С начала войны организация войсковой, или оперативной, разведки силами кавалерийских отрядов, охотничьих команд и отдельных волонтеров встретила многочисленные трудности объективного и субъективного свойства.
К первым следует отнести отсутствие опыта выслеживания противника на сильно пересеченной местности в условиях непривычного для россиян природно-климатического ландшафта Дальнего Востока. Чередование высоких сопок с глубокими, часто довольно узкими и темными ущельями лишало спокойствия и уверенности в собственных силах не только призванных из запаса крестьян, но и кадровых офицеров. Ведь все они, за редким исключением, были жителями равнин и плоскогорий. К тому же с мая по октябрь разведку местности затрудняли посевы суходольного маньчжурского проса – гаоляна – высотой до двух метров.
Второй комплекс проблем был связан с недоверчивым и даже враждебным отношением местного населения к русским военнослужащим, что объяснялось воспоминаниями о карательных действиях царских войск при подавлении восстания ихэтуаней (1900–1901 гг.) и упоминавшимися выше опасениями преследований со стороны японцев[246]. Кроме того, свою роль играли языковой барьер и находившая отклик у китайцев пропаганда неприятелем идеи «единства народов желтой расы перед лицом северных варваров».
Показательно, что в одной из своих дневниковых записей В. А. Косаговский счел необходимым отметить:
«Китай заявляет о своем нейтралитете, но в то же время и средствами, и людьми, и душой – на стороне японцев против ненавистных им русских. Китайцы не любят и японцев, но этот вопрос еще впереди, лишь бы предварительно вырвать из русских рук Маньчжурию»[247].
Серьезные опасения русского командования по поводу соблюдения нейтралитета как Пекином, так и полуавтономными правителями окраин Поднебесной, например, монгольскими и синьцзянскими феодалами, побуждали штабы Е. И. Алексеева и А. Н. Куропаткина обратить внимание на войсковую разведку правого и левого флангов Маньчжурской армии, особенно первого. Стоит отметить, что одно время ими даже всерьез рассматривался вопрос о назначении русских офицеров состоять представителями командования при крупных соединениях цинских войск[248]. Дело в том, что в разведывательные отделения поступали сведения о передислокации наиболее боеспособных китайских частей генералов Юань Шикая и Ма Саюаня поближе к театру военных действий[249].
С целью проверки этой информации военная разведка предприняла серию мероприятий в сотрудничестве с российскими атташе, консулами, пограничниками и даже гражданскими лицами, поскольку по примерному подсчету одного из офицеров Генерального штаба в полосе отчуждения КВЖД и торговых городах Маньчжурии к началу войны проживало до 40 тыс. подданных Николая II[250].
Эти мероприятия представляли собой сочетание агентурной и кавалерийской разведки, для чего было сформировано несколько специальных отрядов под началом подполковника пограничной стражи Пеневского, поручика Коншина, бывшего слушателя Восточного института штабс-капитана Колонтаевского и других. В марте 1904 г. Куропаткин санкционировал объединение усилий разведки правого фланга, переименовав группу подразделений Пеневского в Ляохэйский отряд, который, как уже отмечалось выше, возглавил генерал-майор В. А. Косаговский. В задачи образованной группировки входила также борьба против китайских бандитов – хунхузов и предотвращение диверсий противника на коммуникациях[251].
Кроме того, для уточнения численности войск генералов Юань Шикая и Ма Саюаня в расположение их войск были командированы уже знакомый нам штабс-капитан Россов под видом датского корреспондента, а также есаул Уральского казачьего войска Д. И. Ливкин под именем торговца чаем Попова.
Наиболее успешной оказалась миссия последнего. Дело в том, что Ливкин получил блестящее специальное образование, окончив не только военное училище, но и трехгодичные курсы восточных языков для офицеров при Азиатском департаменте МИД России. Он достаточно свободно владел арабским, турецким, персидским, татарским, киргизским, английским и французским языками, разбирался в специфике ислама и тонкостях мусульманского права. До войны Ливкину уже приходилось выполнять разведывательные миссии в Индии и Афганистане, поэтому лучшего эмиссара для установления контактов с китайским генералом Ма Саюанем, мусульманином по вероисповеданию, трудно было найти.
