Согласно «Положению о полевом управлении войск в военное время», утвержденному еще в 1890 г., открытие боевых действий влекло за собой сосредоточение текущей аналитической работы не в штабе командующего фронтом (к примеру, Маньчжурским), который не обладал для этого необходимым аппаратом, а в управлениях генерал-квартирмейстеров полевых штабов армий, находившихся в его непосредственном подчинении. Каждое такое управление состояло из четырех отделений: оперативного, отчетного, топографического и, обратим внимание, разведывательного.

При этом сфера ответственности самого генерал-квартирмейстера включала контроль за «собиранием сведений о неприятеле, о путях сообщения и местности», что предусматривало руководство «всеми рекогносцировочными и съемочными работами», а также анализом данных, полученных из различных источников, включая газетные корреспонденции. В свою очередь офицеры разведывательного отделения обязывались собирать сведения «о силах, расположении, передвижениях и намерениях неприятеля…», вести поиск «надежных лазутчиков и проводников из местных жителей…», опрашивать пленных, проверять полученную информацию, а также составлять общий свод данных и сообщать их войскам[160].

Указанный документ возлагал на начальников штабов войсковых соединений следующие задачи:

«С разрешения командира корпуса (дивизии) он (т. е. начальник штаба. – Е.С.) осматривает лично и сколько возможно чаще расположение неприятеля; при этом он принимает на себя начальствование над войсками, для того назначенными.

Он представляет командиру корпуса (дивизии) справку о мерах к сбору сведений о противнике и испрашивает его разрешения на производство расходов по содержанию шпионов, лазутчиков и пр.»[161]

Таким образом, в соответствии с «Положением» организация военно-разведывательной деятельности на период войны не приобрела четкого оформления. Штаб командующего должен был получать сведения о противнике из управлений генерал-квартирмейстеров армий, которые в свою очередь обязывались использовать данные корпусной и дивизионной разведки, организуемой генштабистами на должностях старших адъютантов или офицеров для особых поручений. Однако безупречная лишь на бумаге теоретическая конструкция не обеспечивала эффективного взаимодействия этих трех уровней во фронтовых условиях, поскольку отсутствовало четкое разграничение полномочий между ними.

Фактически на первом этапе войны – с февраля по октябрь 1904 г., когда действовала единая Маньчжурская армия, – разведывательное отделение штаба ее командующего и возникавшие органы разведки в корпусах, дивизиях и отдельных отрядах действовали автономно. Попытки А. Н. Куропаткина, начальника его штаба В. В. Сахарова и генерал-квартирмейстера В. И. Харкевича упорядочить стадии сбора, анализа и использования сведений о противнике сталкивались с огромными трудностями. Это приводило к тому, что обмен конфиденциальной информацией по вертикали и горизонтали практически отсутствовал, агентурная сеть создавалась на собственный страх и риск, а разведывательные донесения соседних корпусов или дивизий противоречили друг другу.

Кроме того, общую картину несогласованности районов и объектов разведки дополняла деятельность штабов, параллельных куропаткинскому, а именно: наместника на Дальнем Востоке, Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи и Приамурского военного округа. Сюда же следует отнести штаб тыла самой Маньчжурской армии, структура которого была утверждена приказом адмирала Е. И. Алексеева 5 (18) февраля 1904 г., т. е. еще до приезда А. Н. Куропаткина на театр военных действий. К марту окружной штаб тыла состоял из восьми отделений, включая нештатное разведывательное[162].

Руководителями генерал-квартирмейстерских частей, а значит, фактическими начальниками военной разведки в перечисленных штабах соответственно являлись генерал-майор В. Е. Флуг, полковник С. И. Богданович, генерал-майор Марданов и генерал-майор Добровольский (хотя фактически главная роль в организации разведывательной деятельности штаба тыла принадлежала начальнику Управления военных сообщений сначала полковнику, а затем генерал-майору Н. А. Ухач-Огоровичу).

