распространению заведомо ложных известий, способных посеять недоверие между американцами и нами»[186].

Отсюда вытекали те затруднения, которые испытывали военные атташе и неофициальные резиденты русской разведки при установлении контактов с возможными информаторами. Даже традиционные партнеры России – французы – с большой осторожностью шли на сотрудничество с эмиссарами Петербурга в добывании конфиденциальной информации, стремясь разграничить заинтересованность Третьей республики в российской поддержке на европейском пространстве и индифферентное отношение Парижа к усилиям царского правительства расширить сферу влияния на берегах Тихого океана.

Однако и в описанных неблагоприятных условиях стратегическая разведка России достигла ряда заметных успехов.

Прежде всего, отечественные «дипломаты в погонах» самым активным образом действовали в Великобритании (Н. С. Ермолов и К. И. Вогак – для сухопутных сил, И. Ф. Бострем – для морских), Германии (соответственно – В. Н. Шебеко и А. А. Долгоруков), Франции (В. П. Лазарев и Г. А. Епанчин), Швеции (A. M. Алексеев и все тот же А. А. Долгоруков) и Австро-Венгрии (В. Х. Рооп и А. П. Капнист).

Так, например, большая часть донесений генерал-майоров Н. С. Ермолова и К. И. Вогака была посвящена проблеме реорганизации вооруженных сил Британской империи, которая осуществлялась после англо-бурской войны 1899–1902 гг. Ход и промежуточные итоги этого процесса вызывали повышенную заинтересованность Петербурга, поскольку отнюдь не исключалось участие англичан в дальневосточной войне на стороне Японии, особенно в случае побед русского оружия.

Для иллюстрации приведем оценку Н. С. Ермоловым азиатского направления стратегических разработок британского Комитета имперской обороны относительно традиционного геополитического противника. Сопровождая дайджест фрагментов наиболее значимых рапортов атташе на высочайшее имя в ноябре 1904 г., начальник отделения военной статистики иностранных государств генерал-майор В. П. Целебровский подчеркивал:

«Переходя к планам Англии на случай вооруженного столкновения с Россией, наш военный агент говорит, что таковые радикально изменились с начала нынешнего года под влиянием взглядов т. н. Керзон – Китченеровской школы. Школа эта признает единственно выгодным для Англии наступательный образ действий в Средней Азии, так как подобный образ действий нанесет при успехе наиболее чувствительный удар России, подорвет ее престиж на этой окраине и может при этом повести к еще более осязаемым успехам вроде занятия Сеистана и даже Персии»[187].

Отсюда становилось понятным то пристальное внимание, которое обращалось Петербургом на изменение дислокации англо-индийской армии и экспедиционных сил в многочисленных колониальных владениях Соединенного королевства, особенно в непосредственной близости от театра военных действий (Вэйхайвэй, Гонконг, Сингапур, Малайзия)[188].

В рапортах военно-морского агента капитана 1-го ранга И. Ф. Бострема подробно анализировались маршруты движения британских эскадр, состояние крупнейших баз и угольных станций. Выбор тематики объяснялся разработкой Главным морским штабом масштабного плана действий вспомогательных крейсеров на океанских сообщениях Японии с Великобританией и США. Задача состояла в мониторинге движения торговых судов с военной контрабандой для противника[189]. Однако первые же попытки России организовать такое патрулирование в районах Средиземного и Красного морей, в районе Мадагаскара и у северо-западных берегов Африки летом 1904 г. столкнулись с протестами держав и жестким отпором Лондона, который даже направил к Суэцу боевую эскадру[190].

Любопытно, что последний выход русских вспомогательных крейсеров на патрулирование до завершения беспрецедентного плавания 2-й Тихоокеанской эскадры З. П. Рожественского состоялся в середине декабря 1904 г. Дело в том, что полковник В. Н. Шебеко еще 30 июня (13 июля) того же года направил в Главный штаб донесение о крупном артиллерийском заказе японского правительства у компании Круппа в Эссене.

«Один из служащих на заводах, – сообщал российский атташе, – готов войти со мною в сношении за приличное вознаграждение, причем он будет в состоянии сообщить мне сведения не только о заказанных материалах, сроках их изготовления и доставления в приморскую гавань, но, вероятно, и название парохода, на коем они будут отправлены по назначению и сроки отхода парохода»[191].

Продолжая отслеживать ситуацию, 24 ноября (7 декабря) того же года Шебеко рапортовал об отправке из Гамбурга на германском судне «Самбия» 326 полевых и 93 горных орудий, а также стальных плит для Японии[192]. Поэтому 2 (15) декабря 1904 г. крейсер «Урал» получил приказ выйти из порта Дакар на поиск транспорта. В течение нескольких суток он курсировал в Атлантике на подступах к Гибралтарскому проливу, но обнаружить «Самбию» не смог, так как германское судно прошло через Суэц. Позднее крейсер присоединился к кораблям эскадры З. П. Рожественского[193].