Возглавив купеческий караван, Ливкин по прошествии нескольких дней оказался в Ставке генерала. Первоначально холодный, подозрительный прием со стороны окружения Ма Саюаня вскоре сменился благожелательным отношением, вызванным щедрыми подарками и умением есаула расположить к себе хозяев. Вероятно также, трансформация восприятия генералом Ливкина и его спутников объяснялась большей толерантностью китайских мусульман (например, дунган) к русским, в армии которых служило немало офицеров и нижних чинов, исповедавших ислам[252].
В беседах с русским эмиссаром китайский военачальник сообщил, что не получал приказа о каких-либо совместных с японцами действиях на фланге и в тылу Маньчжурской армии. Добытые сведения успокоили командование, позволив отказаться от переброски части войск на границу Внутренней Монголии.
К сожалению, дальнейшая судьба этого незаурядного разведчика сложилась драматически. Будучи тяжело ранен под Мукденом в феврале 1905 г., он уволился со службы в чине полковника и умер в нищете незадолго до начала Первой мировой войны[253].
В качестве примера содействия военной разведке со стороны гражданских лиц следует упомянуть о поручении коммерческому заготовителю скота для Маньчжурской армии А. Г. Громову собирать сведения о противнике и местности. С июня 1904 г. за ним и его агентурой был закреплен для наблюдения участок Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД) севернее 42-й параллели, на которой расположен г. Телин (современный Иньчжоу)[254].
Как видно из отчета разведывательного отделения штаба Куропаткина, «г-н Громов являлся для названной цели весьма подходящим лицом как человек, знакомый еще в мирное время с Монголией и имевший сношения с монгольскими князьями»[255].
В том же документе далее говорилось, что Громов снабжал своих агентов, командируемых в Монголию и Маньчжурию для покупки скота, особыми инструкциями по сбору сведений о противнике, а один из его сотрудников, некий фон Грунер, передавал секретную информацию о дислокации японских войск непосредственно генерал-квартирмейстеру В. И. Харкевичу[256].
Очевидно, деятельность Громова в целом оказалась полезной для русской военной разведки. Поэтому недоумение советского эксперта К. К. Звонарева относительно мотивов, которыми руководствовалось командование, давая торговому подрядчику поручения столь деликатного свойства, представляется ошибочным. И уж совсем нелепо выглядит утверждение кадрового сотрудника ОГПУ-НКВД о том, что Громов вместе с начальником транспортов Маньчжурской армии генерал-майором Н. А. Ухач-Огоровичем одно время «как бы заменяли собой разведывательное отделение Управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего»![257]
Документы упоминают и о других гражданских лицах, которые добровольно сотрудничали с военной разведкой. Так, в фондах РГВИА отложилась целая серия донесений мещанина г. Канска Томской губернии С. А. Мягкова обо всем виденном и слышанном за время пребывания в Северном Китае с 23 февраля (7 марта) по 18 (31) мая 1904 г.[258]
На левом, примыкавшем к Корее фланге русских войск, наблюдение за перемещениями противника осуществляли специальные отряды полковника Генерального штаба Мадритова и упоминавшегося ранее генерал-майора артиллерии П. И. Мищенко. Впрочем, само их формирование, как признавали впоследствии генштабисты, вызывалось скорее «модой» на проведение кавалерийских рейдов по примеру тактики участников Гражданской войны в США 1861–1865 гг. и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., чем практической потребностью[259].
Первый из них хорошо знал регион с 1900 г., будучи в течение двух лет главноуправляющим «Русского лесо-горнопромышленного торгового общества» на р. Ялу. Пользуясь особым расположением Е. И. Алексеева, Мадритов не только проводил разведку силами своей конной группы численностью около 500 чел., действуя партизанскими методами в отрыве от основных сил, но и посылал в тыл японцам лазутчиков из числа маньчжур, корейцев или китайцев (ханьцев). Основанием для рейдов его отряда по корейской территории стало решение совещания в Мукдене, которое состоялось под председательством наместника 19 февраля (2 марта) 1904 г., то есть еще до приезда А. Н. Куропаткина на фронт, о проведении диверсий на японских коммуникациях[260].
Оценка результатов, достигнутых отрядом Мадритова, содержится в широко известных воспоминаниях А. А. Игнатьева:
«Куропаткин в зависимости от положения на Дальнем Востоке, то требовал увольнения полковника Мадритова из Генерального штаба (видимо, сказывалось недовольство командующего протекцией со стороны Е. И. Алексеева. – Е.С.), то хотел использовать знания и большой опыт этого энергичного офицера как полезного эксперта в маньчжурском вопросе. В конце концов Мадритов войну провел во главе импровизированных отрядов, настолько оторванных от основной армии, что после мукденского погрома о нем даже забыли. Он очутился со своими частями в тылу японских армий, и ему удалось лишь с большим трудом пробиться из окружения»[261].
