Возрастание значения полевой разведки вызывалось сначала процессом переформирования структуры управления и организации сухопутных и морских сил России на Дальнем Востоке, а затем утратой армейскими штабами значительной части агентурной сети в результате катастрофы под Мукденом. При этом основное бремя проведения разведывательных операций легло на плечи штабов отдельных отрядов и корпусов, точнее, старших адъютантов и офицеров для особых поручений, которые координировали эту сферу деятельности в дивизиях и полках.
Их рапорты и донесения составили значительную часть массива документов, включенных в отчеты разведывательных отделений трех маньчжурских армий.
Поскольку, как уже говорилось выше, штаб первой из них фактически возложил функции оперативной разработки агентуры на генштабистов в составе корпусов и отрядов, то рассмотрение этого вопроса целесообразно начать именно с армии под командованием Н. П. Линевича, а со 2 (15) марта 1905 г. – А. Н. Куропаткина.
Так, например, рапорт временно исполняющего должность начальника штаба 1-го армейского корпуса полковника Стаховича, направленный им в вышестоящее разведывательное отделение, раскрывал методику работы с агентами-китайцами в полевых условиях:
«…За все время тайной разведки на службе штаба было 13 лазутчиков. Эти лазутчики не были постоянными. Лучшие из них удерживались более продолжительное время; те же, которые оказывались мало способными, отпускались нередко после первого же исполнения поручения…
Скорость возвращения лазутчиков вполне зависела от полученной ими задачи. Продолжительность пребывания лазутчиков в районе, занятом противником, длилась от 6 дней до полутора месяцев (добавим, что на территорию, занятую японцами, они забрасывались в большинстве случаев с флангов расположения корпуса[414]. – Е.С.).
Агенты получали 60 руб. в месяц на всем готовом. Лучшие лазутчики получали ежемесячное жалование в размере 120 руб.; кроме того, при каждой посылке им выдавалось обыкновенно около 30 руб. на различные расходы, сопряженные с посылкой, а по выполнению удачно возложенного поручения награждали до 25 руб…
Лазутчики, еще не испытанные, получали отдельно плату за известное поручение от 30 до 50 руб., расходы их и еда также оплачивалась, но в размере не свыше 15 руб., наградные выдавались от 10 до 25 руб. Лазутчик-резидент за каждое присланное им письмо из места, назначенного ему для жительства, получал 10–15 руб.»[415]
Как следует из этого и других донесений, офицеры, занимавшиеся разведкой в полевых условиях, аналогично своим коллегам из вышестоящих штабов, стремились разделить лазутчиков на резидентов (например, в тылу японцев на Янтайских копях, в Ляояне и Инкоу), лиц, выполнявших специальные задания, и просто посыльных-связных.
Эффективность оперативной разведки возрастала с участием в ее организации российских подданных, владевших китайским и японским языками, как это было, скажем, в Таулуском отряде, подчинявшимся штабу 1-й армии. Здесь офицер Генерального штаба, ответственный за агентурную работу, привлек к сотрудничеству лектора и студента Восточного института, которые владели разговорным китайским, а также местного переводчика. Количество лазутчиков, одновременно выполнявших секретные поручения, варьировалось от 5 до 10 чел. Всего было представлено 75 донесений, но, к сожалению, ни одного японского документа. Средняя сумма ежемесячного жалованья лазутчика составляла 30 руб. Однако большинство из них, как и в других корпусах и штабах армий, не возвращались с заданий, в том числе и по причине провалов. При поимке и разоблачении русских агентов японцами их обычно либо вешали, либо живьем закапывали в землю[416].