В своей оценке фарисейской позиции Берлина относительно Петербурга военный и военно-морской атташе стремились к объективному анализу намерений Вильгельма II. С одной стороны, кайзер продолжал заверять царя в «самых лучших чувствах и твердой поддержке», однако с другой – как было показано, крупнейшие немецкие компании получали высокие доходы при выполнении японских заказов, а рейхстаг обсуждал новый военный закон, согласно которому существенно возрастали темпы модернизации вооруженных сил, особенно кавалерии, по опыту Русско-японской кампании 1904 года[194].

Союзнический характер отношений между Россией и Францией способствовал тому, что Париж превратился в неофициальный центр деятельности российской военной разведки и контрразведки на европейском пространстве. Но если вторая сторона довольно подробно описана Д. Б. Павловым и С. А. Петровым[195], то первая незаслуженно оставалась в «тени».

Ярким эпизодом активности российских военных атташе стала вербовка французских офицеров в 1904 г., когда полковник Лазарев сообщил в Главный штаб о предложении бывшего морского агента Франции в Токио, капитана виконта де Лабри организовать агентурную сеть на театре военных действий с привлечением к сотрудничеству отставных военных, также французов, Дори и Бугуена. Любопытно, что начальная сумма, запрошенная Лазаревым для оплаты услуг этих лиц, составила значительную величину 20 тыс. франков (около 7500 руб. по тогдашнему курсу)[196]. Впрочем, сотрудничество спецслужб двух стран отнюдь не мешало фирме «Крезо» изготовлять горные орудия для Японии.

После провозглашения Парижем нейтралитета, и особенно вслед за подписанием договора 1904 г. о разграничении интересов Франции и Великобритании в колониальных владениях, задача Петербурга, по мнению военного и военно-морского атташе, заключалась в противодействии «демилитаризации» французских вооруженных сил (например, сокращения срока действительной службы до двух лет) и поддержании авторитета Российской империи среди граждан Третьей республики на фоне неудач русской армии и флота в Восточной Азии. Описывая настроения среди военной элиты Франции летом 1904 г., Лазарев докладывал на берега Невы:

«По мнению Мулена (французского атташе в Петербурге. – Е.С.), в России «все гнило», все требует переустройства и пересоздания; большинство лиц, стоящих во главе правительства и армии, являются ничтожествами. Генерал-адъютант Куропаткин, корпусные командиры действующей армии – все это ничтожества без прошлого, не внушающие никакого к себе доверия. Среди руководителей событиями на Дальнем Востоке господствует разлад, несогласие, взаимные нарекания-пререкания»[197].

Сбор и анализ информации российскими военными атташе в Скандинавских странах и Австро-Венгрии относительно дальневосточных событий был сфокусирован на отслеживании выполнения европейскими компаниями японских военных заказов. Например, 1 (14) декабря 1904 г. полковник A. M. Алексеев сообщал из Стокгольма, что для Японии на заводе известной фирмы «Бофор» спешно изготавливаются артиллерийские гильзы и стальные (броневые) плиты, а полковник В. Х. Рооп доносил из Вены о закупке японцами лошадей в Австралии[198].

Вполне очевидно, что, несмотря на значительные усилия и финансовые расходы российских военных агентов в европейских столицах, основное бремя стратегической разведки в 1904–1905 гг. несли офицеры Генерального штаба на Дальнем Востоке, а также чиновники дипломатического и финансового ведомств. О высокой степени заинтересованности, говоря современным языком, регионального командования вооруженными силами России в информации такого рода свидетельствует телеграмма начальника полевого штаба адмирала Алексеева генерал-лейтенанта Я. Г. Жилинского в Главный штаб, датированная 17 (30) марта 1904 г.:

«Согласно желанию наместника, прошу уведомить, не представляется ли возможным получать сведения непосредственно из Японии через шпионов или от французского посланника, а также французских военного и морского агентов, которые могли бы посылать нам эти сведения через Шанхай»[199].

Необходимые данные для своей работы военные атташе черпали из донесений собственных негласных информаторов – российских и иностранных подданных, а также в гораздо меньшей степени из газетных сообщений. Относительно последнего канала заметим, что первоначально систематическое получение периодических заданий, особенно на японском языке, было организовано из рук вон плохо. Как пишет К. К. Звонарев, «лишь изредка в руки русской разведки попадали отдельные разрозненные номера», которые к тому же могли прочесть только те офицеры, которые владели восточными языками[200].

Отчет о деятельности разведывательного отделения штаба Маньчжурской армии с начала войны до 26 октября (8 ноября) 1904 г. содержит необходимую информацию касательно лиц, которые руководили «дальней» разведкой в дальневосточном регионе.

