Один из самых распространенных мифов, относящихся к событиям 1904–1905 гг., заключается в утверждении об отсутствии у русского командования каких-либо планов ведения войны против Японии. К примеру, в книге британского исследователя К. Мартина встречается следующая сентенция: «В Японии было принято решение остановить экспансию России в Азии, но русские этого не подозревали»[115].

Столь поверхностный вывод опровергается имеющимися документами. Оценки вероятного регионального конфликта разрабатывались и корректировались главными сухопутным и морским штабами на протяжении десяти лет!

Обратимся к фактам. Буквально сразу же после окончания японо-китайской войны 1894–1895 гг. в Петербурге было созвано Особое совещание, участники которого пришли к выводу о том, что Япония «подгоняет» завершение своей судостроительной программы к году окончания строительства Транссибирской магистрали и будет готова к вооруженному столкновению в 1903–1906 гг. Поэтому военное министерство получило высочайшее повеление составить проект отражения возможной агрессии дальневосточного соседа России, а морское ведомство – разработать программу усиления Тихоокеанского флота, который бы в итоге «значительно превышал японский»[116].

Таким образом, уже в 1895 г. на свет появился первый план кампании на берегах Тихого океана с учетом опыта японо-китайской войны[117]. В 1898–1899 гг. он был пересмотрен в связи с изменением стратегической ситуации на Дальнем Востоке, вызванном завершением так называемой «битвы за концессии», иначе говоря, разделом Цинской империи на сферы влияния европейских держав и Японии. Царское правительство, как известно, самым активным образом участвовало в «схватке гигантов», добившись от Пекина заключения договора о длительной аренде Ляодунского полуострова с крупной военно-морской базой в Порт-Артуре[118].

До 1898 г. у России высшим тактическим соединением на Дальнем Востоке были бригады, а штаб Приамурского военного округа только формировался. После занятия Порт-Артура начался перевод сухопутных сил, дислоцированных в регионе, на корпусную систему, а штаб Приамурского округа приступил к формированию на его основе полевого командного органа. Кроме того, учреждение новой административно-территориальной единицы – Квантунской области – подготовило условия для создания в августе 1898 г. штаба военных сил на ее территории, преобразованного 30 июля (11 августа) 1903 г. в штаб наместника[119].

Тем временем план войны против Японии был уточнен при введении в действие нового общероссийского мобилизационного расписания под № 18. На его трансформацию повлияли также результаты участия русских войск в китайской кампании 1900 г. Свою лепту в составление различных вариантов плана внесли тогдашние командующие Приамурским округом – генерал-лейтенанты Н. И. Гродеков и Н. П. Линевич, царский наместник адмирал Е. И. Алексеев, а также военный министр А. Н. Куропаткин. К перечисленным проектам следует добавить план операций Тихоокеанского флота, разработанный Главным морским штабом в 1901 г.[120]

В стратегическом аспекте трансформация плана региональной войны проходила по принципу увеличения объема сил и средств, привлекавшихся для разгрома японцев. Автор многотомной «Истории русской армии», сам в прошлом офицер, А. А. Керсновский охарактеризовал процесс уточнения документа следующим образом:

«Сперва считали, что с Японией справятся одни войска Приамурского округа. Затем войска эти решили усилить шестью резервными корпусами Сибирского и Казанского округов. И, наконец, было положено повысить качество подкреплений и направить на Дальний Восток два самых восточных полевых корпуса – X-го Киевского и XVII-го Московского военных округов»[121].

В 1902–1903 гг. основная дискуссия развернулась между двумя фигурами: военным министром А. Н. Куропаткиным и фактическим вице-королем российского Приморья, как называли его иностранные наблюдатели, адмиралом Е. И. Алексеевым. Поразительный факт: план 1901 г., окончательно утвержденный Куропаткиным 30 июля (12 августа) 1902 г., не был, однако, скреплен подписью начальника Главного штаба В. В. Сахарова![122] Дело в том, что военный министр готовил его, отталкиваясь от пространного всеподданнейшего доклада 1900 г., в котором зафиксирована довольно пессимистическая оценка возможностей перехода в наступление сразу же после начала войны в связи с отсутствием, говоря современным языком, необходимой логистической инфраструктуры (системы транспортных узлов, перевалочных баз, складов и т. д.):

«Это обстоятельство, а равно неготовность железной дороги (напомним, что к 1900 г. сооружение Транссиба, не говоря о КВЖД, было еще далеко от завершения. – Е.С.), – подчеркивал Куропаткин, – и обязывают нас в ближайшие годы к крайней осторожности в наших внешних сношениях, дабы не быть вовлеченными в войну при обстановке, вполне для нас невыгодной, с силами недостаточными и крайне медленно собираемыми»[123].

