Новая стратегическая обстановка, сложившаяся на Русско-японском фронте по завершении преимущественно маневренной стадии войны, заставила командование маньчжурских армий усилить тактическую разведку флангов. Переключение внимания к указанной области разведывательной деятельности диктовалось также двумя дополнительными обстоятельствами, а именно: отражением попыток японцев совершать глубокие фланговые обходы и возраставшими опасениями А. Н. Куропаткина массовых антироссийских выступлений местного населения в непосредственной близости от линии фронта при подстрекательстве со стороны противника.

О серьезности угрозы повторения «боксерского» восстания 1900–1901 гг., но теперь уже исключительно против русских, говорили сообщения, поступавшие в штаб главнокомандующего из различных источников. Так, например, военный корреспондент Н. Кравчено, который опубликовал содержательный сборник своих корреспонденций, очерков и воспоминаний о событиях 1904–1905 гг., неоднократно упоминал о попытках японцев использовать прежние «обиды» китайского населения против русских под лозунгом «Азия для азиатов». В его книге можно найти сообщение о том, что уже через несколько дней после открытия боевых действий в Кантоне (Гуанчжоу), т. е. на юге Китая, появились прокламации, побуждавшие китайцев к восстанию и убийству всех европейцев, а значит, прежде всего, русских. Как писали в них руководители нового движения: «Нужно уничтожить следы заморских чертей так, чтобы даже стебелька травы не осталось от них»[335].

В этой связи наибольшее значение приобретал правый фланг обороны маньчжурских армий, который прилегал к Внутренней Монголии. Русское командование получало сведения о движении крупных бандформирований хунхузов во главе с японскими инструкторами на Цицикар – узловой транспортный пункт КВЖД. Причем совершались они в условиях отсутствия четкого разграничения театра военных действий и нейтральной территории Китая, а также наличия лакун в топографическом обеспечении действий царских войск на флангах[336].

Свою роль играло также изменение отношения монгольских князей и аратов к русским – от доброжелательного в начале войны до неприязненного в ее завершающей фазе – из-за нередких бесчинств со стороны армейских фуражиров[337]. Для иллюстрации сказанного приведем отрывок из рапорта начальника штаба 3-й Маньчжурской армии генерал-лейтенанта Ф. Ф. Мартсона на имя Харкевича от 6 (19) июля 1905 г.:

«За последнее время все чаще стали поступать сведения, что население монгольских ванов (князей. – Е.С.) уже открыто выражает недовольство против русских. Бесцеремонное отношение наших фуражиров и покупщиков скота иногда доходит до того, что, судя по жалобам монголов, отнимается последний скот с уплатой ничтожной цены. Ныне уже предписано прекратить посылку фуражиров за скотом, возложив покупку его на интендантских комиссаров, но пока их действия дают результаты, покупка будет продолжаться. Помимо этой причины недовольства, монголы не понимают наших кредитных билетов и смотрят на них как на реквизиционные квитанции, а японцы платят серебром…»[338]

Отсюда стремление А. Н. Куропаткина, а затем и Н. П. Линевича при содействии штабов 3-й Маньчжурской армии, тыла и пограничной стражи, а также военных комиссаров (особенно Хэйлунцзянской провинции – полковника К. П. Линда) и консулов (например, в Урге – В. Ф. Люба) направить экспедиции в районы Восточной (Внутренней) Монголии под руководством не только военных, но и гражданских лиц. Основными задачами этих миссий являлись:

• проверка сведений о передвижении диверсионных групп в направлении мостов, туннелей и интендантских складов на линии КВЖД и ЮМЖД;

• сбор статистических сведений о количестве скота у местного населения, пригодного для покупки фуражирами;

• оценка настроений монгольских князей и предоставление им крупных денежных субсидий, чтобы предотвратить переход на сторону японцев;

• топографическое описание местности.

Отчеты разведывательных отделений содержат фамилии военных и гражданских лиц, которые принимали самое активное участие в этих поездках: офицеров пограничной стражи – подполковника Хитрово (декабрь 1904 г.) и поручика Яковлева (февраль 1905 г.); чиновника консульства в Урге Долбежева (вторая половина февраля 1905 г.); штабс-капитана Губерского, причисленного к корпусу Генерального штаба (начало апреля 1905 г.); хорошо известного нам штабс-капитана Россова вместе с переводчиком монгольского языка В. Шангиным (конец апреля 1905 г.); служащего Русско-Китайского банка Москвитина (также апрель 1905 г.); продолжавшего свою работу заготовителя А. Г. Громова, о котором мы уже рассказывали; и чиновника для особых поручений Д. Янчевецкого, выполнявшего секретные задания командования с конца 1904 г. до окончания войны[339].