Но и это еще не все. С открытием боевых действий военные комиссары России в трех северо-восточных провинциях Китая – полковники М. А. Соковнин, М. Ф. Квецинский и Богданов продолжали руководить «административной» разведкой, а атташе в Китае полковники Ф. Е. Огородников и К. Н. Десино – стратегической. Кроме того, целый ряд опытных старших офицеров выполнял специальные поручения Е. И. Алексеева и А. Н. Куропаткина. К ним следует отнести генерал-майора В. А. Косаговского, бывшего куратора российской разведки в Закавказье и Персии, полковника А. Д. Нечволодова, не успевшего, как уже говорилось, занять должность военного агента в Корее, капитана С. В. Афанасьева, выполнявшего ранее миссию инструктора по обучению корейских гвардейцев и др. Продолжали активно сотрудничать с военной разведкой России и упоминавшиеся нами гражданские лица: дипломатические чиновники, банкиры, торговцы, промышленники, клерки и журналисты.

Координацию разведывательной деятельности на море осуществлял сначала штаб наместника, а с прибытием в Порт-Артур 24 февраля (9 марта) 1904 г. командующего Тихоокеанским флотом вице-адмирала С. О. Макарова – образованные им штабные структуры. К сожалению, план первоочередных мероприятий, составленный флотоводцем после ознакомления с положением дел, не был выполнен до конца. Причиной явилась внезапная гибель С. О. Макарова вместе с флагманским броненосцем «Петропавловск», подорвавшимся на японских минах 31 марта (12 апреля) того же года. Однако на протяжении месяца командования, отведенного адмиралу судьбой, по его указаниям было оборудовано боновое и минное заграждение в прибрежных водах Порт-Артура, усилен корабельный дозор, расширена сеть наблюдательных береговых постов, установлены дополнительные прожекторные станции для освещения рейда. Энергия и твердость С. О. Макарова вселила оптимизм даже в нерешительного, постоянно колеблющегося самодержца, который незадолго до смерти командующего Тихоокеанским флотом записал в дневнике:

«Получил интересные телеграммы от Алексеева после его возвращения из Порт-Артура – об исправлении судов, укреплении сухопутного фронта и Цзиньчжоуской позиции на перешейке (отделяющим Квантунскую область от остальной территории Ляодунского полуострова. – Е.С.) и, наконец, об очень успешном ходе сосредоточения армии. Благодаря Богу – все идет гладко и быстрее расчетов!»[163]

Служебные рапорты флотоводца на имя Е. И. Алексеева свидетельствуют о том, что предполагалось постепенно расширять радиус действия кораблей эскадры по мере завершения ремонта поврежденных судов. В целях разведки и затруднения японского десанта на материк намечалось организовать патрулирование крейсерами из Порт-Артура и Владивостока акваторий Желтого и Японского (Восточного) морей, а также Корейского пролива[164].

Основной проблемой, с которой столкнулись военные разведчики на суше и на море, помимо скудости и недостаточной точности сведений о противнике, стал дефицит времени. Требовалось в кратчайшие сроки развернуть полевые штабы всех уровней, укомплектовать их компетентными лицами, распределить между ними обязанности и сферы внимания, наладить взаимодействие. При этом не стоит забывать, что обстановка на театре войны осложнялась несколькими факторами.

Во-первых, энергичными действиями японцев по высадке в корейских портах Чемульпо и Цинампо, сопровождавшимися отвлекающими маневрами эскадры адмирала X. Того вблизи Порт-Артура. Во-вторых, постоянным прибытием в Маньчжурию из России все новых и новых частей, из которых формировались дивизии, корпуса и отдельные отряды со своими штабами. В-третьих, непрекращающейся чехардой с командными кадрами, в процессе назначения которых сталкивались личные амбиции, кумовство и протекционизм влиятельных сановников вплоть до царя (судя по документам, особым рвением в этом деле отличался генерал-квартирмейстер Главного штаба, впоследствии ближайший помощник адмирала Е. И. Алексеева генерал-лейтенант Я. Г. Жилинский[165]).

О неразберихе, царившей в разведывательном отделении штаба Маньчжурской армии на протяжении первых недель войны, красноречиво свидетельствует, например, признание уже знакомого читателю старшего адъютанта капитана А. А. Игнатьева:

«…К 1 апреля (14 апреля 1904 г. – Е.С.) у нас не было даже определенного мнения о месте вероятной высадки японцев на побережье, а сведения были самыми разноречивыми»[166].