Кроме того, исследования последних лет показали, что военный министр обратил самое пристальное внимание на записку бывшего начальника Главного штаба Н. Н. Обручева, который изложил свое видение перспектив дальневосточной политики России с японо-китайской войной 1894–1895 гг. Фактически Куропаткин поддержал точку зрения Обручева по большинству вопросов, например, касательно превращения Северной Маньчжурии в новый российский протекторат по примеру Бухары или оставления за Японией преобладающего влияния в Корее[124].

Стремясь убедить царя в правильности своих выводов и опровергнуть завышенную оценку Алексеевым потенциала России в Приморье, глава военного ведомства летом 1903 г. отправился в поездку на Дальний Восток с посещением Японских островов. Царь поставил перед своим министром трудную задачу «в минимальный срок, не останавливаясь перед нужными расходами», поставить боевую готовность России в регионе на таком уровне, чтобы «дать очевидное для всех доказательство решимости отстоять наше право на исключительное влияние в Маньчжурии»[125].

Из анализа дневниковых записей Куропаткина во время своей поездки, найденных и опубликованных автором совместно с главным специалистом РГВИА И. В. Карпеевым в 1995 г., можно получить представление о военных планах противника России:

«Японцы, – размышлял автор дневника, – могут:

1) напасть на нас на Квантуне,

2) напасть на нас во Владивостоке,

3) занять Корею и укрепиться там или произвести наступление из Кореи в направлении к Мукдену, или к Порт-Артуру в связи с наступлением к сему пункту (Мукдену) китайских сил».

Кроме того, вспомогательные операции японского флота, по мнению Куропаткина, угрожали оккупацией противником Сахалина и овладением его силами устья важнейшей водной артерии – Амура[126].

Анализируя вероятные сценарии будущей войны, автор дневниковых записей далее писал:

«Нам надо преимущественно готовиться отстоять Порт-Артур. Овладение этим пунктом и затем занятие Кореи по линии Пхеньян – Гензан в ожидании нашего перехода в наступление, мне кажется, должно составить наиболее желательный и возможный план действий японцев.

Наступление из Кореи в Маньчжурию тоже возможно, если Китай дружно восстанет в Маньчжурии и прекратит связь с Россией по Восточно-Китайской железной дороге, и особенно возможно, если Россия будет одновременно с Японией воевать еще и на западе с Тройственным союзом.

Нападение на Владивосток, пока наши войска не выведены из Никольск-Уссурийского и Новокиевского районов, маловероятно, но готовиться и там надо (в том числе и в заливе Посьета).

Нападение на остров Сахалин и устье Амура при настоящем необеспеченном состоянии этих районов может обещать большой успех, так что и там надо нам принять меры»[127].

Посещение Японии и близкое знакомство с состоянием ее вооруженных сил в течение двух недель позволило А. Н. Куропаткину сделать вывод о необходимости избежать вооруженного конфликта с дальневосточным соседом. Отчет о поездке военного министра содержал обоснование вторичности интересов России в Корее по сравнению с задачами ее политики в остальной Азии и целями обеспечения спокойствия на западных рубежах.

«Первая война с Японией, какие бы таковая не имела результаты, – пророчески заключил Куропаткин, – не будет последней: напротив, эта война откроет целую серию войн России с Японией и, прибавим, с Китаем. В результате нам придется сразиться с миллионной армией японцев и китайцев, и при атаке нас одновременно и на западе, потерять Сибирь до Байкала»[128].

Однако предостережения главы военного ведомства не убедили Николая II. Дело дошло до подачи Куропаткиным прошения об отставке, хотя царь, продолжая колебаться, прибегнул к паллиативу: в августе 1903 г. министра отправили в долгосрочный отпуск (и это было сделано накануне решающих событий на берегах Тихого океана!), а адмирал Е. И. Алексеев получил приказ подготовить свой проект отражения японской угрозы[129].