Во 2-м Сибирском корпусе после назначения офицера Генерального штаба начальником разведки в апреле 1905 г. районы проведения агентурных мероприятий были поделены на ближний и дальний: в первом силами лазутчиков осуществлялся постоянный мониторинг ситуации, а во второй направлялись особо надежные агенты со специальными поручениями. При этом схема оперативной разработки китайской агентуры достигла профессионального уровня. Ее детальную характеристику можно найти на страницах книги К. К. Звонарева:
«Агентов-резидентов он (т. е. руководитель корпусной разведки. – Е.С.) имел шесть человек, расположенных в шести разных пунктах, – отмечал советский эксперт. – При каждом из них находилось по три агента связи и столько же при заведующем разведкой корпуса. Назначение их было следующее: как только от резидента приходил агент связи, к нему же немедленно высылался другой агент связи из штаба корпуса. Благодаря такому порядку, якобы удавалось достичь того, что донесения не задерживались, поступали регулярно, и резидент также регулярно получал руководящие указания. Резидент имел несколько осведомителей, которые шныряли по всему району и собирали нужные сведения»[417].
К этому необходимо добавить дифференциацию лазутчиков по двум категориям – получавших жалованье сдельно и помесячно. Впрочем, практика скоро показала, что наиболее ценные агенты были склонны именно ко второй форме оплаты их услуг.
Интересным нововведением в штабе 2-го корпуса явилось направление лазутчиков-китайцев для сопровождения японских частей. Самыми подходящими для этой роли оказались ремесленники-мастеровые, как, например, кузнец и плотник в одной из дивизий армии генерала Куроки.
Верификация полученной информации осуществлялась путем перекрестной разведки, либо через очные ставки агентов, сведения которых противоречили друг другу. Обычно один из них признавался, что не дошел до указанного пункта и поэтому сообщил ложные данные. В таких случаях виновный подвергался наказаниям.
Детально разбирая эту систему, даже предвзято настроенный в отношении царской военной разведки К. К. Звонарев вынужден констатировать, что она приносила неплохие результаты, причем наиболее ценные документы поступали от резидентов[418].
Свои особенности имело проведение агентурной разведки штабными офицерами других соединений 1-й армии.
Так, число лазутчиков, привлеченных к сотрудничеству штабом 3-го Сибирского корпуса, колебалось от 10 до 25 чел., однако найти подходящих людей было довольно трудно, и поэтому процент отсева случайных лиц достигал 70–80 %. Офицер-востоковед, занимавшийся организацией разведки в 4-м Сибирском корпусе, высылал до пяти лазутчиков одновременно не только для того, чтобы определить дислокацию войск противника впереди по фронту, но и на флангах соседних с ним соединений 1-й Маньчжурской армии. Начальник разведки 7-го Сибирского корпуса редко находился при штабе, зато почти постоянно вблизи передовых позиций. Он сам вербовал лазутчиков в окрестных деревнях и переходил линию фронта с целью личной проверки доставленных ими сведений. Всего с ноября 1904 до сентября 1905 г. через штаб корпуса прошли 152 агента, сообщивших 152 донесения и собравших 75 документов[419].
Определенный интерес представляла также специфика проведения агентурных мероприятий соединениями 3-й Маньчжурской армии.
Например, в 5-м корпусе офицером, отвечавшим за разведку, была разработана целая система, говоря современным языком, мотивации лазутчиков: за неверные или фальсифицированные данные они могли лишиться от половины до всей суммы месячного жалованья. В то же время каждому агенту ставилась строго конкретная задача и определялся маршрут, следуя по которому он должен был фиксировать все, что видел (сооружения, транспортные средства, войсковые подразделения), доставляя с собой вещественные доказательства, желательно с клеймами японских частей и соединений. При этом сведения без подтверждения собранными предметами оплачивались крайне малыми суммами в 10–15 руб. Кроме того, на выдававшихся лазутчикам удостоверениях расписывались офицеры сторожевого охранения, удостоверявшие проход данного лица через русские позиции. Всего штаб 5-го корпуса имел 28 агентов-ходоков, из которых пятеро пропало без вести[420].
Любопытно, что в 17-м корпусе было создано целое разведывательное отделение, которое состояло из начальника (капитана Генерального штаба), вольноопределяющегося, двух студентов Восточного института и нескольких переводчиков-китайцев. Непосредственно вербовкой занимались либо последние, либо строевые офицеры в кавалерийских частях, уполномоченные начальником разведки[421].