Любопытно, что среди боевых офицеров, которые привлекались военной разведкой к сотрудничеству, встречается фамилия будущего президента Финляндской республики, фельдмаршала барона К. Г. Э. Маннергейма. Будучи скромным подполковником 52-го драгунского Нежинского полка, он в феврале 1905 г. добровольно вызвался провести конную разведку местности до условной границы с Внутренней Монголией.

Спустя много лет в своих мемуарах Маннергейм так описывал эту экспедицию:

«В мои задачи входило проводить разведывательные операции в западной стороне, не вступая при этом в длительные перестрелки. Весной 1905 г. я с двумя сотнями китайских хунхузов (о привлечении их на службу России будет рассказано ниже. – Е.С.) далеко углубился на территорию неприятеля, пройдя в обход его правого фланга. Несмотря на нежелание хунхузов подчиняться дисциплине, мне удалось выполнить задачу: я собрал разведданные о группировках противника и даже сумел вырваться из окружения, куда нас загнало одно из японских кавалерийских подразделений»[340].

Источники свидетельствуют, что командировки с разведывательными целями на правом фланге Русско-японского фронта предпринимались Маннергеймом неоднократно в течение весны – лета 1905 г.[341]

Как правило, эмиссары разведывательных отделений отправлялись в многодневные экспедиции по степям и горам Внешней Монголии под видом либо священников (христианских, буддийских), либо торговцев, либо корреспондентов европейских газет, либо ученых-путешественников. Связь и доставка оперативных донесений осуществлялась казачьими конными разъездами численностью до 10–15 чел.

Типичным примером организации таких миссий служит экспедиция подполковника Хитрово и ротмистра Линицкого в Ставку влиятельного монгольского князя Удая. Их задача состояла помимо прочего в том, чтобы добиться избрания этого вана главой объединения десяти монгольских хошунов, предложив ему выплату ежемесячной субсидии в 5 тыс. руб. за соблюдение благожелательного нейтралитета, а главное – обеспечение безопасности КВЖД, которая проходила вблизи кочевий племен, входивших в так называемый Чжеримский сейм. Иначе говоря, российская дипломатия совместно с военной разведкой стремилась не только элиминировать влияние японцев, но и представить себя в глазах удельных князей как защитника монголов от колонизации их территории цинской администрацией[342].

Много любопытных подробностей о методике проведения тактической разведки в сопредельном с Россией регионе можно почерпнуть из рапорта главного начальника тыла маньчжурских армий генерал-лейтенанта Надарова, направленного 22 февраля (7 марта) 1905 г. генерал-квартирмейстеру главнокомандующего А. Е. Эверту. Примечательно, что документ содержит предложения относительно подготовки и отправки 17 микропартий разведчиков в составе всего двух-трех человек: буддийского монаха – ламы и китайца (или монгола). Условный язык членов группы при отправке донесений мог включать следующие понятия: арба – японец, лошадь – хунхуз, мул – артиллерийское орудие, пшеница – пехота, гаолянь – кавалерия и т. д.

«Для отличия китайца-разведчика от прочих, случайно являющихся китайцев к начальнику гарнизона, – писал далее Надаров, – каждому такому разведчику выдается для курения табаку простая трубка, на металлической части которой вырезаны номера: 001, 002, 003 и т. п. Такой разведчик через переводчика просит начальника гарнизона пропустить обоз с продуктами, вынимает трубку с целью закурить. Номер на трубке будет служить удостоверением личности разведчика. Более важные сведения будут доставляться самими ламами или же пересылаться письмами…

Для контроля действий лам в тех же 17 пунктах будут находиться состоящие непосредственно на службе при штабе тыла по два агента монгола. Ламы не будут знать, что монголы-агенты состоят на службе русских; тоже и монголы не будут знать, что ламы служат нам…»[343]

Как видим, технология проведения секретных операций российской военной разведкой постепенно усложнялась, обогащаясь опытом борьбы с Японией. Представленная генерал-лейтенантом Надаровым схема получила одобрение вышестоящего штаба и могла успешно конкурировать с аналогичными разработками противника, а инициатива присвоения агентам-китайцам номеров, начинавшихся с двух нулей, впоследствии широко использовалась спецслужбами (вспомним хотя бы «бондиану» Я. Флемминга).