Одним из них выступал полковник А. Д. Нечволодов, который в конце апреля 1904 г. командировал в Японию, Корею и на о-в Формозу (Тайвань) под видом торговцев соответственно француза Ж. Шаффанжона, швейцарца О. Барбье и немца О. Мейера. Система передачи разведданных была следующей: агенты должны были телеграфировать их доверенным лицам в Европу, которые обязывались передавать телеграммы по условным адресам в Петербург, а уже оттуда депеши немедленно переправлялись в штаб Маньчжурской армии[201]. Любопытно отметить, что донесения информаторов А. Д. Нечволодова составлялись ими с использованием «условных торговых фраз» или шифров, разработанных персонально для каждого агента. Русское командование поставило перед Нечволодовым задачу определить через информаторов «состав и силу осадного корпуса, высаживающегося поблизости Порт-Артура», «выяснить точно, какие части наступают из Кореи, кроме войск 1-й армии», и «следить за формированием 4-й армии».

Услуги негласных агентов оплачивались довольно щедро. Согласно рапорту А. Д. Нечволодова от 28 апреля (11 мая) 1904 г., смета расходов по их содержанию предусматривала, что:

«а) Оскар Барбье получает в месяц… 1300 рублей, на покупку товаров – 1000 рублей, за каждое важное сведение, доставленное своевременно: 500 рублей – за первое, 1000 рублей – за второе, 1500 рублей – за третье и т. д. По 500 руб. надбавки за каждое последующее важное сведение.

По окончании войны ему выдается 2000 рублей.

б) Жан Шаффанжон – по 1000 рублей в месяц, 500 рублей на покупку товаров и по 500 рублей за каждое своевременно сообщенное важное сведение.

По окончании войны – 2000 рублей.

в) Отто Мейер по 1300 рублей в месяц, 1000 рублей на покупку товаров, по 500 рублей за каждое важное сведение и 3000 рублей по окончании войны.

Всем агентам возвращаются телеграфные расходы и им выдается при отправлении сведений по телеграфу аванс в 500 рублей каждому.

Агенты получают при отправлении жалованье за пять месяцев вперед, а дальнейшее содержание высылается им ежемесячными переводами через иностранные банки»[202].

Однако, как показали дальнейшие события, даже выплата таких значительных сумм не гарантировала эффективность работы агентуры полковника Нечволодова, поскольку поступавшая от нее информация была нерегулярной, носила фрагментарный характер и утрачивала оперативную ценность в процессе движения к заинтересованному потребителю – командованию Маньчжурской армии и Тихоокеанского флота. Попытка перенацелить Ж. Шаффанжона и О. Барбье на сбор сведений о японских морских силах по мере приближения эскадры Рожественского к Японским островам в апреле 1905 г. (первый был отправлен в Батавию, а второй – в Амой (Макао), видимо, также не увенчалась успехом. Вскоре от услуг Шаффанжона пришлось полностью отказаться[203].

Серьезную помощь русской разведке продолжали оказывать военный атташе в Тяньцзине полковник Ф. Е. Огородников и его коллега в Шанхае генерал-майор К. Н. Десино. Используя собственных осведомителей в лице иностранных журналистов и коммерсантов[204], они отслеживали процесс реформирования вооруженных сил Цинской империи, попытки японцев разыграть «китайскую карту» против России и изменение отношения к ней Цинов. Так, 4 (17) июля 1904 г. уже после начала блокады Порт-Артура Десино телеграфировал наместнику:

«Среди китайцев начинает распространяться слух, что если японцы возьмут Порт-Артур, то Китай соединится с ними для действий против русских и, кроме того, начнется повсюду движение вообще против иностранцев»[205].

Вероятно, основываясь на этой информации, 3 (16) августа 1904 г. из столицы в штаб адмирала Е. И. Алексеева пришла шифрованная телеграмма тревожного характера:

«По негласным сведениям, Китай открыто присоединится к Японии, как только Куроки (командующий 1-й японской армией. – Е.С.) возьмет Мукден»[206].

Высадка японских дивизий в Корее весной 1904 г. обусловила значимость сбора информации и об этой стране. Поэтому К. Н. Десино рапортовал командованию об отправке им под видом либо коммерсантов, либо журналистов трех секретных агентов – М. Липпенова, Л. Кроуэля и Г. Кай-Глэра – по маршрутам соответственно Тяньцзинь – Синминтин, Гензан – Тунхуасянь и Гензан – Владивосток для наблюдения за действиями противника. К сожалению, имеющиеся документы не позволили нам установить национальность этих людей[207].

Большое значение имели также превентивные меры военных атташе по недопущению возможных террористических актов японской разведки, хотя здесь мы вторгаемся в сферу контрразведывательной деятельности. Все же позволим себе привести одну из шифровок генерал-майора В. П. Целебровского в полевой штаб адмирала Алексеева от 22 мая (4 июня) 1904 г.:

«Огородников доносит из надежных источников, что… японцы подготовляют яды для покушений на жизнь генерала Куропаткина и чинов штаба; имеется в виду также отравить воду в Ляояне, и вообще нужна крайняя осторожность с водой…»[208]

Заметным направлением деятельности военных агентов в Китае являлось издание газеты «China Review» с 10 (23) сентября 1904 г. Ее куратором был назначен все тот же полковник Огородников, которому приходилось ежемесячно тратить на организацию этого процесса около 2500 мексиканских долларов из казенных средств:

«Цель, преследуемая изданием «China Review», – отмечалось в итоговом отчете разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, – заключалась в том, чтобы на основании получаемых сведений от штаба главнокомандующего, нашего посольства в Пекине, консулов и проч., передавать события войны в правдивом виде, так как англо-японская пресса на Дальнем Востоке была всегда склонна изображать наши неудачи в преувеличенных размерах и в самых мрачных для нас красках, при этом с большим уклонением от истины»[209].