Что же касается соединений 2-й армии, то, к примеру, в штабе 6-го Сибирского корпуса все направления полевой разведки курировал обер-офицер для поручений, который через доверенного китайца нанял на службу 27 лазутчиков-ходоков, причем меньшая их часть получала жалованье ежемесячно, а остальным оплачивали каждое донесение[422].
Опыт организации разветвленной сети информаторов в прифронтовой полосе показал, что тщательный учет их психологии и проведение предварительного инструктажа существенно усиливали отдачу:
«При посылке агентов им внушалось не ходить с русской стороны в компании с кем бы то ни было, не надевать хорошей одежды, не выдавать своей грамотности, говорить, что идет с юга, живет неподалеку, иметь всегда наготове правдоподобный предлог, объяснявший его присутствие в данном районе, в противном же случае – прикинуться кретином», – отмечал специально изучавший этот вопрос К. К. Звонарев[423].
Если у лазутчика не было родных или близких на территории, занятой японцами, то ему даже предлагалось совершить специфический китайский обряд «коу-тоу», иначе говоря, побрататься с лицом, способным сообщить заслуживающую внимание информацию. При этом осведомителю внушалась необходимость возможно более частых встреч с японцами. Лучшим вариантом, как уже подчеркивалось, являлось его поступление на службу к противнику, например, уборщиком к офицеру. Агентам вменялось в обязанность посещать курильни опиума, игорные заведения и другие аналогичные притоны, заводить широкие знакомства, особенно с китайцами-переводчиками или денщиками у японцев.
По возращении из тыла противника лазутчики содержались в особом помещении, допуск в которое для всех лиц, кроме офицеров разведки, был воспрещен. Общение агентов между собой также не допускалось. За выполнением этого правила надзирал специальный переводчик-китаец[424].
Следует подчеркнуть, что использование в качестве заложников членов семьи лазутчика и института «круговой поруки» применялось русской военной разведкой в гораздо меньших масштабах, по сравнению с японской.
Подводя итоги деятельности на оперативном уровне, укажем, что, несмотря на трудности объективного характера (скоротечность кампании, слабое первоначальное знание психологии, традиций и обычаев народов Дальнего Востока, отсутствие опыта, серьезные меры безопасности, принятые японцами в прифронтовой полосе) и субъективного порядка (чехарда формирований и переформирований штабов, несогласованность действий, столкновение личных амбиций, а нередко и откровенное пренебрежение разведданными со стороны вышестоящих начальников), к середине 1905 г. был накоплен значительный опыт построения разветвленной, эшелонированной системы сбора и передачи секретной информации в полосе обороны маньчжурских армий.
«Чуждая страна, население и язык, недостаточное знание местности, – писал помощник старшего адъютанта штаба 2-й армии капитан Генерального штаба П. И. Изместьев, – вот общие данные, которые затрудняли войсковую разведку и делали неизбежной и непреложно необходимой разведку тайную, которая одна только могла дать отправные данные о группировке сил противника, об их сосредоточении, об усилении и проч.».
Общая количественная оценка лазутчиков, одновременно выполнявших задания, варьировалось по корпусам в пределах от 10–15 до 40 чел., размер ежемесячной оплаты их услуг составлял от 25 до 70–80 руб., а «гонорар» за доставленные сведения или предметы колебался в пределах от 5 до 30 руб. Оперативная глубина проникновения в расположение японских войск не превышала 50–60 км по ширине фронта дислокации того или иного корпуса.
Однако при всей значимости оперативной разведки силами местных жителей дальневосточная кампания выявила очевидные упущения: плохое знание военной терминологии лазутчиками, их неподготовленность к выполнению сложных заданий, ненадежность и продажность, вплоть до стремления получать деньги, как у русских, так и японцев (в источниках нередко упоминаются «двойные» агенты).