Штаб наместника справился с поставленной задачей только наполовину. В октябре царю представили план начального периода кампании, предусматривавший организацию энергичного отпора противнику при его высадке на побережье Кореи и Ляодунского полуострова. Документ встретил серьезные возражения Куропаткина, который стремился придерживаться выжидательной тактики «скифского заманивания противника вглубь Маньчжурии».

Тем не менее, царь утвердил стратегический план Алексеева, хотя и с некоторыми поправками военного министра. Увы! Сделано это было слишком поздно – 14 (27) января 1904 г., когда времени на сколько-нибудь тщательную подготовку к вооруженному столкновению у России не оставалось[130].

Но даже после принятия окончательного решения самодержец не перестал испытывать сомнения, которые губительным образом отразились на приведении войск в состояние требуемой боеготовности. Дело в том, что Николай II опасался обвинений в агрессии со стороны России, которые могли стать поводом для прямого вмешательства держав, например, Великобритании – союзника Страны восходящего солнца.

Наглядной иллюстрацией служит запись в дневнике царя 26 января (8 февраля) 1904 г.: «Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим»[131], и телеграмма, направленная им адмиралу Алексееву за несколько часов до нападения на Порт-Артур:

«Желательно, чтобы японцы, а не мы, открыли военные действия. Поэтому, если они не начнут действий против нас, то вы не должны препятствовать их высадке в Южной Корее или на восточный берег до Гензана включительно. Но если на западной стороне Кореи их флот, с десантом или без оного, перейдет к северу через 38-ю параллель, то вам предоставляется атаковать, не дожидаясь первого выстрела со стороны»[132].

Между тем еще 24 января (6 февраля) противник захватил в Корейском проливе гражданский пароход Добровольного флота, имевший название «Россия», что было расценено им как предзнаменование грядущей победы[133]. Аналогичная участь постигла и другие мирные суда под русским флагом на рейдах в Японии и Корее. Почтовые учреждения России в корейских городах Фузан и Мазампо прекратили свою работу, а их служащие были интернированы японскими агентами[134].

И все же с началом боевых действий А. Н. Куропаткину удалось склонить самодержца на свою сторону. В докладной записке военного министра от 2 (15) февраля был представлен план всей дальневосточной кампании, а не только ее начальной фазы, как у Алексеева. Он получил дальнейшую конкретизацию в последнем всеподданнейшем рапорте генерала перед отъездом на Маньчжурский фронт:

«Вдумываясь в сложную и трудную обстановку, при которой придется на Дальнем Востоке сосредотачиваться и действовать нашим войскам, – писал Куропаткин, – мне представляется, что в первый период кампании мы должны главной целью своих действий поставить: не допустить разбить наши войска по частям (подчеркнуто в тексте рукой Николая II. – Е.С.)».

И далее генерал излагал свое видение основных этапов будущей войны, которое, очевидно, не могло не импонировать самодержцу:

«1. Борьба флотов за главенство на море;

2. Десант со стороны японцев и противодействие ему;

3. Оборонительные действия с широким развитием партизанского движения до сбора достаточных сил;

4. Переход в наступление:

а) вытеснение японцев из Маньчжурии;

б) вытеснение японцев из Кореи.

5. Десант в Японию. Разбитие (так в документе. – Е.С.) территориальных японских войск. Борьба с народным восстанием. Овладение столицами и особой императора»[135].

Учет стратегических интересов России на западе, стремление избежать разгрома русских сил по частям и намерение Куропаткина перенести военные действия на Японские острова воодушевили царя. Запись в его дневнике, сделанная 3 (16) февраля, т. е. после ознакомления с докладной запиской военачальника, датированной днем ранее указанного числа, подтверждает сделанный вывод. Свою роль в назначении военного министра главнокомандующим армией на Дальнем Востоке сыграло и общественное мнение, которое рассматривало Куропаткина как выходца не из придворной аристократии, а из слоев «рядового» служилого дворянства, да к тому же ближайшего соратника «белого генерала» М. Д. Скобелева – легендарного полководца времен балканских походов и покорения Центральной Азии.

Вспоминая патриотический подъем первых дней войны, один из ее участников, командир 6-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант Л. Н. Соболев, в частности, отмечал:

«Куропаткину, когда его посылали на войну, верила почти вся Россия. Все надеялись, что, командуя славными русскими войсками, он нанесет японцам поражение. Он верил в свою счастливую звезду и заявил, что мир будет заключен в Токио»[136].