В дальнейшем стратегическая разведка «регионального влияния» была дополнена публикацией в Мукдене еще одного печатного органа, но на китайском языке – газеты «Шэнцзиньбао». Речь о ней пойдет в следующей главе книги, поскольку процесс подготовки к ее изданию получил развитие на протяжении второго периода войны.

Как уже отмечалось, значительное содействие военной разведке оказывали дипломаты и служащие финансовых структур. Пожалуй, можно без преувеличения сказать, что решающую роль в развертывании агентурной сети на территории Кореи сыграл бывший посланник в Стране утренней свежести действительный статский советник А. И. Павлов, который использовал связи при сеульском дворе, возникшие задолго до войны. Поэтому сеть его информаторов включала преимущественно корейцев и китайцев, хотя поддерживались контакты и с европейцами.

«Специально для разведки в Корее, – писали составители отчета разведывательного отделения штаба А. Н. Куропаткина, – в середине апреля 1904 г. действительным статским советником Павловым было предложено состоявшему при нашей миссии в Сеуле русскому подданному, корейцу М. И. Киму «установить непрерывные секретные сношения с местными корейскими властями и с тайными корейскими агентами, которые, согласно заранее сделанному в Сеуле условию, имеют быть посылаемы (так в документе. – Е.С.) к маньчжурской границе, как от корейского императора, так и от некоторых расположенных к нам влиятельных корейских сановников»[210].

В инструкции, подписанной В. В. Сахаровым и В. И. Харкевичем, для начальника Восточного отряда генерала Засулича, который должен был обеспечивать связь с агентом, далее говорилось:

«Переводчик Ким будет снабжен от г-на Павлова подробными указаниями относительно тех сведений, которые наиболее существенные для нас с точки зрения военных действий, а также частным секретным ключом для телеграфных сношений с дипломатической канцелярией наместника и с находящимся при штабе армии чиновником дипломатической части.

Вместе с тем переводчику Киму будет вменено в обязанность все достоверные сведения, которые будут им получаться относительно японцев в районе, соседнем с расположением наших войск, и которые могли бы иметь срочный характер, безотлагательно сообщать ближайшим от него нашим военным начальникам или лично, или через нарочных посыльных»[211].

К сожалению, тщательно разработанный план впоследствии подвергся коррекции, вызванной отходом русских войск вглубь Маньчжурии после поражения в бою под Тюренченом 18 апреля (1 мая) 1904 г. Поэтому Н. И. Ким, хотя и с тем же заданием, направился не в Корею, а в Приамурский военный округ.

Документы свидетельствуют, что одним из лучших секретных агентов Павлова в самой Японии являлся французский журналист Бале, который кроме всего прочего использовался командованием для заполнения информационного вакуума о Стране восходящего солнца среди штабных чинов:

«Как отлично владеющий японским языком и будучи выдающимся знатоком японской армии, а также народного быта, истории и литературы Японии, – подчеркивали составители итогового отчета разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, – г-н Бале принес нам большую пользу своими сообщениями о японской армии, переводами статей из японских газет военного содержания и чтением ряда лекций о Японии в штабе главнокомандующего и в штабах 1, 2 и 3-й армий. Лекции эти были напечатаны для распространения между офицерами, весьма поверхностно знакомыми с нашим противником»[212].

Ранее уже говорилось о роли российских консулов в сборе информации и вербовке агентуры, которое принадлежало российским консулам на территории Цинской империи. По свидетельству источников, они «тоже доставляли сведения о противнике, хотя и случайного характера, но нередко весьма интересные и ценные»[213].

В этой связи заслуживает внимание одна из секретных телеграмм Павлова из Телина, полученная В. И. Харкевичем 26 августа (8 сентября) 1904 г. Отправитель телеграммы упоминал о посещении генерального консульства России в Шанхае «приличным на вид немцем, который сообщил консулу Клейменову, что только что прибыл из Японии, что будто бы он состоит тайным агентом наших военных властей, что находится в секретных сношениях с генералом Куропаткиным, адмиралом Скрыдловым (начальником владивостокской эскадры. – Е.С.) и нашим военным агентом в Берлине полковником Шебеко; что он бывший германский морской офицер, что действительной своей фамилии назвать не может, но что условная фамилия его Беккер». Из дальнейшей беседы с посетителем выяснилось, что им направлены Куропаткину четыре связника с подробными донесениями о положении дел на Японских островах, в частности, о призыве в действующую армию 9 тыс. чел. резервов[214].