Поэтому на протяжении 1905 г. действующие соединения и части по-прежнему прибегали к услугам охотничьих команд и отдельных лиц, совершавших пешую или кавалерийскую разведку расположения противника глубиной от 10 до 30 километров. Главной целью таких вылазок являлся сбор вещественных материалов (т. е. предметов снаряжения, обмундирования, вооружения) и документов (т. е. официальной переписки, карт и планов, личной корреспонденции, записных книжек и дневников, а также газет) наряду с захватом пленных – «языков». Последнее обычно осуществлялось в ночное время[425].
Приведем характерный приказ по 41-й пехотной дивизии 10-го армейского корпуса относительно действий групп охотников, датированный 17 (30) июля 1905 г.:
«…Органами для разведывания в полках должны быть пешие и конные охотничьи команды. При наступлении или занятии позиции пешая охотничья команда должна находиться перед фронтом полка, впереди всех охраняющих частей и прикрывать полк цепью, через которую никто не должен пробираться; конные охотники должны находиться впереди пеших и на флангах их для осмотра местности.
Лучший способ действий пешей охотничьей команды – скрытность: огонь охотники должны открывать только в крайности, например, против неприятельских разведчиков, скрытно пробирающихся к расположению наших войск, или против неприятельских наблюдателей за результатами стрельбы.
Если бы полк выслал боевую цепь, и артиллерия выехала на позицию, то охотники не должны прекращать своих разведок и наблюдений за неприятелем (например, с деревьев, из-за могил, с устроенных заранее укрытий и т. п.); чем дальше впереди цепи будут находиться охотники, тем труднее, конечно, будет их задача, но зато и вернее добытые ими сведения и больше заслуг разведчиков»[426].
Следует подчеркнуть, что русское командование на втором этапе войны стремилось устранить недостатки в подготовке войсковых разведчиков. Нам удалось обнаружить план ротных и батальонных учений частей 17-го армейского корпуса от 11 (24) мая 1905 г., в котором предусматривалась отработка взаимодействия групп охотников, назначенных командирами подразделений:
«Разведчики делятся на три группы, – говорилось в документе, – из которых: одна направляется против фронта неприятельских позиций, а две другие – на фланги. Каждой группе назначаются для направления какие-либо местные предметы.
Желательно, чтобы разведчики имели: компасы, книжки для донесения и флажки для сигнализации…»[427]
Однако неукоснительное обеспечение противником режимов секретности и обеспечение сохранности документов вкупе с постоянным отступлением русских войск значительно снижали вероятность получения информации. Примером является снятие японскими военнослужащими погон для введения в заблуждение разведки противника.
Показательно, что случаи доставления полевой разведкой по-настоящему ценных предметов или документов можно было перечесть по пальцам. Самым крупным трофеем штаба 1-й Маньчжурской армии в январе 1905 г. стали материалы канцелярии 2-го резервного пехотного полка у деревни Хэкоутай и диспозиция японских частей, оказавшаяся при пленном офицере 42-го резервного пехотного полка[428].
Не столь редкие находки писем и конвертов частных лиц являлись малоинформативными, за исключением адресов и почтовых штемпелей, которые позволяли уточнить расположение той или иной боевой единицы в прифронтовой полосе. Как подчеркивалось в отчете штаба 1-й армии, «ряд таких адресов, совпадающих с другими признаками, уже достаточно обеспечивал правильность предположения, что войсковая часть, указанная на нескольких конвертах, действительно расположена в полном составе в данном пункте». Анализ упрощался еще и тем обстоятельством, что японское командование избегало дробить дивизии, бригады и полки в отличие от обычной и, добавим, порочной практики А. Н. Куропаткина, хотя могло и намеренно вводить в заблуждение русских, разбрасывая подложные конверты и письма[429].
Более полную информацию могли дать только пленные. В предыдущей главе уже говорилось о попытках командования стимулировать их захват путем выплаты вознаграждения, хотя эта мера не принесла ощутимых результатов. На протяжении второго периода кампании ситуация оставалась прежней. Отход русских частей на север вдоль линии ЮМЖД затруднял добывание «языков». Кроме того, многие японские военнослужащие, особенно офицеры, предпочитали самоубийство плену, рассматривая его как личный позор. Если их захватывали на поле боя, то обычно в результате тяжелого ранения, которое оставляло мало шансов на выживание.