9 (22) февраля 1904 г. газета «Московские ведомости» восторженно отзывалась о полководце:

«Не салюты орудий будут провожать генерала Куропаткина при его отъезде на Дальний Восток, не триумфальные огни будут гореть на всем пути его следования. Провожать его будут благословения русского народа, гореть ему будут русские сердца, полные веры в этого талантливого вождя, в его опыт, в его хладнокровие и мужество»[137].

На практике, однако, назначение нового главнокомандующего имело далеко идущие негативные последствия, поскольку выполнение официально не отмененного плана адмирала Е. И. Алексеева противоречило стратегическим расчетам генерала А. Н. Куропаткина, что вызывало неразбериху в организации обороны Маньчжурии, а следовательно, и в координации разведывательной деятельности. Войска, только что получившие директивы наместника, вынуждены были уже через несколько недель перестраиваться на исполнение приказов главнокомандующего Маньчжурской армией, прибывшего в Ляоян 15 (28) марта 1904 г.[138]

По мнению специалистов, к числу основных просчетов, допущенных Куропаткиным при планировании кампании, относилось игнорирование возможности внезапных атак противника, неучет вероятности одновременного наступления японцев в двух направлениях (на Порт-Артур и Ляоян), а также заниженная оценка темпа проведения десантной операции и продвижения армий неприятеля в условиях гористой местности на китайско-корейской границе[139].

Указанные недостатки коренились, как ни странно, в прошлых победах русского оружия. Речь шла о последней войне против Турции и особенно покорении Центральной Азии в 60–80-х гг. XIX в. Известный военный авторитет П. И. Драгомиров относил Куропаткина к типу офицеров колониальной армии – т. н. «ташкентцев». Поясняя свою мысль, Драгомиров писал:

«Ташкентец – это офицер, который, с точки зрения техники, был испорчен опытом маленьких экспедиций в Центральную Азию, где противная сторона не была представлена серьезными воинами, где тактика уступала по важности проблемам снабжения, санитарной службы и гигиены войск, которые были очень важны и трудны»[140].

Крупной проблемой, стоявшей перед командованием, являлась «нестыковка» концепций ведения войны на суше и на море. Заметим, что подготовка к действиям Тихоокеанского флота, так же как и разработка планов сухопутной кампании, началась сразу же после окончания японо-китайской войны. 20 февраля (4 марта) 1898 г. Николай II утвердил дополнительную судостроительную программу для Дальнего Востока. По данным морского министерства, представленным царю в 1901 г., через четыре года русский флот в Восточной Азии должен был превзойти японский по всем параметрам, несмотря на постоянное «урезание» финансирования со стороны С. Ю. Витте, скептически оценивавшего перспективы создания «Желтороссии»[141].

Кроме того, в ходе штабных военно-морских «игр» 1896, 1900 и 1902–1903 гг. отрабатывался процесс постановки и выполнения боевых задач по уничтожению флота противника до высадки десанта на российском, корейском или китайском побережье. Последняя по времени проведения «игра» продемонстрировала низкий уровень защищенности основных портов и баз от Камчатки до Порт-Артура, подтвердив тем самым данные военно-морской разведки.

План военных действий на море, разработанный штабом адмирала Е. И. Алексеева и утвержденный царем 29 марта (11 апреля) 1903 г., предусматривал формирование походного штаба командующего морскими силами Дальнего Востока, подготовку кораблей к боевым действиям, развертывание дозоров и охранения на подходах к базам, возвращение акционеров из иностранных портов в места постоянного базирования, установку минных заграждений по принятой схеме[142].

Коренная стратегическая ошибка этого документа заключалась в разделении Тихоокеанского флота на две группы кораблей с базированием части крейсеров во Владивостоке, а основных броненосных сил – в Порт-Артуре. Другим серьезным недостатком плана являлось противоречивое требование вести борьбу за обладание Желтым морем, избегая риска при столкновении с противником. Наконец, несмотря на довольно точные данные А. И. Русина и сведения из перехваченных телеграфных шифровок японцев, были допущены просчеты в определении районов высадки их десанта на материке[143].

