Пожалуй, не будет преувеличением указать, что одним из главных источников сведений российской военной разведки о Японии в предвоенные годы являлись рапорты и аналитические записки атташе при дипломатических миссиях в Токио, Пекине и Сеуле.

С 1896 по 1899 г. пост военного агента в Стране восходящего солнца занимал полковник Н. И. Янжул, с 1900 по 1902 г. – упоминавшийся выше подполковник Г. М. Ванновский, а в последний предвоенный год – подполковник В. К. Самойлов. Кроме того, в 1896 г. военно-морское министерство также учредило должность атташе в Токио, которую последовательно занимали лейтенанты И. В. Будиловский (до 1897 г.), И. И. Чагин (на протяжении 1897–1899 гг.) и А. И. Русин (до начала войны).

Стратегическое значение и обширность территории Цинской империи обусловили необходимость аккредитации здесь сразу двух военных агентов. Таким образом, с 1896 до конца 1899 г. ими являлись полковники К. И. Вогак и Н. С. Сумароков. Последнего в 1900 г. заменил полковник К. Н. Десино. Местом пребывания Вогака являлся Тяньцзинь (с осени 1903 г. – Чифу), а Десино – Шанхай. Должности военно-морского атташе России в Китае до 1907 г. учреждено не было.

Наконец, в Корее с 1895 по 1902 г. военным агентом являлся подполковник (затем полковник) И. И. Стрельбицкий, на смену которому прибыл подполковник Л. Р. фон Раабен[70].

Заметным стимулом для усиления деятельности «дипломатов в погонах» в регионе явилась японо-китайская война 1894–1895 гг. Безоговорочная победа армии и флота микадо над количественно превосходящими, но технически отсталыми войсками Цинов произвела довольно сильное впечатление на заинтересованных российских наблюдателей. Еще тогда, за 10 лет до конфликта 1904–1905 гг., полковник К. И. Вогак пришел к выводу о высокой боеспособности японцев. Свои размышления по этому вопросу он изложил в «Сборнике географических, топографических и статистических материалов по Азии» за 1895 г.:

«Японская армия, – подчеркивал Вогак, – уже теперь представляет внушительную силу, прекрасно организованную, составленную из отличных солдат, хорошо обученных и воспитанных, руководимых офицерами, всецело преданными своему делу, относящихся к службе с завидной любовью и разумным рвением. Про чувства долга, патриотизма в армии и говорить нечего; эти качества присущи японцам от рождения, это характерные черты нации… Я видел японские войска на походе зимой, при крайне трудных условиях, в бою, правда, с китайцами, но под очень сильным огнем, и не могу отозваться о них иначе, как с искренним уважением и полной похвалой».

Отмечая далее и слабые стороны японской армии – неудовлетворительное состояние артиллерии, малочисленность кавалерии и слабую подготовку инженерных войск, российский военный агент резюмировал свои впечатления следующим образом:

«Я не удивлюсь, если через 10–15 лет японская армия будет отнесена к числу первоклассных. А за этой армией стоит нация, честолюбивая, готовая на все жертвы для славы Японии. Одержав победу над Китаем, у нее не будет другого стремления, как померяться силами с европейской державой, а таковой может быть либо Россия, либо Англия»[71].

Как известно, именно так и случилось, сначала в 1904–1905 гг., а затем в 1939–1945 гг.

Несколько более скептического взгляда на вооруженные силы островного государства придерживался полковник Н. И. Янжул. В одном из рапортов, датированном декабрем 1898 г., он обращал внимание на внутриполитические факторы экспансии Токио в Восточной Азии:

«С нашей, русской, точки зрения, в настоящем фазисе внутренних отношений Японии важно и несомненно лишь одно, что, невзирая на финансовые неустройства, японское правительство продолжает оставаться под влиянием воинствующих и шовинистических элементов общественного мнения и упорно готовится к будущей, при благоприятных обстоятельствах, борьбе за преобладание на Крайнем Востоке и ближайшим образом – за господство в Корее…»

Обращая далее внимание на возможность англо-американо-японского союза (который де-факто действовал в 1904–1905 гг.), Янжул сделал важное заключение:

«Все это указывает на крайнюю необходимость с нашей стороны особенной бдительности и полной готовности ко всякого рода случайностям»[72].