Но, даже оказавшись в плену, далеко не все военнослужащие шли на контакт с разведкой противника, ссылаясь либо на непонимание вопросов, либо на незнание обстановки. В крайнем случае, давались уклончивые ответы и ложные показания[430].
Кстати сказать, сам опросный лист военнопленного приобрел формализованный вид только к концу войны, хотя его контекст так и не был дифференцирован по категориям: нижних чинов, офицеров, гражданских чиновников на военной службе и т. д. Кроме того, точность перевода специальной терминологии оставляла желать лучшего[431].
Как правило, опросный лист включал 17 пунктов, хотя встречались и чуть сокращенные (на два пункта) варианты. В нашем распоряжении оказался образец этого документа, утвержденный начальником штаба 1-й Маньчжурской армии В. И. Харкевичем и направленный им 7 (20) августа 1905 г. командиру 8-го армейского корпуса генерал-лейтенанту Скугаревскому:
«Опросный лист японского военнопленного
1. Название части, чин, фамилия, возраст, семейное положение, род занятий;
2. Кем и где захвачен в плен;
3. Когда поступил на службу;
4. Когда часть выступила из Японии;
5. Когда и где высадилась;
6. Какой части, роты;
7. Как зовут командиров;
8. Сколько человек в роте;
9. Сколько отделений во взводе;
10. Много ли больных, раненых, какие болезни;
11. Дислокация части (роты);
12. Довольствие;
13. По сколько патронов на солдате;
14. Когда прибыло последнее пополнение;
15. Идут ли пополнения;
16. Много ли в части резервистов и ополченцев;
17. Дополнительные сведения»[432].
В первое время для «развязывания языков» русскими применялись традиционные методы: побои и издевательства. Однако они приносили мало толка. Тогда стали искать другие средства, в частности, помещать среди пленных переодетых информаторов-китайцев, и это изменило ситуацию[433].
«Опыт показал, – писали составители отчета разведывательного отделения штаба главнокомандующего, – что мягкостью и сердечностью к пленным, в особенности играя на их самолюбии, можно было добиться большего, чем строгостью и запугиванием»[434].
Отталкиваясь от сведений о количестве военнопленных, прошедших через штаб 1-й Маньчжурской армии с 26 октября 1904 г. по 1 сентября 1905 г., которое составило 366 человек, а также принимая во внимание число офицеров (15) и нижних чинов (808)[435], плененных шестью ее корпусами за аналогичный период, можно с учетом действий 2-й и 3-й армий оценить общую численность попавших в плен японских военнослужащих примерно в 3–3,5 тыс. человек. Сравнительная редкость захвата «языков» иллюстрируется анекдотичным случаем демонстрации начальником одной из дивизий генерал-майором Добржинским пленного японца офицерам дивизионных и корпусных штабов[436].
С другой стороны, мероприятия противника по снижению риска оказаться в русском плену на протяжении позиционного этапа войны оказались весьма эффективными. Приведем свидетельство одного из участников кампании – офицера-топографа А. Косматова, который описал «подвиги» пеших охотников из состава 2-го Дагестанского полка так называемой «дикой» Кавказской бригады:
«По прибытии на позиции они в первую же ночь пошли на вылазку. Подкравшись совершенно незаметно к сторожевому охранению японцев, они вырезали несколько постов и произвели сильнейший переполох. Это понравилось горцам, и в следующую ночь они отправились к японцам уже в большем числе. Но хитрый и сообразительный противник не дал провести себя во второй раз. Выставив секреты, японцы вовремя открыли приближение наших «диких» и начали такую стрельбу, что из кавказцев пострадало до 50 человек убитыми и ранеными. После этой неудачи горцы уже более не пускались в такие отчаянные, рискованные предприятия, а работали винтовками на общих основаниях»[437].