К сожалению, маневры Тихоокеанского флота, проведенные адмиралом Алексеевым в сентябре 1903 г., носили, по свидетельству участников, формальный характер, «как бы для отбытия номера». Театр будущих военных действий изучался поверхностно, конкретных учебно-боевых задач фактически не ставилось, маневрирование и стрельбы кораблей проводились в ограниченных масштабах, да и то по статичным мишеням[144].

Уже первые месяцы войны показали, что самым существенным минусом всех описанных планов стали неточные оценки военного потенциала Японии, особенно численности ее сухопутных сил. В связи с этим возникала проблема сопоставления боевой готовности России и ее противника. Наглядной иллюстрацией служит беседа А. Н. Куропаткина с военным агентом в Китае К. И. Вогаком во время поездки министра на Японские острова. Будучи спрошенным о том, что, по его мнению, необходимо сделать для усиления российского присутствия в регионе, Вогак, как записал в своем дневнике Куропаткин, «оказался совершенно не приготовленным к этому вопросу». И далее глава военного ведомства с удивлением констатировал:

«Никаких подсчетов сил наших и сил наших противников он не делал, и указать мне, какое же число батальонов, батарей и сотен нам надо еще прислать на Дальний Восток, не мог или не хотел сказать. Последнее маловероятно. Ему казалось, однако, совершенно правильным, что положение Порт-Артура пока не обеспечено, и, кроме того, он высказывал мысль, что японцы не могут сделать высадки одновременно всеми силами и что поэтому мы должны стремиться иметь достаточные силы для отражения первых эшелонов»[145].

Поразительно, но это все, что мог сообщить военному министру офицер, которому по самому роду службы следовало иметь точные суждения о предмете беседы!

Характерно, что отсутствие точной информации о численности сил противника приводило к телеграммам, аналогичным одной из отправленных Куропаткиным адмиралу Алексееву еще до начала войны. В ней министр рекомендовал наместнику при планировании будущих операций иметь в виду, что «один русский солдат может равняться сорока японцам»[146].

Как уже отмечалось выше, сведения, поступавшие в Главный штаб из разных источников, противоречили друг другу, причем численность японского десанта на материк варьировалась от 150 до 500 тыс. солдат и офицеров[147]. В реальности военная разведка России допустила просчет с определением величины резервных и территориальных войск, которые могли быть отмобилизованы и направлены в Маньчжурию для пополнения 12 кадровых дивизий Страны восходящего солнца. Уже к маю 1904 г. японцы имели на фронте более 200 тыс. человек, а к моменту заключения мира их общий состав был доведен до 442 тыс., тогда как на Японских островах оставались еще 20 тыс. войск резерва[148]. Общее же число подданных императора Муцухито, мобилизованных в действующую армию и флот на протяжении февраля 1904 – сентября 1905 г., составило, по разным оценкам, от 1 млн 185 тыс. до 1 млн 500 тыс. военнослужащих, из которых безвозвратные потери достигли 14,6 %, а с учетом раненных и больных примерно 30 %[149].

Следует отметить, что дискуссия о точной численности противоборствовавших сторон не утихает и сегодня. Свидетельством тому служат, например, сайты Интернета и последние по времени журнальные публикации[150].

Впрочем, ошибочными оценками количественного состава войск грешили и японцы. По откровенному признанию видного политического и военного деятеля Страны восходящего солнца конца XIX – начала XX вв. Кикудзиро Исии, «обе стороны чрезвычайно сильно преувеличивали свои действительные силы и средства, и каждая из них была очень плохо осведомлена о положении другой. Никакой шпионаж и никакая разведка не могли бросить свет на действительное положение вещей»[151].

Однако в отличие от русских японцы не только проводили самое тщательное изучение противника, но и постоянно укрепляли боевой дух своих вооруженных сил. Игнорирование морального фактора будущей войны, которую в России воспринимали не только как «маленькую победоносную», но, прежде всего, как «колониальную», имея в виду опыт быстрого разгрома отрядов ихэтуаней и цинских войск летом – осенью 1900 г. в северо-восточном Китае[152], не могло способствовать концентрации внимания на подготовке к дальневосточной кампании. Отсюда вытекал скептицизм высшего командования относительно данных военной разведки и предупреждений ее офицеров о необходимости дополнительных мероприятий по повышению боеготовности сил армии и флота в азиатско-тихоокеанском регионе.