Аналогичную оценку положения дел давал в своем дневнике еще один генштабист – генерал-майор В. А. Косаговский, которому впоследствии была поручена координация «дальней разведки по всей линии фронта Маньчжурской армии». 24 марта (6 апреля) 1904 г. он сделал следующую запись:

«В данную минуту армия в неопределенном состоянии: друг друга не знают, друг другу не доверяют; все лица новые, не в курсе дела; ничего не налажено»[167].

Наконец, иностранные военные наблюдатели, прибывшие вместе с Куропаткиным в действующую армию, высказывались о ситуации первых весенних недель 1904 г. еще более критично. Так, французский обозреватель Л. Нодо отмечал:

«Полнейшее неведение, как сил неприятеля, так и его передвижений. В один и тот же день я слышал, как один генерал говорил, что японцев в Маньчжурии не больше 150 тыс. человек, а другой генерал заметил, что неприятель располагает 26 дивизиями по 15 тыс. чел. каждая, т. е. 390 тыс. человек. А в действительности никто ничего не знает».

И далее, не называя конкретных лиц, журналист продолжал:

«За бутылкой вина полковник X. меланхолически мне сказал: «Бедный наш Куропаткин, он в большом затруднении. Он не знает, что делать. Работает попусту. Ему не достается сведений»[168].

Как это ни парадоксально, но определенные трудности для организации разведывательной службы в начальный период войны возникали даже из-за патриотических чувств, охвативших в России главным образом студенчество европейской части России и сибирское крестьянство. Что касается учащейся молодежи, то многие стремились на фронт в качестве добровольцев, защищающих христианский мир от «желтой опасности»[169]. Напротив, далекие от романтических иллюзий сибирские крестьяне рассчитывали получить крупные земельные участки в Маньчжурии, ведь слух о бесплатной раздаче земли мобилизованным в армию нижним чинам прошел по всем восточным губерниям империи[170].

«Дух был хороший, – вспоминал позднее полковник Е. И. Мартынов, командир 140-го Зарайского пехотного полка, упоминавшийся в предыдущей главе. – Правда, цель войны не могла вызывать особого воодушевления, но в солдатах было много молодого задора, веры в русскую непобедимость и желания отомстить японцам за неудачи нашего флота»[171].

Другой участник событий, слушатель академии Генерального штаба, капитан А. А. Рябинин отмечал:

«Пожалуй, еще в самом начале войны замечался некоторый подъем национального духа, но как будто не сумели его развить и вызвать общий интерес к войне»[172].

Именно это первоначально всеобщее желание, по меткому замечанию старшего адъютанта штаба 3-й Маньчжурской армии капитана Д. П. Парского, «идти в поход»[173], вызвало лавину ходатайств офицеров Генерального штаба о направлении их в действующую армию. До прибытия А. Н. Куропаткина на фронт практически идентичные по содержанию телеграммы направлялись в полевой штаб наместника генерал-квартирмейстеру В. Е. Флугу, а со второй половины марта их поток переориентировался в направлении командования Маньчжурской армии. Типичным примером служит рапорт некоего полковника Рыжова:

«Убедительно прошу Ваше Превосходительство (имеется в виду все тот же В. Е. Флуг. – Е.С.) ходатайствовать о назначении на Дальний Восток на любую штабную или строевую должность. Нахожусь в Петербурге, по адресу: ул. Стремянная. Д. 8»[174].

Дело дошло до того, что 23 марта (5 апреля) 1904 г. Главный штаб издал специальный циркуляр, в котором запретил офицерам, пребывавшим в отпусках, по собственной инициативе отправляться на театр военных действий и подавать в полевой штаб наместника рапорты с просьбой о зачислении в Маньчжурскую армию.