Действия конной группы, возглавляемой полковником Мадритовым, достаточно подробно описаны военным корреспондентом портартурской газеты «Русь» В. Д. Козловым, который сопровождал отряд в рейдах по корейской территории с 19 марта (1 апреля) по 22 мая (4 июня) 1904 г. Вполне естественно, что очерки, явившиеся результатом личных впечатлений и опубликованные, что называется, «по горячим следам» описанных событий, проникнуты оптимистическим ожиданием грядущих побед русского оружия:
«Два-три незначительных поражения, – и все геройство, весь задор миниатюрных солдатиков как рукой снимет».
Интересно, как В. Д. Козлов передал обобщенное восприятие нижними чинами противника в первые недели войны:
«Очень хочется посмотреть на японца! Говорят, он храбрый, этот макачий народ… Одначе (так в книге. – Е.С.), кажется немного в нем храбрости. Как побьют его разика два-три, так он станет бегать не хуже китайца. Тот тоже поначалу был не робкий, а под конец только и делал, что бегал взапуски (имеются в виду участники движения ихэтуаней. – Е.С.). Уж эта ихняя такая порода азиатская… Дрянной народ!..»[262]
Очевидно, что получение разведданных от Мадритова на регулярной основе было крайне затруднено из-за полупартизанского образа действия его отряда. Кроме того, в результате отхода конной группы в Маньчжурию под давлением передовых японских частей, вышедших к маю на р. Ялу, объем информации о противнике еще более снизился, поскольку отныне в тыл армии Куроки были способны проникать лишь мелкие разъезды отряда, а выполнение требований Куропаткина совершать масштабные рейды за линию расположения противника фактически саботировалось Мадритовым под предлогом отсутствия санкции со стороны Е. И. Алексеева[263].
Это вынудило командующего Маньчжурской армией привлечь к войсковой разведке дополнительные конные группы, в частности, Забайкальскую казачью бригаду генерал-майора П. И. Мищенко. Ее боевой путь рассмотрен одним из участников событий – офицером 11-го Оренбургского казачьего полка Д. И. Аничковым[264].
Основными источниками получения разведданных у Мищенко, как и у Мадритова, выступали местные жители и христианские миссионеры, которые предоставляли малодостоверную информацию о количественном и качественном составе японских войск, частью намеренно, а частью просто по незнанию. Еще хуже обстояло дело с анализом оперативной обстановки офицерами казачьих разъездов и сотен бригады, проникавших в Корею на глубину до 150–160 км в соответствии с приказом адмирала Е. И. Алексеева от 9 (22) марта об усиленной войсковой разведке местности. Каких-либо достоверных сведений о японских дивизиях, высаживавшихся в портах полуострова, получено не было. Поэтому 20 марта (2 апреля) распоряжением уже А. Н. Куропаткина бригада Мищенко была отозвана за левый берег р. Ялу[265].
По мнению генерал-лейтенанта В. Е. Келлера, сменившего генерала Засулича на должности начальника Восточного отряда и, к сожалению, погибшего в одном из сражений лета 1904 г., конные группы казаков оказались не в состоянии «проникнуть за завесу передовых частей противника и доставить сколько-нибудь определенные сведения, собранные путем личной разведки». Кроме того, даже полученные крупицы информации отличались «неправильностью и неполнотой», а составители донесений «постоянно преувеличивали силы неприятеля»[266].
В конце мая – начале июня 1904 г., то есть к моменту завершения сосредоточения основной массы японских сухопутных сил на материке, генерал-квартирмейстер штаба Маньчжурской армии В. И. Харкевич потребовал от П. И. Мищенко перенести акцент на инженерную разведку силами лазутчиков:
«Разведка лазутчиками, – говорилось в указаниях Харкевича, – помимо выяснения номеров частей, фамилий начальников, числа орудий и численности войск, должна иметь целью сбор сведений о постройке укреплений, об усилении их искусственными препятствиями и минами, о местах устройства магазинов и численности в них гарнизонов и прочее.