Сбор и анализ информации подполковником (а с середины 1900 г. – полковником) Г. М. Ванновским, который сменил Янжула в Стране восходящего солнца, очень скоро вызвал серьезные нарекания со стороны Петербурга. По воспоминаниям видного представителя элиты вооруженных сил А. А. Поливанова, занимавшего на рубеже веков должность главного редактора таких официальных изданий, как «Военный сборник» и «Русский инвалид», Ванновский отказывал посланнику А. П. Извольскому в предоставлении каких-либо сведений о японской армии[73]. Дело дошло до того, что начальник Главного штаба В. В. Сахаров и фактический руководитель военной разведки, генерал-квартирмейстер Я. Г. Жилинский подвергли деятельность Ванновского серьезной критике. В одном из писем, адресованных последнему, отмечалось, что на протяжении 1901 г. Главным штабом было получено всего четыре донесения, хотя активность японцев в военной и морской сферах постоянно усиливалась[74].

По воспоминаниям А. Н. Куропаткина, сведения об армии Японии, содержавшиеся в рапортах Ванновского, противоречили данным военно-морского атташе А. И. Русина и информации, полученной начальником 7-го отделения полковником Генерального штаба М. А. Адабашем во время командировки на Дальний Восток (речь шла о количественных характеристиках сухопутных войск).

«Впоследствии оказалось, – писал Куропаткин, – что доставленные сведения (Русина и Адабаша. – Е.С.) были вполне верны, но и на этот раз генералы Жилинский и Сахаров им не поверили, «положили под сукно» и в печатный сборник сведений о японских вооруженных силах в 1903–1904 гг. не включили ни одного слова о резервных войсках»[75].

Несмотря на дополнительную инструкцию Главного штаба Ванновскому о критериях отбора информации и соблюдении регулярности в ее отправке, ситуация к лучшему не изменилась[76]. Свою некомпетентность и связанную с ней низкую эффективность разведывательной работы Г. М. Ванновский пытался компенсировать пренебрежительными оценками уровня боевой подготовки вооруженных сил Японии. В работе К. К. Звонарева приведен обширный фрагмент из итогового доклада военного атташе, составленного в середине 1902 г. Критикуя состояние армии восточного соседа России за якобы исключительно внешние заимствования элементов европейской цивилизации, Ванновский писал:

«Вот почему, если, с одной стороны, японская армия уже давно не азиатская орда, а аккуратно, педантично организованное по европейскому шаблону более или менее хорошо вооруженное войско, то с другой, – это вовсе не настоящая европейская армия, создавшаяся исторически, согласно выработанным собственной культурой принципам.

Пройдут десятки, может быть, сотни лет, пока японская армия усвоит себе нравственные основания, на которых зиждется устройство всякого европейского войска, и ей станет по плечу тягаться на равных основаниях хотя бы с одной из самых слабых европейских держав»[77].

Уже упоминавшийся А. А. Поливанов цитировал одно из утверждений Ванновского, граничивших с анекдотом, о том, что «при всяком значительном усилии японских солдат у них делается болезнь – опухоль языка»[78].

В начале июля 1902 г. этот военный атташе был отозван в Петербург, а на его место прибыл подполковник В. К. Самойлов. Современники отзывались о нем как о «человеке весьма умном, культурном и знающем», с хорошим чувством юмора, владевшим, что немаловажно, японским языком[79]. Вновь назначенный военный агент попытался наверстать упущенное его предшественником и развил бурную деятельность по добыванию сведений, интересовавших Главный штаб, а с августа 1903 г. – и штаб наместника, располагавшийся в Порт-Артуре. Ведь переподчинение атташе в странах Дальнего Востока адмиралу Е. И. Алексееву потребовало от них дополнительных усилий «по сбору и поддержанию в постоянной готовности сведений военного, политического и промышленного характера», включая информацию о заказах и продаже вооружения, ситуации внутри иностранных государств, влиянии великих держав на развитие промышленности и увеличение наступательного потенциала[80].