Нам неизвестно, чем закончилась описанная история, однако в архивном деле отложилась ответная телеграмма Харкевича Павлову о том, что германский подданный по фамилии Беккер русской военной разведке неизвестен[215].

Ценные услуги военной разведке продолжал добровольно оказывать член правления Русско-Китайского банка статский советник Л. Ф. Давыдов, работавший до войны в Японии[216]. Свое служебное положение он использовал не только для сбора данных стратегического характера, но и выполнения различных конфиденциальных поручений. Главным информатором Давыдова являлся секретарь японского военного агента в Чифу, с которым был связан помощник статского советника, служащий того же банка Фридберг. По мнению офицеров разведывательного отделения, поступавшие сведения «отличались всегда большою достоверностью и интересом»[217].

Любопытно отметить еще одно направление тайной деятельности Давыдова, совсем не соответствовавшее статусу респектабельного банкира, а именно, организацию диверсий в тылу неприятеля посредством уничтожения его складов, взрывов мостов и порчи железных дорог. В итоговом отчете разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, к примеру, упоминается поджог японских лабазов в местечке Шахэцзы 1 (14) октября 1904 г.[218]

Отдельного анализа заслуживают специальные мероприятия по сбору сведений о противнике из печати, хотя они, по мнению генштабистов, скорее относились не к «дальней», а к «ближней», то есть тактической разведке. В то же время специфика издания газет и журналов, отражавшая временной лаг между событием и его интерпретацией, не позволяет, на наш взгляд, согласиться с подобной трактовкой. Поэтому логичнее классифицировать данное направление служебной деятельности как сферу стратегической разведки.

Исчерпывающая характеристика положения дел в ней дана составителями итогового отчета Управления генерал-квартирмейстера при главнокомандующем со ссылкой на редакционную статью газеты «The Japan Times»:

«С первых же дней войны японская печать получила беспрекословное приказание правительства (выделено в документе. – Е.С.): хранить в тайне все, что касается организации, мобилизации и передвижения морских и сухопутных сил их родины.

Правительство предостерегало прессу от разглашения военных тайн, подчеркивая, насколько печать может вредить военным операциям, ссылаясь на примеры последней японо-китайской войны. Оно взывало к патриотизму печати не оглашать никаких сведений, которые, как бы они ни были интересны для публики (выделено в документе. – Е.С.), могли даже одними намеками принести пользу противнику, давая ему указания о намерениях или предполагаемых движениях японцев.

Насколько честно японская печать отозвалась на призыв правительства, красноречиво доказано той непроницаемой тайной, которой были окутаны все движения кораблей адмирала Того и армии маршала Оямы»[219].

По признанию самих российских генштабистов, сведения стратегической важности об организации и численности вооруженных сил Японии попадали на страницы печати крайне редко, что опять-таки разительно контрастировало с ситуацией в России:

«…В то время как наши газеты, не исключая и официальных, – утверждалось в том же отчете, – с поразительной откровенностью сообщали сведения от себя и перепечатывали официальные распоряжения о составе и численности, усилении, группировке армий, мобилизациях в России, провозоспособности железной дороги и т. п. (яркими примером может служить публикация в «Новом времени» срока прибытия на фронт русской 53-й пехотной дивизии с указанием отряда, в который она была включена, и места дислокации. – Е.С.), японская печать хранила обо всем, касавшемся войны, глубокое молчание, военная цензура, единая для всей Японии, не пропускала даже зачастую имен начальников, не говоря уже о номерах частей и названиях пунктов. Японский Главный штаб сознавал, что недостаточно организовать разведку, но еще необходимо затруднить противнику таковую»[220].

В дополнение к указанным мерам у японцев на протяжении всей кампании было запрещено посылать телеграммы личного характера через полевые телеграфные учреждения армии[221]. Кроме того, закрытость прессы Страны восходящего солнца осложнялась незнанием восточных языков подавляющим большинством офицеров Генерального штаба, составивших штат разведывательного отделения, особенно в первые месяцы войны.

И все же отдельные, разрозненные данные о японской тактике, духе военнослужащих, армейском быте можно было почерпнуть даже из осторожной на высказывания прессы сынов Ямато, но больше из корреспонденции западных журналистов. Для этой цели офицеры как разведывательного, так и цензурного отделений штаба А. Н. Куропаткина занимались составлением информационных досье на основе газетных вырезок.

Ситуация изменилась к лучшему только после привлечения к подготовке дайджестов прессы переводчиков из числа гражданских лиц: студентов Восточного института и иностранных подданных.

Новой попыткой объединить усилия штабов и ведомств по координации «дальней» разведки стала передача этого направления генерал-майору В. А. Косаговскому, который, напомним, служил ранее на Кавказе и в Персии. Он занял должность начальника Ляохэйского отряда и одноименного укрепрайона, а затем – командира 12-й Сибирской казачьей дивизии. Тем самым Косаговский подчинялся напрямую А. Н. Куропаткину[222].