Желательно, чтобы в таких пунктах, важность коих по сосредоточению в них войск или усилению их укреплениями будет установлена, имели постоянное пребывание наши лазутчики, которые организовали бы через помощников наблюдение за усилением или ослаблением в них войск, с указанием, откуда и в каком числе таковые прибыли или по каким дорогам выступили. Сведения об укреплениях не должны ограничиваться указанием, что такой-то пункт укрепляется, но должны давать данные о местах укреплений, размере и начертании их.
Отпуск денег будет производиться по мере надобности. Ежемесячно разрешается расходовать на разведку 3 тыс. руб. из хозяйственных сумм…»[267]
Но, несмотря на директивы командования, бригаде П. И. Мищенко в летне-осенние месяцы 1904 г. так и не удалось, как отмечается в отчете Военно-исторической комиссии, «дать сколько-нибудь ценных по достоверности сведений ни о силах, ни о группировке японских войск в Корее…»[268]
Забегая вперед, отметим, что довольно скромные результаты были достигнуты и в результате «набегов», или глубоких рейдов в тыл японцам, совершенных конной группой Мищенко в конце 1904 – начале 1905 г., а также в феврале и мае 1905 г. Они свелись, в сущности, к поджогу складов с провиантом и подрыву железнодорожного моста на линии ЮМЖД. С точки же зрения разведки, захват казаками Мищенко нескольких пленных, конечно, не мог быть отнесен к числу крупных достижений[269].
Переход противоборствующих армий в непосредственное соприкосновение и возникновение сплошной линии фронта повысил значимость оперативной разведки небольшими кавалерийскими разъездами, пешими командами охотников (то есть добровольцев) и отдельными военнослужащими в полосе действий того или иного соединения. Хорошо известно, что до Русско-японской войны полевой устав не предусматривал в штате корпуса, дивизии, бригады или полка разведывательных подразделений. Приведем характерное суждение одного из участников описываемых событий – начальника гарнизона станции Гайчжоу в Маньчжурии полковника К. И. Дружинина:
«Итак, мы добывали скудные сведения о противнике исключительно искусством и храбростью наших офицеров и притом самых младших, потому что ни сотенные командиры, ни штаб-офицеры в разведке не участвовали».
Любопытно также напутствие, которое, по свидетельству Дружинина, вместо четкого приказа командира получали добровольцы, вызвавшиеся собрать сведения о неприятеле:
«Поезжайте туда-то, посмотрите, а если встретите японцев, то уходите назад, а главное – не имейте потерь»[270].
Несмотря на мнение большинства тогдашних экспертов, которые приводили эпизоды франко-прусской и других войн последней трети XIX в. для утверждения «невозможности добывать серьезные сведения о противнике путем разведки конницей»[271], командование Маньчжурской армии первоначально возлагало большие надежды именно на нее, поскольку разделяло точку зрения об «огромном перевесе в числе и качестве» русской кавалерии над японской, благодаря которым войсковым начальникам будет известно каждое движение противника, а последний, наоборот, станет «бродить впотьмах»[272].
Значительную роль в сотворении мифа о ничтожности конницы противника сыграли ошибочные выводы разведки, сделанные еще до войны. Дело доходило до высказываний, напоминавших анекдоты. Так, например, заинтересованные наблюдатели сообщали в Главный штаб: «…при получении приказа наступать, японские кавалеристы не осмеливаются продвигаться вперед быстрее, чем шагом, из опасения упасть на землю»[273].
Здесь, видимо, уместно привести отрывок из популярного в свое время романа П. Далецкого «На сопках Маньчжурии», увидевшего свет к 50-летию событий 1904–1905 гг. Описывая беседу русских офицеров в один из кратких моментов отдыха, автор устами героя своего произведения высказывал следующие мысли:
«В одной французской газете я прочел, что эту войну решит кавалерия. Автор пишет, что японцы, обладая малочисленной и посредственной кавалерией, будут лишены возможности получать даже ничтожнейшие сведения о нас. Более того, им совсем невозможно будут проникнуть за завесу из могучей русской кавалерии, лучшей в мире конницы казаков, позади которой русская армия сможет в абсолютной тайне производить свои эволюции. А мы о японцах будем знать все. Наша конница будет налетать на их фланги, на тылы, беспокоить, нарушать движение, рвать коммуникации…»[274]
Однако опыт боевых действий вскоре развеял эти иллюзии. Русская кавалерия, особенно казаки и этнические конные формирования (например, горские), оказалась не способной проникать вглубь расположения противника, который обычно принимал меры к выставлению усиленного боевого охранения с использованием маскировки, засад и пулеметов. Но самое печальное состояло в том, что разъезды драгун, казаков и горцев, которым поручалось проведение войсковой разведки непосредственно в прифронтовой полосе, были совершенно неподготовлены к выполнению задания. Мало того, что они плохо ориентировались в холмистой местности, покрытой густыми лесами, но еще и не обладали навыками выслеживания японцев с применением, а чаще без использования оптических приборов.