Следует отметить, что за полтора года своей аккредитации в Стране восходящего солнца Самойлов, вскоре получивший очередное воинское звание полковника, сумел обобщить и направить в Порт-Артур значительный объем разведданных, касавшихся не только конкретных вопросов военно-технического состояния японских дивизий, но и стратегических оценок вооруженных сил будущего противника России. Так, например, в рапорте по итогам очередных маневров японской армии 1903 г. он подчеркивал:

«Делая теперь, так сказать, практические выводы на случай войны с Японией, должно указать: большую подвижность армии, громадную и хорошо обученную артиллерию (говорю на основании опыта войны 1900 г.), значительный процент горной артиллерии (у нас на Дальнем Востоке всего две батареи)… доказанное на деле мужество и умение умирать на поле сражения». К числу уязвимых мест японцев полковник Самойлов отнес «неумение пользоваться конницей», «чувствительность ко всяким неожиданностям и случайностям», а также «непривычку к ночным маршам и действиям»[81].

Наиболее вероятный сценарий начального этапа приближавшейся войны был изложен им в рапорте от 27 ноября (10 декабря) 1903 г. Ссылаясь на оценки иностранных военных атташе, Самойлов утверждал, что русские войска и флот, дислоцированные на Дальнем Востоке, будут разбиты японскими экспедиционными силами еще до прибытия подкреплений из европейской части империи. При этом он указывал районы и даже пункты десанта вероятного противника на Корейском полуострове[82].

Служебную деятельность в Корее полковника И. И. Стрельбицкого, также как его коллеги Г. М. Ванновского, нельзя признать успешной. Гораздо больше сведений о состоянии вооруженных сил этой страны поступало командованию от офицеров, посещавших Сеул со специальными заданиями, либо от сотрудников дипломатической миссии. К примеру, за весь 1901 г. Стрельбицким было подготовлено всего 3 донесения по второстепенным вопросам, что явилось причиной возмущения начальника Главного штаба[83].

В результате летом 1902 г. полковник Стрельбицкий получил предписание о возвращении на Родину вместе с полковником Ванновским. Однако заменивший его подполковник Л. Р. фон Раабен, который в первой половине следующего года приступил к формированию негласной агентурной сети на территории Кореи, также не оправдал доверия Главного штаба и из-за дуэли с посланником А. И. Павловым, вызванной личными мотивами, был вскоре отстранен от занимаемой должности[84]. Назначенный на этот пост 23 ноября (6 декабря) 1903 г. полковник А. Д. Нечволодов (а не капитан Н. М. Потапов, как пишет М. Алексеев и составители «Очерков истории внешней разведки России»[85]) не успел прибыть к месту службы до открытия военных действий. Вполне понятно, что описанная кадровая чехарда самым негативным образом отразилась на эффективности русской стратегической разведки в регионе.

Нам остается упомянуть о служебной деятельности военно-морского атташе в Японии А. И. Русина. Его донесения в Петербург, а накануне войны непосредственно наместнику – адмиралу Е. И. Алексееву, содержали, как уже отмечалось выше, значительный объем информации о приготовлениях японцев на море и суше в 1902–1903 гг.[86] Он сообщал о закладке новых кораблей, служебных перемещениях морских офицеров, мобилизационном потенциале сухопутных сил и флота, наступательных планах командования и т. д.[87] Так, например, как следовало из оценок, сделанных им в марте 1903 г., Япония должна была сначала занять Корею, затем не дать России окончательно утвердиться в Маньчжурии, далее совершить десант на Квантунском полуострове Китая, а при благоприятном стечении обстоятельств и в Приморской области с целью захвата двух главных стратегических баз России – Порт-Артура и Владивостока[88].

В октябре – ноябре 1903 г. Русин докладывал о переводе всех военных кораблей из резерва в действующую эскадру во главе с адмиралом X. Того. Районом сосредоточения морских сил Японии стал порт Сасэбо, географическое положение которого благоприятствовало атаке против Порт-Артура. В декабре было сообщено об интенсивных тренировках кораблей эскадры, а также об учреждении Императорской главной квартиры (т. е. фактически Ставки сухопутных войск) и Верховного военно-морского совета[89].