Однако деятельность генерал-майора скорее объединяла компоненты стратегического и тактического уровней разведки. Знакомство с его дневником позволяет составить общую картину столкновения ведомственных интересов и личных амбиций руководителей различного ранга, волей обстоятельств оказавшихся на командных должностях без какого-либо опыта военно-разведывательной деятельности, да еще в условиях энергичных, наступательных действий противника. Так, 17 (30) марта 1904 г. Косаговский сделал красноречивую запись следующего содержания:

«Из разговора с Сахаровым и Харкевичем выяснилось, что мы почти ничего не знаем и что нам предстоит еще организовать обширную сеть разведок всякого рода, пока же мы совершенно слепы»[223].

Как видно, начальники автора дневника имели в виду не стратегическую («дальнюю»), а скорее тактическую («фланговую») разведку.

Продолжавшееся комплектование полевых штабов распыляло силы и средства разведывательных отделений. Тем не менее, командование не стремилось ускорить этот процесс.

«Генерал Сахаров производит хорошее впечатление, – отмечал Косаговский 24 марта (6 апреля) 1904 г., – но, во-первых, он и сам новый человек, а, во-вторых, у него нет опытных и талантливых помощников… И над всем этим тяготеет ужасная свинцовая гиря – царский наместник…»[224]

В конце июня 1904 г. Косаговский получил в свое распоряжение 50 тыс. руб. аванса и несколько квалифицированных офицеров Генерального штаба, которые прослужили на Дальнем Востоке по несколько лет. К их числу относились уже известный нам полковник А. Д. Нечволодов, подполковники Потапов и Панов, капитан Одинцов, а также состоявшие при разведывательном отделении штаба Куропаткина капитан 12-го Восточно-Сибирского полка Нечволодов (очевидно, однофамилец или родственник полковника) и переводчик европейских языков, упоминавшийся выше швейцарец О. Барбье[225]. Это позволило расширить агентурную сеть, привлекая к сотрудничеству все новых европейцев.

Одним из примеров такого рода стала вербовка русской военной разведкой британца Коллинза, бывшего придворного жокея самого микадо, впоследствии сотрудника «Восточно-Азиатского пароходного общества» и корреспондента одной из шанхайских газет. Начало военных действий поставило его вместе с семьей в довольно затруднительное материальное положение, поскольку проживание в Порт-Артуре не сулило хорошо оплачиваемой работы. Тогда Коллинз сам предложил русским свои услуги, попав в поле зрения В. А. Косаговского. Решающую роль сыграло знание этим «инициативником» японского и китайского языков, а также наличие старых связей при дворе Муцухито. Ежемесячная оплата услуг британского подданного по его желанию составила сумму 300 долларов США, а связь должна была поддерживаться шифром по телеграфу через Китай.

Однако деятельность информатора в Стране восходящего солнца продолжалась всего три месяца. Его арестовала японская контрразведка, а военный трибунал приговорил к 11 годам каторги. Правда, уже в 1906 г. Коллинз вышел на свободу по амнистии[226].

К сожалению, судя по дневниковым записям Косаговского, его служебные отношения с генерал-квартирмейстером В. И. Харкевичем оставляли желать лучшего[227]. Постоянные столкновения генералов на почве личной неприязни, с одной стороны, и сдержанное отношение к своему начальнику подчиненных Косаговскому офицеров – с другой, снижали эффективность тактической разведки театра военных действий. На практике возникало смешение функций его группы и разведывательного отделения штаба командующего Маньчжурской армией, где процесс сбора и анализа секретной информации курировался довольно опытными офицерами – старшими адъютантами подполковниками К. М. Слесаревым, затем С. Н. Люповым и, наконец, К. П. Линдой, причем последний из них еще в 1900 г. опубликовал подробное военно-статистическое описание Маньчжурии[228].

Видимо, не случайно в отчете разведывательного отделения за первый период войны опущены результаты деятельности Косаговского со ссылкой на прямое подчинение генерал-майора командующему и ограниченное количество его донесений в адрес этого органа[229].

Фактически с начала боевых действий ведущую роль в организации тактической разведки стали играть лазутчики, набранные из местных жителей. Однако, как утверждали составители отчета разведывательного отделения Маньчжурской армии, работа с ними шла неуспешно по причинам отсутствия заранее подготовленного контингента «сведущих агентов», слабой заинтересованности бедных крестьян в сотрудничестве с русскими и опасений жестокой расправы со стороны японской контрразведки[230].

Думается, что свою роль в неэффективном использовании местного населения сыграл и низкий культурно-образовательный уровень большинства лазутчиков, которые, как правило, являлись сугубо гражданскими лицами, ничего не смыслившими в тактике войн начала XX века.

И все же деятельность такого рода была санкционирована временно исполнявшим обязанности командующего Маньчжурской армией генералом Н. П. Линевичем еще 10 (23) февраля 1904 г.[231] Примечательно, что уже через месяц – 8 (21) марта им же была утверждена «Ведомость расходов на тайную разведку», предполагавшая оплату услуг лазутчиков в сумме от 10 до 200 руб. за одно донесение. Дифференциация размера вознаграждения зависела от важности и срочности доставленной информации[232].