Подполковник Генерального штаба В. В. Буняковский, написавший пособие по службе безопасности войск, обобщил недостатки войсковой кавалерийской разведки на протяжении дальневосточной кампании:
«В минувшую войну излюбленным способом действия наших кавалеристов при встрече с более слабыми разъездами противника было вступление с ними в бой, причем, если противник давал тыл, начиналось самое необузданное преследование его. Не говоря о том, что этим разъезд отвлекался от выполнения возложенной задачи, теряя и время и силы. Это приводило к тому, что преследовавшие разъезд весьма часто нарывались на пехотные части, обстреливались ими, несли потери, а иногда и поголовно уничтожались»[275].
Справедливость выводов, сделанных автором пособия, подтверждалась иностранными наблюдателями. Так, в частности, один из них, взявший псевдоним Азиатикус, указал причины серьезных просчетов в проведении разведки драгунами и казаками:
«Так как даже значительные конные отряды мало обращали внимания на надлежащее охранение, то столкновения с противником приобретали характер неожиданности и обыкновенно заканчивались отказом русских от активных действий и отступлением, причем определить силы противника удавалось лишь в исключительных случаях. На всякой местности и при всякой обстановке казакам приказывали спешиваться и им ни разу не удалось прорвать в конном строю линию охранения неприятеля. Все это взятое вместе вынудило формировать смешанные отряды, которые, однако, увлекаясь боем, не обращали надлежащего внимания на разведку»[276].
Результаты неэффективного проведения полевой, прежде всего, конной разведки сказались на оперативном планировании обороны и контратак соединений и частей Маньчжурской армии. В первом же крупном бою на р. Ялу под Тюренченом 13 (26) апреля – 18 апреля (1 мая) 1904 г. русские войска узнали о переправе дивизий Куроки по грохоту колес артиллерийских повозок, которые проезжали мост, возведенный накануне японцами буквально у них под носом[277].
Аналогичным образом развивались события и в других сухопутных сражениях первого периода войны: 12–13 (25–26) мая при Наньшане (Цзиньчжоу), 31 мая (13 июня) – 2 (15) июня под Вафангоу, 13 (26) августа – 22 августа (4 сентября) под Ляояном и, наконец, 25 сентября (8 октября) – 5 (18) октября на р. Шахэ. Картину постоянно встававших перед русскими проблем с отслеживанием маневров неприятеля в прифронтовой полосе довольно точно сумел передать капитан Генерального штаба А. А. Игнатьев:
«Японцы ударяли то по одному, то по другому нашему отряду, подтягивая для этого из соседних долин подкрепления. Разобраться в их передвижениях в этом горном лабиринте, столь непривычном для наших войск, было почти невозможно. И к моменту атак мы постоянно оказывались перед сильнейшим противником»[278].
Неслучайно поэтому 6 (19) сентября 1904 г., т. е. вслед за поражением под Ляояном, А. Н. Куропаткин был вынужден издать специальную директиву по совершенствованию войсковой разведки:
«К сожалению, нельзя не признать, – констатировал командующий, – что в тех случаях, когда мы переходим в наступление, мы до сих пор терпели неудачи. Основной причиной этих неудач я признаю неприятие нами мер к раскрытию сил и расположения противника: вследствие сего вместо сознательной атаки по определенному плану мы наносили удары недостаточно сознательно и поэтому терпели неудачи. Не принимая в расчет воли противника, мы решали направление главного удара слишком заблаговременно. Были случаи, что мы, не зная расположения противника, расписывали войска по мелким колоннам до батальона включительно. В других случаях мы действовали без определенного плана. Наконец, были и случаи слишком малого упорства в достижении поставленной при наступлении задачи»[279].