По мере дальнейшего обострения ситуации телеграммы Русина приобретали все более тревожный характер. В донесении от 15 (28) января 1904 г. сообщалось, что действующий флот достиг полной боевой готовности и ожидается общая мобилизация. Наконец, последняя телеграмма российского морского атташе, отправленная за четыре дня до атаки японцев, содержала важную информацию о выходе из Сингапура двух броненосных крейсеров, построенных для Японии на итальянских верфях[90].

Ниже, когда речь пойдет о планах и оценках мобилизационного потенциала Страны восходящего солнца, суждения военно-морского атташе вновь привлекут наше внимание. Пока же отметим, что сведения, собранные и проанализированные лейтенантом, а к 1904 г. уже капитаном 2-го ранга, А. И. Русиным, нередко оставались «вещью в себе». Согласно верному наблюдению современного автора И. Л. Бунича, «все эти донесения с пометками начальства о прочтении большей частью просто подшивались к делам штаба и практических мер почти не вызывали, несмотря на неоднократные попытки обратить внимание начальства на серьезность сообщаемых сведений»[91]. Другими словами, ценная информация, предоставленная Русиным, не только оказывалась вне поля зрения командования сухопутных сил, но и не попадала в руки самих офицеров флота. Не случайно в отчетной работе Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны под председательством В. И. Ромейко-Гурко с горечью констатировалось:

«Наша военно-морская агентура в Японии была совершенно изолирована от остальных и потому для армии практического значения не имела. Между тем война должна была начаться как раз с морских операций и десантов, и потому военно-морские сведения имели для сухопутных штабов на нашей тихоокеанской окраине самый живой интерес»[92].

Справедливости ради необходимо признать, что работа военных атташе на Дальнем Востоке, особенно в Японии, серьезно затруднялась целым рядом факторов объективного характера.

Во-первых, постоянно указывалось на скрытность и недоверчивость японцев, строго соблюдавших режим секретности. «Все, что касается численного состава армии в Японии, – рапортовал В. К. Самойлов 11 (24) мая 1903 г., – составляет большой секрет, и достать какие-либо сведения можно только случайно. Сведения, сообщаемые мне иностранными агентами, хотя и разнятся от наших, не могут считаться достоверными»[93].

Во-вторых, обращалось внимание на хорошую организацию японцами контрразведывательной деятельности. «Укоренившаяся среди японцев привычка шпионить и подсматривать друг за другом выработала из них отличных агентов тайной полиции, – докладывал Самойлов из Токио уже в ноябре 1908 г. – В Японии не считается позорным ремесло шпиона и доносчика. Жандармы проходят, кроме того, особую школу и, как известно, в военное время употребляются для надобностей тайной разведки. С другой стороны, в Японии легче, чем где бы то ни было, следить за каждым иностранцем, ибо скрыться «белому» никак нельзя. На каждого иностранца, прежде всего, смотрят с предубеждением, что он шпион, и сразу же его окружают надзором. Корреспонденция его прочитывается, за каждым шагом его следят, замечают всех, с кем он видится…»[94].

В-третьих, отмечался патриотизм жителей Японских островов, их преданность «престолу и отечеству» и презрение к изменникам. «Предлагающие свои услуги, – продолжал Самойлов, – обыкновенно бывают принуждены к этому денежными затруднениями вследствие игры или кутежей, (но) так как в Японии игры запрещены, то много шансов за то, что данное лицо уже находится под наблюдением полиции, и за каждым шагом его следят, следовательно, он легко может попасться, что обыкновенно и бывает довольно скоро»[95].

В-четвертых, говорилось о трудности свободного владения разговорным и письменным японским языком, имевшим в основе иероглифику континентального соседа. «Китайские идеографы, – сетовал Н. И. Янжул, – составляют самую серьезную преграду для деятельности военных агентов… Не говоря уже о том, что тарабарская грамота исключает возможность пользоваться какими-либо случайно попавшимися в руки негласными источниками, она ставит военного агента в полную и грустную зависимость от добросовестности и от патриотической щепетильности японца-переводчика вообще, даже в самых невинных вещах». Дело доходило до того, что российские военные атташе вынуждены были пересылать документы на японском языке в Петербург, где их переводил на русский бывший драгоман дипломатической миссии Буховецкий[96].