Однако как открытый патриотический порыв, так и внутреннее стремление офицеров, не исключая генштабистов, воспользоваться ситуацией для продвижения по служебной лестнице зачастую противоречили их профессиональной компетентности[175]. Иными словами, абсолютное большинство добровольцев, отправлявшихся в войска на командные должности, плохо знали будущего противника, театр военных действий и специфику управления боем с использованием новейших тактических приемов (например, стрельбы с закрытых артиллерийских позиций или из пулеметов) при скоплении значительных людских масс. Именно в этом противоречии коренилась одна из главных причин неудач представителей офицерского корпуса на сопках Маньчжурии перед лицом закаленного, отличного тренированного противника (вспомним об опыте, полученном им на протяжении японо-китайской войны 1894–1895 гг.).

В своей итоговой работе по истории дальневосточного конфликта А. Н. Куропаткин выступил с критикой служебной деятельности генералов и офицеров Маньчжурской армии:

«Все же почти безошибочно можно сказать, что главным свойством нашего высшего командного элемента, особенно в первый период кампании, было отсутствие инициативы, неумение вести наступательный бой и недостаток настойчивости. Результатом этого всегда являлось несогласование действий крупных единиц, равнодушие к положению соседа и преждевременное признание боя проигранным».

Продолжая размышлять о роли офицеров, занимавших ключевые должности в армейских разведывательных отделениях, автор далее отмечал:

«При оценке деятельности Генерального штаба высшими строевыми начальниками, большинством высказывалось мнение, что теоретическая подготовка, умственные способности и самоотверженная служба офицеров Генерального штаба стоят высоко. Вместе с тем столь же единодушно высказывалось, что офицеры Генерального штаба недостаточно слиты с войсками и не обладают в достаточной мере практическими знаниями, дабы правильно судить, что от войск можно требовать и в какой мере исполнимо то или другое приказание при данной обстановке, что нужно предпринять для избежания невольных неправильностей при передаче и исполнении приказаний и т. п.»[176].

Негативная тональность оценок Куропаткиным генштабистов, составлявших ядро личного состава разведывательных органов в Маньчжурии, только подчеркивала просчеты и ошибки самого главнокомандующего, обусловленные в том числе и его неумением сформировать штат отделений разведки на уровне армии, корпуса, отряда или дивизии компетентными профессионалами. Хотя, справедливости ради, отметим, что их круг в рассматриваемый период был довольно узок.

Иная ситуация складывалась на противоположной стороне. Правящим кругам империи микадо не было нужды концептуально обосновывать первостепенное значение победы в войне против «северного колосса» соображениями экономического, политического или философского характера[177]. Достаточно было поместить на страницы японских газет призывы такого рода:

«Вперед же, пехотинцы Ниппона, вперед, кавалеристы Страны восходящего солнца, бейте и гоните дикую орду, пусть наше знамя водрузится на вершинах Урала!»[178]

По свидетельству иностранных наблюдателей, к патриотизму, буквально впитанному японскими офицерами с «молоком матери», добавлялось воспитание у них инициативности, быстроты и сообразительности[179]. Кроме того, для службы в органах разведки подбирались опытные офицеры, хорошо знакомые с жизнью россиян, прошедшие специальную психологическую и физическую подготовку. Примером может служить начальник разведывательного отделения 1-й армии полковник Хагино, который прожил в России семь лет[180].

В результате личный состав военно-разведывательной службы Страны восходящего солнца качественно превосходил генштабистов России. «С одной стороны, они (японские офицеры. – В. С.) почти постоянно держат русских в абсолютном неведении своих операций и мешают им предугадывать свои планы, – отмечал уже знакомый нам Л. Нодо. – Они сумели маскировать свою численность, свои передвижения и свои средства. А с другой стороны, они, благодаря своей стачке с китайцами, сумели обеспечить себе доставку точных сведений»[181].

А вот близкое к изложенному мнение другого француза, военного корреспондента при японской армии Р. Кана: «Все эти офицеры (японские. – Е.С.) поистине замечательны своей непроницаемой скрытностью и тем искусством, с каким они обходили все попытки узнать от них что-нибудь»[182].

Однако, несмотря на преимущества, которыми, бесспорно, обладали военные разведчики Японии, их российским «коллегам», как свидетельствуют источники, все же удалось постепенно создать необходимые структуры и наладить взаимодействие между ними на стратегическом, тактическом и оперативном уровнях. Причем эффективность их работы все время возрастала, заставляя японское командование концентрировать усилия по нейтрализации операций российских спецслужб.