И такие примеры были не единичны. Видимо, неслучайно поэтому А. Н. Куропаткин впоследствии отмечал:
«Хотя наши разведывательные отряды достигают силы в одну или несколько сотен, их зачастую останавливает десяток японских пехотинцев»[438].
Правда, сказанное больше относилось к кавалерийской разведке, которая на протяжении второго этапа войны, так же как и в первый, ничем себя не проявила.
Что касается периодов относительного затишья, то ограниченность района действий и превентивные меры японцев сводили на нет все усилия казачьих и драгунских разъездов. Можно привести, пожалуй, единственный случай, когда конный офицер-разведчик лихо появился в непосредственной близости от штаба маршала Ояма и сумел уйти от преследования[439].
Сотрудники разведывательного отделения 3-й Маньчжурской армии в своем отчете характеризовали ситуацию следующим образом:
«Разведка, как конницы, так и конных охотников, давала сведения только о движении передовых частей противника. Японцы не пропускали через свою кавалерийскую завесу нашу разведку, так как по мере движения вперед своей конницы, они тотчас же продвигали вперед и свою пехоту с пулеметами. Кавалерия являлась бессильной добыть сведения в конном строю, а по своей малочисленности боя в пешем строю вести не могла»[440].
Настроения разведчиков хорошо переданы в воспоминаниях участников и литературных произведениях, принадлежащих перу очевидцев событий. Вот как, например, описывал разговор двух кавалерийских офицеров в феврале 1905 г. штабс-ротмистр А. Скосаревский на страницах своего «психологического этюда»:
«– Вы как же поедете? Какой дорогой?
– Я поеду по берегу Тайцзыхэ до Скалистой сопки, как приказано, а далее сверху на северо-запад к Наньсиньху.
– Послушайте, ведь это же рискованный путь! Вам придется ехать почти мимо японских постов… Отправляйтесь лучше по дороге, которой ходят наши разъезды для связи, она совершенно безопасна, и казаки ее хорошо знают.
– Но ведь мне приказано ехать по берегу, как же я поеду другой дорогой?
– Мало ли, что приказано, а вы поезжайте. И дорогой черкните донесение, что все благополучно.
– Перестаньте. Что вы говорите? Очень жаль, что нет сейчас у меня времени – мы бы с вами потолковали на эту тему, а в особенности на тему о наших разведчиках, пишущих свои донесения по наитию, от «лукавого».
– Послушайте, ведь сейчас почти все так поступают!»[441]
В дополнение позволим себе привести фрагмент из упоминавшегося романа П. Далецкого. На страницах произведения один из бывалых казаков развивал данную тему следующим образом:
«Я не первый раз в разведке. Куда проникла сегодня наша конная разведка, что она узнала, о чем я доложу начальнику? Встретил в горах пехоту, был обстрелян, а много этой пехоты, мало, чьи части, – мне неизвестно»[442].
Результатами таких рекогносцировок являлась утрата реального представления о дислокации противника на длительный период времени. Так, после Мукдена истинная картина восстанавливалась усилиями тактической и оперативной разведки в течение двух месяцев, вплоть до середины мая 1905 г. Аналогичным образом прибытие в Маньчжурию свежих 14, 15 и 16-й японских дивизий было удостоверено окончательно по захваченным документам только спустя несколько недель после их высадки на материке[443].
Источники свидетельствуют, что во время передышек между боями кавалерийская разведка проявляла пассивность и безынициативность, не утруждая себя перепроверкой данных, полученных «в поле». Но не лучше обстояло дело и во время сражений, когда наблюдалось очевидное запаздывание со сбором, а главное передачей по назначению разведданных.
Классическими примерами возникновения серьезных проблем с обеспечением кавалерийской разведкой сначала наступательного движения, а затем и обороны русских войск являлись бой под Сандепу в январе 1905 г. и генеральное сражение под Мукденом в феврале (марте) того же года[444]. По воспоминаниям генерал-лейтенанта Ф. К. Гершельмана о Мукденской битве, присутствие на правом фланге русских армий до 40 эскадронов и сотен, с исключительно разведывательными задачами, отнюдь не гарантировало командованию получение исчерпывающих сведений касательно обходного движения противника и направления действий той или иной японской армии[445].