Перечисленные трудности приводили российских наблюдателей к выводу о неприменимости традиционных для европейских стран методов разведывательной деятельности, как-то: переодевания, подкупа женщин, угощения спиртными напитками и т. п.[97]

Объективные препятствия на пути секретной деятельности аккредитованных «дипломатов в погонах» заставляли Петербург использовать иные источники получения разведданных о дальневосточном регионе. До известной степени эта проблема решалась усилиями военных атташе в европейских государствах. Однако их усилия в этом аспекте ограничивались получением информации о закупках вооружения для нужд японских или китайских армий, тогда как на выяснение остальных вопросов элементарно не хватало времени и средств.

В этих условиях сама логика организации военно-разведывательной работы требовала использовать негласную агентуру, которая условно состояла из лиц трех категорий:

1) представителей самих дальневосточных народов: китайцев, маньчжур, монголов, корейцев, японцев;

2) подданных западных (преимущественно европейских) государств;

3) офицеров российской армии и флота, выполнявших отдельные секретные задания под прикрытием («крышей») различных гражданских должностей дипломатического, торгово-экономического или журналистского характера.

Обширная работа К. К. Звонарева содержит неоднократные обвинения высшего военного руководства царской России в пренебрежительном отношении к созданию системы тайной агентурной разведки на Дальнем Востоке к 1904 г. Казалось бы, ряд донесений «дипломатов в погонах» подтверждают эту критику. Так, например, Н. И. Янжул в одном из рапортов, думается, с целью оправдания собственной пассивности, нарисовал следующую картину:

«По исключительным условиям своей деятельности в Японии я поставлен в невозможность пользоваться посторонними лицами в качестве агентов для получения сведений о предпринимаемых в стране ввиду политических усложнений различных военных приготовлениях, передвижениях войск, запасов и пр., и пр., и поэтому вынужден сам возможно чаще предпринимать экскурсии внутрь страны… в особенности для личной проверки тех случайных сведений и слухов, которые изредка проскальзывают в печати и высказываниях в обществе»[98].

Однако разработка нового пласта источников, ставших доступными в последние годы, позволяет оценить деятельность официальных представителей России более объективно. Так, например, молодой историк Е. В. Добычина, посвятившая этому вопросу диссертационное исследование, пришла к выводу о том, что «уже в 1895–1897 гг. российские военные атташе имели здесь секретных осведомителей среди местного населения, влиятельных лиц различных общественных кругов и иностранцев»[99].

Свидетельством отмеченной тенденции явился, к примеру, тесный контакт полковника Самойлова с французским военным атташе бароном Ш. Корвизаром, который предоставлял своему российскому визави ценные сведения о мобилизационных приготовлениях японцев, включая секретный план будущих осадных работ в Порт-Артуре[100]. По свидетельству источников, накануне войны российский военный агент получил предложение от анонима (скорее всего, также европейского «дипломата в погонах») регулярно информировать его о маневрах японского флота. Однако отсутствие в нужный момент у Самойлова нескольких тысяч рублей не позволило ему войти в более тесный контакт с потенциальным осведомителем, чтобы заблаговременно сообщить командованию о выходе эскадры адмирала X. Того для атаки Порт-Артура 26–27 января (8–9 февраля) 1904 г.[101]

Аналогичным образом действовал капитан 2-го ранга А. И. Русин, сумевший привлечь к сотрудничеству французских лейтенантов Ж. Буассьера и Р. Мартини[102]. Кроме того, существенную помощь ему, а также офицерам штаба наместника оказывали поставщики российского Тихоокеанского флота, например, представители крупного торгового дома Гинзбургов[103].

Несколько иная ситуация сложилась в Китае. Здесь вместе с официальными военными атташе работали служащие российских дипломатических, финансовых и торговых учреждений, а также промышленники, купцы, журналисты и сотрудники Духовной миссии. Они постоянно предоставляли адмиралу Е. И. Алексееву и штабу Приамурского округа секретные данные, полученные от собственных информаторов. Наиболее ценные сведения военно-политического характера помимо упоминавшихся К. И. Вогака и К. Н. Десино были собраны посланником в Пекине П. М. Лессаром, посланником в Сеуле А. И. Павловым, генеральным консулом в Шанхае К. В. Клейменовым, консулами в различных китайских городах Х. П. Кристи, Н. В. Лаптевым, П. Г. Тидеманом, членом правления Русско-Китайского банка Л. Ф. Давыдовым, коммерческим заготовителем А. Г. Громовым, журналистом Д. Янчевецким, крупным китайским торговцем Тифонтаем и др.[104]