Характерно, что впоследствии, подводя итоги маньчжурской кампании, вдумчивый генштабист А. А. Свечин писал:

«Судьба Маньчжурии, по господствующему мнению, должна была решиться на европейских полях сражений. Мы готовились к худшему случаю – к выступлению Японии против нас в момент большой европейской войны»[153].

Хотя справедливости ради отметим, что большинство европейских военных экспертов, особенно в Германии и Франции, разделяло мнение генералитета России о невысоком (по крайней мере, в сравнении с европейскими державами) военном потенциале японцев. На страницах газет и журналов, а также в специальных изданиях печатались утверждения о коррупции в японской армии, низком качестве ее кавалерии, слабой подготовке моряков, неприспособленности солдат к войне в зимних условиях, ограниченности живой силы и нехватке финансовых средств для длительного ведения боевых действий против одной из самых мощных империй начала XX в. Характерен в этом отношении вывод одного из «отцов» геополитики как научной дисциплины, немецкого исследователя графа Э. Ревентлова, сделанный им в 1903 г.:

«Судя же по всем внешним обстоятельствам, нападение Японии на Россию можно считать до такой степени неразумным актом, которого от Японии и ожидать нельзя»[154].

Неудивительно поэтому, что «русские, – говоря словами британского журналиста Ф. Маккормика, – смотрели на японцев примерно так же, как по описанию Геродота, персы смотрели на афинян, достаточно сумасшедших, чтобы атаковать своих противников»[155].

В подтверждение приведенной метафоры сошлемся на мнение человека, который по долгу службы обладал максимальным объемом разведданных о вероятном противнике. Им являлся уже упоминавшийся генерал-квартирмейстер Главного штаба Я. Г. Жилинский, изложивший свое видение ситуации следующим образом:

«Нет сомнения, что японская армия во всех отношениях еще весьма далека от совершенства и никоим образом не может быть сравниваема с главнейшими европейскими армиями, особенно – с нашей»[156].

Таким образом, возникла парадоксальная ситуация, когда, с одной стороны, военная разведка России предоставляла командованию аналитические записки, проникнутые серьезной озабоченностью масштабом военных приготовлений Японии, а с другой – среди офицеров продолжало доминировать представление о стране «желтых карликов» и «нецивилизованных макак». Надо сказать, что оно поддерживалось частью российской прессы, со страниц которой малокомпетентные журналисты утверждали, что Япония – чуждая, враждебная страна, победить которую не составляет большого труда[157].

Очевидный просчет военной разведки России состоял также в игнорировании морального фактора японской армии. Уже постфактум его значение признал сам А. Н. Куропаткин:

«Мы проглядели, в каком патриотическом, воинственном направлении много лет велось воспитание японского народа, проглядели постановку школьного дела в Японии, где вместе с горячей любовью к Родине с малых лет подготавливались даже в начальных школах будущие воины. Проглядели, с какой гордостью служили японцы в своей армии и с каким глубоким доверием и уважением относился народ к ней. Проглядели железную дисциплину в этой армии. Проглядели роль самураев-офицеров в армии. Мы совершенно не оценили значения того возбуждения против нас, какое явилось после лишения японцев результатов их побед над Китаем»[158].

Кроме того, можно сказать, что Россия начала дальневосточную кампанию в момент, когда военная разведка столкнулась с необходимостью адаптации к условиям совершено новой, индустриальной стадии развития вооруженных сил, требовавшей иных методов и форм обеспечения безопасности империи. Их разработка обусловила потребность в скорейшем выведении военной разведки из эмбрионального состояния, в котором она пребывала к началу XX века.

Не стоило также упускать из вида региональные особенности вспыхнувшего конфликта, далеко не всегда получавшие объективную, всестороннюю оценку российских военных экспертов, а главное – часто не встречавших понимания их прямых начальников, не говоря о высшем руководстве империи.

Видимо, следует согласиться с выводом о том, что Россия вступила в такую колониальную войну, от которой общество ждало легких побед, а отнюдь не массовых жертв[159].

Оценивая роль военной разведки в подготовке к конфликту, нельзя не признать определенную долю ответственности, которую она несет за целый ряд противоречивых оценок и искаженных представлений о противнике, доминировавших в сознании как армейских кругов, так и широкой общественности России.