Слабым местом русской войсковой разведки оставалось ограниченное количество и недостаточное использование технических средств, включая новейшие оптические приборы – бинокли, подзорные трубы и т. п. Вряд ли в качестве оправдания стоило, как это делали офицеры штаба 3-й Маньчжурской армии, ссылаться на влагу и дым от костров, которые якобы мешали наблюдениям[446]. Полагаем, что причина низкой эффективности наблюдений на местности с помощью этих устройств крылась в неподготовленности, как строевых офицеров, так и генштабистов, к проведению такой разведки.
Не лучше обстояло дело и с использованием первых средств наблюдения за противником с высоты – воздушных шаров. Вопрос об их применении впервые был поднят в русской армии еще в середине 80-х гг. XIX в. К началу Русско-японской войны под Петербургом был организован учебный воздухоплавательный парк, начальником которого состоял подлинный энтузиаст своего дела полковник A. M. Кованько. Кроме парка имелось семь крепостных воздухоплавательных отделений.
19 июля (1 августа) 1904 г. под Петергофом в присутствии Николая II прошли испытания воздушных шаров и т. н. змейковых аэростатов, изобретенных немцами в 1897 г. Царь одобрил их использование для войсковой разведки и учредил отдельный Восточно-Сибирский полевой воздухоплавательный батальон в составе двух рот. Командиром нового подразделения был утвержден все тот же полковник Кованько[447].
В результате к концу 1904 г. одна из воздухоплавательных рот батальона появилась в частях 3-й Маньчжурской армии. Кроме того, имеются сведения о применении новых средств разведки защитниками Порт-Артура. Посредством специального устройства воздушные шары или аэростаты наполнялись водородом, что представляло серьезную опасность для техников и офицеров-наблюдателей. Разведке с воздуха мешали природные явления – туман и прямые лучи восходящего солнца, а также обстрел противника с близкого расстояния. Поэтому использование методов воздушного наблюдения и аэросъемки позиций неприятеля являлось дорогим и не слишком эффективным. К началу самого крупного за время войны Мукденского сражения рота фактически прекратила существование, поскольку запасы требуемых веществ для получения газа были исчерпаны, а денег на новые в расходах военного ведомства не предусматривалось[448].
Довольно успешно русские военные разведчики продолжали перехватывать телеграфные сообщения противника из Европы в Токио через Шанхай. Только за апрель 1904 – март 1905 г. ими было дешифровано 350 телеграмм. Правда, после завершения прокладки подводного кабеля между Японией и США интенсивность функционирования ранее действовавшего канала значительно снизилась[449].
Более активно технические средства использовались русской военно-морской разведкой. В предыдущих главах мы уже рассказывали о первых опытах применения радиоразведки, санкционированных вице-адмиралом С. О. Макаровым. После падения Порт-Артура и гибели 1-й Тихоокеанской эскадры основную роль в ее проведении сыграл лейтенант Б. И. Доливо-Добровольский – старший флаг-офицер в штабе командующего Владивостокским отрядом крейсеров контр-адмирала Гревса. По его инициативе была создана система перехвата, дешифровки и постановки помех для радиопереговоров кораблей японской эскадры адмирала Камимуры. Вскоре к этой работе подключились два студента Восточного института, хотя они, так же как и генштабисты, не обладали опытом радиоразведки, да еще и с использованием малопригодной аппаратуры[450].
Впрочем, служебная корреспонденция содержит информацию и о попытках неприятеля перехватывать, правда, не радио-, а телеграфные сообщения русских. Например, контр-адмирал Гревс посчитал необходимым информировать штаб Приамурского военного округа о предположениях своих подчиненных на сей счет:
«При осмотре морского наблюдательного поста на мысе Майделя военный телеграфист старший унтер-офицер Петухов доложил капитану Феклину, что он склонен подозревать возможность перехватывания наших телеграмм кем-то включением в линию телеграфа какой-то неизвестной станции, так как часто случается, что телеграф вдруг без видимой причины перестает действовать»[451].