Любопытно отметить, что в последней работе французских авторов Р. Фалиго и Р. Коффера по всемирной истории спецслужб встречается утверждение о вербовке российской разведкой такой крупной фигуры, как вице-король провинции Шаньдун, губернатор Тяньцзиня, а в последствии – президент Китайской республики Юань Шикай, хотя документальных подтверждений авторы не приводят[105].

Усиление напряженности в регионе вынудило штаб наместника приступить к обучению китайскому языку части офицеров и по два нижних чина от каждого из полков, расквартированных в Маньчжурии. Для выполнения этой задачи приказом адмирала Алексеева от 31 августа (12 сентября) 1903 г. были открыты русско-китайские школы в Порт-Артуре, Инкоу, Цзиньчжоу и Мукдене. К сожалению, данное решение, как и другие подготовительные мероприятия, явно запоздало, что не позволило развернуть активную агентурную работу среди местного населения[106].

Серьезных успехов добилась русская разведка в Корее, где в течение 1896–1897 гг. с помощью инструкторов из России происходило становление регулярной армии. Во всеподданнейшей записке полковника Генерального штаба Д. В. Путяты, который возглавлял тогда специальную миссию в Сеуле, отмечалось:

«Русское инструкторство в Корее, обнаружив с первых же дней свою состоятельность даже в тех скромных размерах, в каких оно было начато, принесло пользу, с одной стороны, содействуя умиротворению страны, с другой, – высоко подняв русский престиж.

Так называемый батальон «Королевской охраны», поставленный в исключительное положение заведывания (так в документе. – Е.С.) русскими офицерами и нижними чинами, прошел полный курс строевого образования и педантично исполняет свое назначение в дворцовых караулах. Одновременно он исполняет роль учебного батальона, выделяя туземных инструкторов для других частей войск, не вошедших в состав охраны»[107].

Впоследствии большинство из офицеров-инструкторов, например, капитаны Афанасьев, Грудзинский и Кузьмин, приняли активное участие в постановке разведывательной работы Маньчжурской армии. Опираясь на опыт предшественников, военный атташе Л. Р. фон Раабен продолжил создание сети тайных осведомителей из числа корейцев, включая высокопоставленных лиц, иностранных и русских подданных. Доклад по Главному штабу от 12 (25) июня 1903 г. содержал следующую оценку источников секретной информации из Страны утренней свежести:

«В последнее время удалось организовать сбор сведений о Корее. Наняты переводчики и имеются сотрудники европейцы из находящихся на корейской службе. Постоянные агенты из корейцев содержатся по одному в Гензане, Цинампо и Фузане, и два – в Ичжу… Сведения о корейских войсках, о японском гарнизоне, о деятельности японцев вообще и прочие, получаются также от дворцового адъютанта, от начальника юнкерского училища (единственного сколько-нибудь образованного корейского генерала) и от начальника военной канцелярии императора».

Кроме того, разведданные поступали фон Раабену из конторы «Русского лесопромышленного товарищества», от командированного в Корею Кабинетом Его Императорского Величества горного инженера и от бывшего офицера, состоявшего учителем русского языка на корейской службе[108].

Постоянно действующая сеть тайных осведомителей в странах Дальнего Востока не исключала поездок туда с разведывательными задачами штабных офицеров под прикрытием таких невинных занятий, как отпуск, лечение, туризм, охота, совершенствование в иностранных языках. К сожалению, делалось это без должной системы, предусматривавшей общее руководство со стороны Главного штаба распределением маршрутов следования, районов пребывания и целей наблюдения эмиссаров. Иллюстрацией подобной практики могла служить отправка штабом Приамурского округа нескольких офицеров на два-три месяца отпуска в Японию с условием предоставления ими отчетов об увиденном и услышанном. Однако первые же документальные свидетельства отпускников убедили командование в бесплодности этой меры, поскольку юные поручики без специальной подготовки и знания восточных языков оказывались совершенно непригодными для роли разведчиков[109].