Функции проведения тактической разведки на левом фланге маньчжурских армий, где наибольшую тревогу командования после падения Порт-Артура вызывали слухи о намерениях японцев захватить Владивосток[344], были поручены, с одной стороны, кавалерийским отрядам полковника Мадритова, генералов Мищенко и Ренненкампфа, а с другой – штабам Приамурского военного округа, 1-й и 2-й Маньчжурских армий, а также персонально полковнику А. Д. Нечволодову, упоминавшемуся начальнику транспортов штаба тыла генерал-майору Н. А. Ухач-Огоровичу и военному комиссару Гиринской провинции полковнику М. А. Соковнину.

По свидетельству источников, главным методом военно-разведывательной деятельности для всех этих лиц выступала агентурная сеть, созданием и развитием которой они постоянно занимались вплоть до конца войны. При этом некоторые командиры, например, Мадритов, подобно представителям японских спецслужб использовали взятие заложников из числа местных крестьян и даже сожжение селений китайцев (маньчжур) с целью либо устрашения, либо возмездия за укрывательство банд хунхузов, которые действовали на коммуникациях русских войск, как это следовало из жалоб губернатора (цзян-цзюня) Гиринской провинции[345].

Один из рапортов полковника Нечволодова, который осуществлял мониторинг ситуации в российском Приморье, и, что было особенно важно, в районе Владивостока, дает представление о совершенствовании системы сбора и передачи разведданных на уровне тактической разведки после Мукденского сражения:

«Доношу Вашему Превосходительству, – писал Нечволодов на имя начальника обороны Приморской области генерал-майора Андреева 21 марта (3 апреля) 1905 г., – что организация тайной разведки мною предполагается на следующих основаниях:

1. Для организации разведки Гиринского района отправлен мной чиновник Иванов с письмом к местному князю Ханденгю (одному из влиятельных полевых командиров, участвовавших в движении ихэтуаней, который сумел сохранить под своим контролем отряды хунхузов численностью до 10 тыс. чел. – Е.С.), коим предлагается ему взять на себя организацию разведки в этом районе при помощи китайцев.

2. Для организации разведки в чрезвычайно важном в стратегическом отношении Нанчанском районе мной предполагается привлечь председателя Чанбошанских императорских охотников Лю Данцзы, находящегося ныне в Хабаровске и имеющего огромные связи в означенном районе…

3. Организация тайной разведки через корейцев мной поручена:

1. штабс-капитану Бирюкову, который будет иметь свое постоянное пребывание во Владивостоке;

2. флигель-адъютанту корейского императора Пак Ю Пфуну, проживающему в Никольске (т. е. Никольск-Уссурийске. – Е.С.);

3. юнкеру Хиону, отправленному в Корею…

4. Разведка между крепостью Владивосток и реками Батальянцза и Болотная… – капитану Хабаровского резервного батальона Стельмашенко совместно с Генерального штаба капитаном Таракановым;

5. Разведка между рекой Суйфуном и Новокиевском – поручику 8-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Бакичу;

6. Разведка побережья Уссурийского залива до Сучана – волостному старшине Цимухинской волости Пыркову…

Для принятия сведений от всех агентов по организуемой мною тайной разведке в штабе обороны (Приморской области. – Е.С.) полагал бы необходимым назначить Генерального штаба капитана Томилина как уже ознакомленного мной с этим делом и не заведывающего ни одним из отделений штаба»[346].

При внимательном ознакомлении с этим документом бросается в глаза два противоречивых момента: один – позитивного характера, демонстрирующий процесс районирования тактической разведки по зонам ответственности конкретных лиц, а второй – негативного плана, свидетельствующий о проблемах с подбором кадров для агентурной работы. Ведь среди привлеченных полковником Нечволодовым к сотрудничеству лиц упоминаются русские, китайцы и корейцы; генштабисты, кадровые военнослужащие и офицеры, призванные из запаса; наконец, просто гражданские лица. Вряд ли большинство из них имело какое-либо представление о специфике войны начала XX в., не говоря уже о тонкостях разведывательной службы, что естественным образом снижало качество и полноту доставляемых ими сведений, облегчая противнику дезинформацию или даже раскрытие сети, которую курировал А. Д. Нечволодов.

Стоит подчеркнуть, что усилия русского командования по расширению агентурной деятельности находили отклик у части неханьского населения. Показательным с этой точки зрения являлось прошение корейских добровольцев, направленное в штаб Приамурского военного округа, о содействии в формировании партизанского отряда численностью до 300 человек с целью борьбы против японских диверсионных групп и отрядов хунхузов[347].