Неудержимое движение армий Страны восходящего солнца на север, сопровождаемое значительными потерями русских корпусов в живой силе, конском составе и артиллерийских орудиях, заставляли командование постоянно корректировать методику ведения оперативной разведки, внося изменения даже в Устав полевой службы. Отныне § 68 этого документа гласил:
«Разведка в конном строю теперь крайне затруднительна; приблизившихся к неприятельской позиции выгоднее спешивать и производить разведку пешком»[280].
Постепенный переход на протяжении лета – осени 1904 г. к организации войсковой разведки силами небольших по численности конных разъездов и пеших групп нашел отражение в приказах командиров, наиболее чутко улавливавших изменения оперативной обстановки. Таковым, например, являлся упоминавшийся начальник Восточного отряда генерал-лейтенант В. Е. Келлер, распоряжение которого от 11 (24) июня 1904 г. предписывало:
«…Во многих случаях вследствие закрытой, гористой местности с большей пользой и меньшей опасностью могут быть производимы дальние разведки пешком одним офицером с одним-двумя смелыми, расторопными казаками, чем даже сильными конными разъездами, принужденными двигаться на более доступной местности и всегда легко обнаруживаемыми»[281].
Но даже под началом лучших командиров уровень проведения разведывательных мероприятий пешими командами был невысок. Отсутствие даже минимальной подготовки добровольцев (к примеру, умения маскироваться на местности) и специальных средств наблюдения, а также связи; избыточный, хотя и объяснимый, энтузиазм офицеров при недостатке практического опыта; неумение начальников поставить четкие задачи подчиненным; надежно организованная японцами охрана своих позиций с использованием сигнализации – все эти факторы сводили к нулю усилия разведчиков.
На наш взгляд, исчерпывающую картину нарисовал в своих воспоминаниях о войне один из ее участников, известный впоследствии теоретик и эксперт, а в то время офицер для особых поручений, штабс-капитан А. А. Свечин, обративший, ко всему прочему, внимание и на моральные издержки провалов оперативной разведки:
«Обследованием фронта противника не довольствовались; стремились войсковыми частями обследовать тыл противника, расположение его главных сил, открыть планы и намерения врага. Как сквозь сито гнали через неприятельские аванпосты наши охотничьи команды. Из полков выбирались лучшие нижние чины, лучшие офицеры; им давались самые туманные инструкции; собранные команды угонялись за 100 верст на гибель, тем более верную, чем отважнее были офицеры. Сотни пропавших без вести оплачивали совершенно нестоящие сведения, принесенные одним удачником. В июне 1904 г. это преступное уничтожение лучших сил Восточного отряда (действовавшего против наступавшей армии Куроки. – Е.С.) достигло самого большого напряжения… Примерно около 8 (21) июня была выслана масса команд охотников – от всего Восточного отряда свыше 10 команд; никто не возвратился. В безрезультатных охотничьих предприятиях было загублено не менее 15 % офицеров и 10 % солдат… В этих разведочных делах мы теряли не только лучших людей Восточного отряда, мы теряли веру в себя, мы постепенно приучили всех к неудачам, постепенно разучивались одерживать победы»[282].
К сожалению, ситуация не облегчалась и тогда, когда команду охотников возглавлял кто-нибудь из офицеров Генерального штаба, стремившихся обратить на себя внимание командования. В воспоминаниях очевидца – полковника М. Грулева – описан следующий эпизод:
«Явился Генерального штаба капитан М-ъ (вероятно, имеется в виду помощник старшего адъютанта начальника штаба Маньчжурской армии Михайлов. – Е.С.), переправил он на японский берег несчастную охотничью команду, в которую японский пост со Столовой горы, как в открытую дичь, сделал десяток выстрелов, ранил тяжело несколько нижних чинов, смертельно ранил заведывающего командой подпоручика Иванова, который через несколько дней умер. А Генерального штаба капитан М-ъ вернулся в Мукден, представил реляцию и… получил Владимира с мечами, что и требовалось доказать»[283].
Среди основных задач полевой разведки была рекогносцировка позиций японских войск, сбор документальных и вещественных данных, которые могли бы уточнить их дислокацию: предметов обмундирования, снаряжения, карт, схем, записных книжек, писем и конвертов от них, а также захват пленных – «языков». Собранные предметы и военнопленные доставлялись сначала в полковые штабы, откуда наиболее ценные из них оправлялись в вышестоящие инстанции. Однако проблемы состояли в том, что японская контрразведка нередко подбрасывала русским ложные вещественные доказательства пребывания войсковых частей в том или ином месте; количество пленных было крайне ограниченно, поскольку русские войска терпели одно поражение за другим. Любопытно, что учреждение командующим награды в 100 руб. за каждого пленного солдата и 300 руб. – за офицера встретило непонимание в рядах Маньчжурской армии, так как многие считали эту меру «глубоко противной… общепринятой морали при открытой войне между двумя равноправными (!) воюющими сторонами (весьма показательное изменение отношения к противнику. – Е.С.)». К тому же, довольно часто пленные либо молчали, либо давали искаженную информацию[284].