Несколько иная ситуация складывалась во время периодических командировок офицеров Главного штаба для ознакомления с положением дел на местах и инспекцией деятельности военных атташе. К примеру, результатом поездки в конце 1900 – начале 1901 гг. начальника статистического отделения полковника С. А. Воронина стала пространная записка о силах и средствах Японии, предназначенных для ведения активных боевых действий, включая высадку в Корее. Рассматривая возможные сценарии первых недель войны примерно за три года до ее начала, офицер писал:

«Однако прежде чем решиться на такое предприятие до полного выяснения обстановки в смысле обеспеченности морских сообщений, японцы, по всей вероятности, с самого начала и еще до объявления войны постараются возможно скрытно и быстро перебросить часть сил на южный берег Кореи к Фуцзяну, пользуясь близостью этого порта от Японии и положением на половине пути от укрепленного острова Цусима»[110].

Значительный интерес в плане оценки перспектив отношений России с Цинской империей представлял также аналитический обзор численности и размещения мусульманского населения Китая, составленный полковником Генерального штаба М. А. Адабашем по итогам длительной командировки на Дальний Восток. Оценивая процентный состав населения Кашгарии, Илийского края, Маньчжурии, провинций Шаньси, Шэньси и Ганьсу, аналитик пришел к выводу о реальной возможности Петербурга использовать недовольство китайских мусульман политикой Цинов для удержания Поднебесной от блокирования с Японией в случае начала войны последней против России, поскольку сохранение нейтрального статуса Китая обеспечивало надежный тыл Маньчжурской армии и Тихоокеанской эскадры[111].

Рассмотрение источников разведывательной информации, имевшихся в распоряжении русского командования перед войной, было бы неполным без указания на первые попытки использования технических средств. В работе японского историка Ч. Инаба раскрыта практика перехвата и дешифровки телеграфной переписки японской дипломатической миссии в Париже с Токио. Аккредитованный в Шанхае второй официальный военный агент на территории Китая, уже известный нам полковник К. Н. Десино, привлек к сотрудничеству служащих датской телеграфной компании, которая обеспечивала связь между Европой и столицей Страны восходящего солнца. Профессор Инаба пишет, что «российский атташе регулярно получал в телеграфной конторе подлинники японских телеграмм, некоторые из них тут же переводились на русский язык и отправлялись в Россию. В экстренных случаях (дни Цусимы) российские офицеры находились на телеграфе безотлучно». Любопытно, что ключ для дешифровки корреспонденции был передан резиденту департамента полиции МВД России во Франции И. Ф. Манасевичу-Мануйлову одним из завербованных им агентов, служившим в японском дипломатическом представительстве на берегах Сены[112].

Исторически сложилось так, что военные моряки уделяли больше внимания техническим средствам разведки, чем офицеры сухопутных сил России. Свидетельством служит статья лейтенанта, впоследствии капитана 1-го ранга, начальника иностранного отдела Морского Генерального штаба Б. И. Доливо-Добровольского под красноречивым названием «Разведочная служба на флоте и ее организация». Характерно, что она увидела свет в самый канун Русско-японской войны. Перечисляя главные ресурсы «узнавания» противника, автор подробно останавливается на организации работы сигнальных (наблюдательных) береговых станций и поисковых действиях быстроходных разведывательных судов (крейсеров и миноносцев). Как ни странно, трофейные документы неприятеля, по мнению эксперта, составляли относительно незначительную по степени важности группу информационных ресурсов[113].

Однако при всем интересе к техническим средствам получения разведданных, главными их источниками оставались официальные и нелегальные агенты, работа которых в целом позволяла командованию составить объективное мнение о положении дел в регионе. Как подчеркивалось в докладе профессора Николаевской академии полковника Генерального штаба Н. А. Данилова о подготовке к вооруженному конфликту, «со стороны военного ведомства, прежде всего, было обращено внимание на изучение сил противника: военная и морская агентуры работали вполне удовлетворительно, доставляя необходимые сведения»[114].

Именно они послужили основой для проведения необходимых расчетов и разработки планов военных действий на суше и на море, т. е. осуществления решающего этапа разведывательного цикла.