1 (14) июня 1905 г. окружной генерал-квартирмейстер Марданов утвердил инструкцию по организации тайной разведки силами местных жителей, как русских, так и корейцев, китайцев, маньчжур, подготовленную старшим адъютантом штаба капитаном Томилиным. В этом документе предусматривалось создание корейского батальона для совместных действий с русскими войсками. Приказ о его формировании был подписан спустя пять дней – 6 (19) июня[348].

Одновременно в штабе округа, дислоцированном в Хабаровске, развернулась работа по созданию партизанских отрядов на случай вторжения японцев на российскую территорию в Приморье и на Сахалине. Так, в проекте штатной структуры третьего по счету партизанского отряда, командиром которого планировалось назначить штабс-капитана 6-го Восточно-Сибирского стрелкового корпуса Бунина, говорилось о том, что целями действий партизан является наблюдение за морским побережьем, противодействие шпионажу неприятеля и истребление хунхузов, а в случае японского десанта – развертывание народной войны против оккупантов.

Состав отряда включал по 20 кавалеристов и пеших охотников из числа нижних чинов 8-го Восточно-Сибирского стрелкового корпуса, команду конных дружинников из запасных казаков, подразделение добровольцев-крестьян, группу китайских и корейских разведчиков. В дополнение к легкому стрелковому вооружению планировалось предоставить отряду два пулемета и небольшое полевое орудие системы Гочкиса.

Проект организации отряда был одобрен в начале июня 1905 г. начальником штаба Приамурского военного округа генерал-майором П. К. Рутковским, который приказал выдать для этого аванс в 500 руб.[349]

Через месяц было сформировано четыре партизанских отряда с предполагаемыми зонами действия в Посьетском, Хунчунском, Шкотовском и Никольск-Уссурийском районах Приморской области. Это показывает, насколько серьезно русское командование воспринимало угрозу захвата ее японцами в середине 1905 г.[350]

Судя по донесениям одного из руководителей предполагаемого партизанского движения в пограничных районах Кореи штабс-капитана Бирюкова, созданная агентурная сеть смогла обеспечить регулярное поступление информации о дислокации и перемещениях войск противника на протяжении летних месяцев 1905 г.[351]

Однако помощь партизан регулярной армии в Приморье не потребовалась, а там, где действительно возникла такая необходимость, то есть на острове Сахалин после высадки японцев в июне (июле) – августе 1905 г., отряды местных сил обороны под началом генерал-лейтенанта Ляпунова представляли собой группы плохо вооруженных людей, главным образом местных жителей и каторжан. Вполне понятно, что их сопротивление японским десантным подразделениям оказалось недолгим и малоэффективным[352].

Как указывалось выше, высокую степень активности в сфере тактической разведки проявлял главный начальник тыла генерал-лейтенант Надаров, которому на период войны был оперативно подчинен штаб Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. По приказу Надарова была разработана специальная инструкция офицерам-пограничникам «для производства разведок и сбора статистических сведений о Маньчжурии». В изданной типографским способом брошюре очерчивалась следующая тематика разведывательной деятельности на территориях, прилегающих к районам боевых действий: военные силы противника, местное население, иностранцы и русские, китайская администрация, миссионеры, тайные общества и секты, прокламации, воззвания и объявления, переводчики[353].

Примечательно, что уже в самом конце войны тот же генерал-лейтенант Надаров утвердил инструкцию для борьбы со шпионами в тылу маньчжурских армий, то есть в Гиринской и Цицикарской (Хэйлунцзянской) провинциях, а также в полосе отчуждения КВЖД, составленную начальником его штаба генерал-майором Добровольским и офицером разведки подполковником Пановым[354].

Об успехах пограничников, которые руководствовались директивами штаба тыла, в пресечении попыток некоторых цинских администраторов собирать данные о русской армии и участвовать в диверсиях на их коммуникациях свидетельствует, например, рапорт начальника Заамурского округа генерал-лейтенанта Н. М. Чичагова, отправленный им Надарову 6 (19) марта 1905 г. Констатируя падение престижа России в Китае под влиянием поражений на фронте, документ упоминал о захвате в последних числах января разведчиками штаба пограничной стражи «целого правильно организованного бюро шпионов, часть которых оказалась правительственными чиновниками». Кроме того, в рапорте акцентировалось внимание на пресечение подрывной деятельности ряда хунхузских шаек, состоявших частично из членов тайных обществ, сохранившихся со времен «боксерского» восстания[355].

Следует подчеркнуть, что еще летом 1904 г. штаб пограничной стражи сформировал специальный отряд под командованием генштабиста капитана Чеснокова для борьбы против хунхузов и ликвидации диверсионных групп противника[356].