И здесь неизмеримо возрастала роль квалифицированных переводчиков, которыми, как правило, выступали преподаватели и слушатели Восточного института во Владивостоке. Для срочного исправления положения в конце мая 1904 г. Главный штаб откомандировал на театр военных действий 5 корейцев – студентов Казанской учительской семинарии, из которых, однако, по разным обстоятельствам в армии остался только один. Поэтому разведывательное отделение штаба А. Н. Куропаткина вынуждено было санкционировать привлечение китайцев из гражданских лиц для выполнения функций толмачей. Вполне естественно, что точность их перевода оставляла желать лучшего. Кроме того, часть переводчиков, как выяснилось позднее, оказалась подкупленной японцами[285].
По воспоминаниям А. А. Игнатьева, который пользовался услугами одного из толмачей, «он упорно не хотел глядеть в глаза и внушал мало доверия», а вместо перевода коротких вопросов, которые русский офицер задавал жителям деревень, «входил с ними в непонятные длинные беседы». «Я еще не подозревал тогда, – заключил Игнатьев, – что большинство наших переводчиков были японскими шпионами»[286].
Попытки штабов соединений и частей, только что прибывших на фронт или сформированных в прифронтовой полосе Маньчжурской армии, организовать полевую разведку через лазутчиков, либо китайцев, либо российских солдат-добровольцев, без тщательной подготовки были обречены на неудачу. Показателен случай, произошедший с рядовым 284-го пехотного Чембарского полка Василием Рябовым, 33 лет, призванным из Пензенской губернии. Будучи послан в тыл противника под видом местного крестьянина с целью уточнения дислокации японских войск, он был пойман солдатами неприятеля поблизости от передовой и расстрелян как шпион 17 (30) сентября 1904 г. Мужественное поведение Рябова, встретившего свой последний час с достоинством и спокойствием, потрясло японцев, передавших на русскую сторону письменное описание обстоятельств гибели этого человека[287].
Отсутствие разработанной методики подготовки и заброски лазутчиков в тыл противника самым негативным образом отражалось на полноте и оперативности информации, доставляемой русскому командованию. Поэтому в сентябре 1904 г. генерал-квартирмейстер В. И. Харкевич направил специальную инструкцию начальникам штабов корпусов с целью упорядочения этого процесса. В документе, учитывавшем полугодовой опыт кампании, говорилось:
«Независимо (от) тайной разведки, производимой штабом армии, штабам корпусов следует вести самостоятельную тайную разведку в районах, соответствующих поставленных им задач. Для этой цели надлежит с помощью переводчиков подыскать соответствующих агентов, коих иметь на жаловании. Люди эти должны жить в районе расположения противника и по возможности чаще иметь дело с японскими войсками в качестве перевозчиков груза, носильщиков, продавцов и т. п. и сообщать в штаб корпуса сведения о передвижении неприятеля и о силе отрядов…
В штаб армии надо сообщать сведения от тайных агентов лишь после необходимой критики и сопоставления с прочими донесениями и сведениями, имеющимися в корпусном или отрядном штабе»[288].
Думается, что появление инструкции было также связано с успехами японских информаторов, которые постоянно отслеживали изменения дислокации русских войск. По свидетельствам наблюдателей, командованию Страны восходящего солнца удалось создать четко действующую систему полевой разведки силами заранее подготовленных агентов из числа подданных микадо или местных жителей. Сошлемся на донесение капитана П. Марча, прикомандированного американским правительством к одной из армий Страны восходящего солнца:
«Их (японская. – Е.С.) система шпионажа совершенна. Их знание китайского языка, готовность, с которой японец может имитировать поведение китайца на фоне полной невозможности для большого, голубоглазого светловолосого русского удачно сделать это предоставляет японцам огромное преимущество в этой стране, не говоря уже о дружелюбии местного населения по отношению к ним»[289].