По свидетельству источников, с первых недель кампании этот вид добывания сведений координировался капитаном 7-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Кузьминым, направленным в Восточный отряд, а также начальником 9-й стрелковой дивизии в составе так называемого Южного авангарда генерал-майором Кондратовичем, «имевшим знакомства между китайцами и местными миссионерами»[233].

В инструкции, данной последнему временно исполнявшим должность начальника штаба Маньчжурской армии генерал-майором И. В. Холщевниковым, требовалось «установить особую разведку при посредстве тайных агентов, живущих в сфере расположения противника и оттуда посылающих нам донесения». Сумма ассигнований на эти цели в течение четырех месяцев составила почти 10 тыс. руб.[234] Однако стоит отметить, что уже первоначальный опыт Кондратовича по созданию агентуры привел его к заключению о необходимости значительно увеличить оплату сведений, доставленных лазутчиками[235].

В конце июня, как уже говорилось ранее, руководство подготовкой лазутчиков в масштабе всей армии было перепоручено В. А. Косаговскому. Поэтому уместно привести рапорт на его имя, составленный подполковником Пановым по этому вопросу 31 июля (12 августа) 1904 г. Сообщая о трудностях привлечения местного китайского (ханьского), маньчжурского и корейского населения к сотрудничеству с русскими разведывательными органами, Панов, в частности, писал:

«Жители, ссылаясь на опасность, на жестокие наказания, налагаемые японцами за шпионство, совершенно отказывались поддерживать в этом отношении с войском связь и даже заверяют, насколько справедливо – неизвестно, что вслед за уходом русских войск, все те китайцы, которые имели какие-либо сношения с русскими, должны покидать оставленные нами селения, иначе им грозит чуть ли не смерть от японцев, которые частью подкупом, частью угрозами узнают через других китайцев об их сношениях с русскими и всех подозревают в шпионстве»[236].

Как одна из необходимых, хотя и жестоких побудительных мер в отношении жителей Маньчжурии, по мнению Панова, могло быть взятие заложников из числа ближайших родственников потенциального лазутчика, учитывая опыт японской разведки, на который ссылался составитель рапорта.

Свидетельством распространенности такой практики среди командиров различного уровня выступает один из приказов начальника 4-й Донской казачьей дивизии генерал-майора Телешева от 10 (23) октября 1904 г.:

«Для пополнения своих разведок японцы имеют в распоряжении подготовленных еще до войны шпионов из числа местных жителей – китайцев; эти шпионы выучены японцами и умеют подавать им сигналы, давая знать о малейших передвижениях наших отрядов; сигналы подаются при помощи флагов, зеркал, а ночью цветными фонарями. Следует с большим подозрением относиться ко всем китайцам, как предлагающим свои услуги в качестве переводчиков и проводников, так и в особенности к местным жителям…

Чтобы избавиться от шпионов из местных жителей, необходимо перед тем, как занимать деревни, выгонять оттуда всех без исключения китайцев, или же можно взять заложниками старшин или же более влиятельных из местных жителей. Разъездам следует менять, возможно, чаще места своих стоянок и не оставаться долгое время в одном и том же пункте. Зачастую опрошенные разъездами местные жители показывают, что в деревне нет японцев. Следует крайне осмотрительно относиться к таким показаниям и, решаясь входить в деревню, необходимо брать с собой и китайца, давшего показания.

Кроме шпионов, японцы имеют отличных разведчиков в своей армии. Эти разведчики выдвигаются вперед и занимают возвышенные места, пользуясь для этого даже и деревьями, трубами и крышами домов. Двигаясь вперед, нашим разведчикам надо с большим вниманием осматривать все такие предметы, на которых можно предполагать присутствие японских разведчиков. Такие разведчики снабжены карманными телефонами (?) и могут быстро передавать свои наблюдения японским войскам, – избавиться от них можно только меткой пулей из винтовки»[237].

Мы позволили себе привести столь пространный фрагмент источника, потому что он хорошо иллюстрирует взаимосвязь организации тактической разведки штабом главнокомандующего и непосредственным выполнением задач войсками. Вызывает лишь недоумение указание на «карманные телефоны», которыми были-де снабжены лазутчики противника, поскольку в других документах никаких сведений о них нам обнаружить не удалось.

К аналогичным выводам пришел и капитан Нечволодов, который, напомним, летом 1904 г. действовал под началом генерал-майора Косаговского. Будучи направлен с миссией организации сети негласных осведомителей в крупный транспортный узел Инкоу еще до отступления Маньчжурской армии, Нечволодов сообщал 5 (18) июля о том, что, заручившись поддержкой градоначальника г-на Гроссе, сумел установить контакт с одним из местных предпринимателей, неким Пассеком, немцем по национальности. Последний согласился через своего компаньона, крупного китайского купца, на протяжении шести ближайших месяцев вербовать лазутчиков для сбора информации о японцах за вознаграждение в 15 тыс. руб.[238] Однако изложенный план Нечволодова был отклонен генерал-квартирмейстером В. И. Харкевичем, вероятно, не без старания В. А. Косаговского[239].