Помимо радиоразведки, Владивостокская база прославилась в годы войны еще одним нововведением – подводными лодками. Первый промышленный образец русской субмарины, получивший название «Дельфин», поступил на вооружение Тихоокеанского флота в 1903 г. С началом боевых действий морское ведомство форсировало строительство подводных лодок на Балтике и разместило заказы в зарубежных странах (например, США). К концу 1904 г. во Владивосток были доставлены по Транссибу семь субмарин, а на протяжении 1905 г. – еще шесть лодок. Как справедливо отмечали отечественные исследователи, «это был первый стратегический маневр подводными силами между морскими театрами с использованием железных дорог и специальных транспортеров, на которых перевозились лодки»[452].
Одновременно со строительством субмарин для них готовились экипажи. Обучение проходило на «Дельфине» под руководством капитана 2-го ранга Беклемишева – уже опытного офицера-подводника. В январе 1905 г. на крейсере «Громобой» состоялось специальное совещание, на котором был выработан план боевых действий кораблей нового типа против японцев в районе Сангарского и Корейского проливов, куда они должны были ночью доставляться на буксире миноносцами. Предполагалось, что надводные корабли будут атаковать неприятельские порты, а субмарины вести поиск судов противника на коммуникациях. Однако реализация этого плана столкнулась с техническим несовершенством первых подводных лодок типа «Касатка» и «Сом», а также отсутствием у их экипажей боевого опыта[453]. Не смогли они и помешать десанту японцев на остров Сахалин 21 июня (4 июля) 1905 г.
И все же субмарины внесли свой вклад в оперативную разведку и охрану побережья Приморской области, особенно крепости Владивосток. 28 апреля (11 мая) 1905 г. в 70 милях от базы они обнаружили два японских миноносца. Командир лодки «Сом» принял решение атаковать противника, но корабли Страны восходящего солнца быстро исчезли, воспользовавшись туманом. Это была первая и единственная атака субмарины боевых судов неприятеля. Японцы убедились в том, что русские подводные лодки способны причинить им ущерб в случае попытки захвата Владивостока с моря[454].
Ближняя морская разведка осуществлялась также обычными средствами – надводными боевыми кораблями: миноносцами в прибрежных водах и крейсерами на океанских коммуникациях противника. Весной 1905 г. зафиксированы действия четырех крейсеров в морях, омывающих Японские острова. Один из них – «Кубань» осмотрел два парохода на путях к Йокогаме, но не обнаружил военной контрабанды. Другой – «Терек» – в конце мая – начале июня потопил два иностранных судна с военными грузами, предварительно сняв с них команды. Крейсер «Рион» таким же образом проверил несколько транспортов и потопил германское и британское суда в южной части Желтого моря. Последний из кораблей – «Днепр» – уничтожил пароход с контрабандой под «Юнион Джеком» в ста милях от Гонконга.
В то же время игнорирование З. П. Рожественским необходимости разведки вод Корейского пролива силами легких судов явилось одной из причин цусимской катастрофы 2-й Тихоокеанской эскадры в мае 1905 г.
«Ожидания адмирала, не подкрепленные фактическим исследованием сил неприятеля на избранном пути, – отмечал впоследствии один из военных экспертов, – не подтвердились, и вместо отряда малых крейсеров навстречу русской эскадре вышел весь японский флот, сосредоточенный задолго до того в Корейском проливе, главной коммуникационной линии метрополии и армии, действовавших в Маньчжурии»[455].
К сожалению, после Цусимского сражения разведка крейсерами и перехват ими военных грузов для японцев полностью прекратились. Всего с осени 1904 по июнь 1905 г. ими было осмотрено свыше 50 пароходов, из которых пять пошли на дно, а четыре подверглись интернированию в китайских портах. Однако какого-либо ощутимого влияния на составление оперативных сводок, а тем более пресечение морской контрабанды действия крейсеров, по мнению очевидцев, не оказали[456].