И все же постепенно русская военная разведка набиралась опыта, учась на своих и чужих ошибках. Это позволило ей создать к концу войны разветвленную агентурную сеть в прифронтовой полосе (см. главу III).
Специального упоминания заслуживает организация разведки защитниками Порт-Артура. В ее задачи входило не только выяснение намерений противника, наблюдение за перемещением его войск и прогнозирование каждого следующего удара с суши и моря, но и содействие снабжению защитников боеприпасами, медикаментами, обмундированием, продовольствием сухопутным и морским путями. Этими вопросами занимались как военные, так и гражданские лица, включая чиновников дипломатического и финансового ведомств, например, упоминавшихся выше Павлова, Давыдова, Тидемана, Лаптева и др.[290]
После установления блокады крепости в мае 1904 г. связь с ее гарнизоном осуществлялась посылкой добровольцев – офицеров и нижних чинов – с шифрованными донесениями из Ляояна и Мукдена для штаба обороны. В отчете разведывательного отделения Маньчжурской армии перечислены некоторые лица, выполнявшие эту миссию с риском для жизни: хорунжие Штенгер, Костливцев, Радзивилл, корнет Христофоров, поручик Экгарде. Из них в плен к японцам попал только последний.
Кроме того, командование пыталось организовать связь с Порт-Артуром по морю и воздуху с использованием миноносцев, джонок и специально обученных голубей (впрочем, противник также использовал пернатых почтальонов[291]). Однако вследствие тесной блокады миноносцы не рисковали выходить в море, а большая часть джонок была уничтожена артиллерийским огнем японских батарей. Что же касается голубиной почты, то при эвакуации из Ляояна, где размещалась станция по дрессировке 45 птиц, клетки с ними не успели погрузить на поезд. Поэтому голуби были выпущены одним из солдат на волю, причем до Порт-Артура смогли долететь только три птицы[292].
Проведение оперативных разведывательных мероприятий самими обороняющимися затруднялось теми конфликтами и трениями, которые возникли среди начальников сухопутных войск и фортификационной зоны – генералов Стесселя, Фока, Смирнова и Кондратенко, а также между ними и адмиралами Тихоокеанской эскадры – Старком, Витгефтом, Ухтомским и Виреном. В результате каждый из перечисленных командиров предпочитал собирать и анализировать сведения о противнике, используя собственные каналы.
Так, на суше посылались лазутчики в тыл противника, а на море разведка проводилась силами крейсеров и миноносцев с применением прожекторов и радиопеленга. Примером служит бой против японской эскадры в Желтом море (июль – август 1904 г.).
Новым словом в борьбе против минной опасности стало траление порт-артурского фарватера, к которому специальный отряд судов приступил на систематической основе в мае 1904 г. Кроме того, благодаря успешной постановке мин заградителем «Амур», 2 (15) мая два японских броненосца – «Хацусе» и «Ясима» – были уничтожены в непосредственной близости от Порт-Артура. Всего же за время войны флот противника потерял на русских минах 12 боевых кораблей[293].
Однако, несмотря на все усилия защитников, восьмимесячная осада крепости закончилась капитуляцией гарнизона в январе 1905 г. (по новому стилю). Колоссальное негативное впечатление у россиян от этого трагического события передано в мемуарах корреспондента «Таймс» У. Гринера, занимавшегося в крепости сбором конфиденциальной информации по заданию британских спецслужб:
«Жители России без исключения очень дорожили Порт-Артуром; все русские и многие иностранцы относились к крепости с симпатией. Она выступала символом русской экспансии и господства в Тихом океане. Флот боготворил Артур, поскольку он был единственным незамерзающим морским портом; солдаты гордились крепостью – свидетельством несокрушимой мощи вооруженных сил империи»[294].
Падение Порт-Артура, конечно же, ускорило стратегическое поражение самодержавной России. В то же время оно способствовало усилению активности разведки всех уровней – стратегической, тактической и оперативной, поскольку с завершением схватки вокруг российского аванпоста в Восточной Азии создавалась непосредственная угроза другим, гораздо менее защищенным опорным пунктам романовской империи на Тихом океане: Владивостоку, Петропавловску, Корсакову. Как будет показано ниже, оценка этой угрозы отнимала у военной разведки немало времени в течение позиционного периода дальневосточной кампании.
Но перед тем как проанализировать его особенности, рассмотрим последний этап разведывательного цикла – оценку сведений о противнике, поступавших в штаб Маньчжурской армии.