Совершенствование агентурной разведки силами лазутчиков-китайцев в полосе Маньчжурской армии с середины 1904 г. проходило под контролем штабс-капитанов 18-го Восточно-Сибирского стрелкового полка С. В. Афанасьева и 20-го Восточно-Сибирского полка Россова, причем первый взял на себя центр и левый фланг противника, а второй – правый. Существенную помощь при вербовке новых агентов Афанасьев получал от преподавателя Восточного института, китайца по фамилии Ци, который стремился привлечь к сотрудничеству бывших офицеров вооруженных сил Поднебесной империи. Как правило, Афанасьев или Россов выезжали на передовые позиции вместе с лазутчиками, обеспечивая их переход через линию фронта в тыл противника[240].

С разделением одной армии на три ведение тактической разведки через лазутчиков было передано в соответствующие армейские штабы, а общая координация перешла в руки штабс-капитана 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка В. В. Блонского, владевшего китайским языком[241].

Несогласованность действий разведывательных органов в Маньчжурии приводила к дублированию и параллелизму осуществления тактических агентурных мероприятий. Источники свидетельствуют, что в рассматриваемый период весны – осени 1904 г. вербовку и отправку лазутчиков-китайцев также проводили начальник Управления транспортов тыла генерал-майор Н. А. Ухач-Огорович, комиссар Мукденской провинции полковник М. Ф. Квецинский, его помощник штабс-капитан Пеневский и штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи.

Будучи опытным генштабистом, хорошо знавшим региональную специфику, да к тому же владевшим китайским языком, первый из перечисленных лиц пользовался неограниченным доверием, а значит, и кредитом командующего Маньчжурской армией. Для организации вербовки секретной агентуры Ухач-Огорович составил круг помощников, выступавших, мягко говоря, не в ладах с законом. Наиболее деятельными среди них являлись бывший биржевой спекулянт Яков Персиц и проведший на каторге несколько лет налетчик Мераб Иоселиани. Надежным прикрытием для осуществления агентурных разработок выступали командировки сотрудников Ухач-Огоровича по Маньчжурии с целью закупок лошадей, скота и продовольствия у местного населения для нужд войск.

Забегая вперед, отметим, что уже после окончания маньчжурской кампании выявились неприглядные факты деятельности начальника Управления транспортов. В частности, было документально доказано присвоение им казенных средств на сумму нескольких миллионов рублей. Ухач-Огоровича арестовали и судили военным трибуналом, который приговорил его в сентябре 1912 г. к лишению дворянства, звания и состояния с заключением на четыре года в тюрьму. Таким образом, он был объявлен чуть ли не единственным виновником поражения России в войне.

Подготовительная работа полковника М. Ф. Квецинского в 1901–1903 гг. позволила ему с открытием боевых действий направлять значительное количество ходоков в районы дислокации противника. Кроме того, с этой же целью использовались христианские, особенно католические, миссионеры[242]. Однако сами лазутчики не были подготовлены к выполнению специальных заданий, и поэтому сведения, поступавшие Квецинскому и его помощнику, носили отрывочный характер, хотя с сентября 1904 г. комиссару было разрешено вести агентурную разведку по всему фронту[243].

Несколько более эффективными были усилия штабс-капитана Пеневского, сумевшего установить контакт с градоначальником (тифангуаном) Ляояна, который через свою агентуру сообщал русскому офицеру сведения о численности и расположении соединений и частей армии Куроки[244]. Вполне понятно, что с оставлением Маньчжурской армией этого города в конце августа 1904 г. ценный источник информации оказался потерянным.

Одновременно, как отмечалось выше, велась разведка через китайцев, служивших в пограничной страже, поскольку они еще до войны имели осведомителей среди местного населения. Судя по источникам, военные комиссары провинций, прежде всего полковник Богданов, отвечавший за самую северную область Маньчжурии – провинцию Хэйлунцзян, пытались координировать свои усилия в этом направлении с пограничниками. В пользу сделанного вывода говорит отчет штаба Заамурского округа за сентябрь 1904 г. Разведданные, добытые чинами корпуса через китайскую агентуру, сгруппированы в нем по следующим разделам:

«1. Настроения жителей.

2. Сведения о хунхузах и стычках с ними.

3. О Монголии.

4. О японцах.

5. Китайские войска.

6. Диверсии на железной дороге и телеграфных линиях.

7. Сообщения российских военных комиссаров»[245].

Однако наибольшую пользу специальные мероприятия пограничников принесли в сфере не тактической, а оперативной разведки, проводившейся силами конных отрядов на территории Монголии и Китая.

К освещению этой стороны борьбы российских военно-разведывательных служб против Японии мы и перейдем в следующем параграфе.