О постоянной угрозе небольшим подразделениям и отдельным постам Маньчжурской армии свидетельствовали случаи нападений хунхузов. Так, например, в конце августа 1904 г. по неосторожности в плен к бандитам попали подъесаул Е. Кандалов и урядник Фомичев из 12-го Оренбургского казачьего полка. Их повесили вверх ногами и расстреляли из ружей и луков[357].

Ухудшение ситуации в тылу (19 октября (1 ноября) 1904 г. хунхузами был убит военный комиссар Цицикарской провинции подполковник Богданов) и на фронте потребовало усиление внимания командования к этой проблеме. Поэтому в конце декабря того же года Надаров обратился к Куропаткину с ходатайством о санкции на формирование так называемых туземных сотен или подразделений китайской милиции, а проще говоря, переманивании хунхузских отрядов на российскую службу, используя опыт полковника Мадритова, который первым прибегнул к аналогичной практике еще в начале войны[358].

Судя по документам, начальник военных транспортов штаба тыла генерал-майор Н. А. Ухач-Огорович, не дожидаясь решения Куропаткина, но с одобрения Надарова создал один конный отряд так называемой туземной милиции в январе 1905 г., просуществовавший до июня того же года[359]. В рапорте В. А. Орановского своему непосредственному начальнику В. И. Харкевичу взвешивались возможные позитивные и негативные последствия формирования указанных подразделений и рекомендовалось унифицировать состав, структуру, знаки различия и порядок оплаты их членов. Предлагалось учредить конные туземные сотни численностью до 150 бойцов при двух русских офицерах, двух писарях и 15 нижних чинах, а также пешие – в 250 бойцов с увеличением при них состава нижних чинов казачьих войск до 25 чел.[360]

Впоследствии Н. А. Ухач-Огорович, издавший мемуары о маньчжурском театре войны, образно называл хунхузов не просто бандитами, а «лицами с повышенной энергией и жаждой деятельности», этакими «кондотьерами Дальнего Востока», защищая от нападок недоброжелателей свою репутацию, а вместе с ней и идею формирования вспомогательных отрядов из местных жителей[361].

Но, с нашей точки зрения, планы использования хунхузских формирований в диверсионно-разведывательных целях возникли у русских все же под влиянием японской практики. В подтверждение сошлемся на мнения иностранных военных наблюдателей, один из которых – офицер германского Генерального штаба Ф. Иммануэль – в частности отмечал:

«Меры, принятые японцами с целью придать хунхузам военную организацию и сформировать из них отряды, подчиненные японским офицерам, имели серьезное значение. Таким образом, с одной стороны, этот беспокойный элемент делался безвредным для местностей, занятых японцами, а с другой – приобреталось средство для производства разведок и нечаянных нападений, оказавшихся лучше, чем русские охотничьи команды. Однако все попытки хунхузов разрушить в декабре 1904 г. железную дорогу севернее Мукдена (имеется в виду КВЖД. – Е.С.) не имели успеха благодаря бдительности весьма сильной железнодорожной охранной стражи»[362].

События на фронте в зимние месяцы 1904–1905 гг. отвлекли внимание штаба А. Н. Куропаткина от решения вопроса. Уже после катастрофы под Мукденом инициативу в деле формирования туземных сотен перехватил начальник Заамурского округа пограничной стражи генерал-лейтенант Чичагов. Но только к середине мая того же года последовало утверждение Н. П. Линевичем штатов и денежных окладов для пяти конных китайских сотен под началом русских инструкторов.

Согласно приказу главнокомандующего, номинальный командир сотни из числа авторитетных вожаков должен был получать 200 руб., остальные «офицеры» – китайцы – по 150 руб., а рядовые – по 50 руб. ежемесячно. Планировалась, что общее руководство сводным туземным милиционным отрядом будет осуществлять специально созданное Управление, временное штатно-должностное расписание которого также санкционировалось Линевичем 14 (27) мая 1905 г.[363]

О значении сохранения высокой боевой готовности фланговыми и тыловыми группировками русских войск, особенно дислоцированными вблизи транспортных узлов, регулярно напоминали приказы и распоряжения командиров всех уровней, тем более что банды хунхузов могли составлять десятки и даже сотни бойцов, хорошо вооруженных и закаленных в постоянной партизанской войне против цинских властей. Уместно привести оценку возможного ущерба от действий хунхузов на коммуникациях маньчжурских армий, которую дал в своих заметках офицер-топограф Я. Алексеев:

«Подобные большие отряды, иногда руководимые японскими инструкторами, бродили главным образом на западе, по границе с Монголией. Они делали нападения на наши посты, этапы и другие тыловые учреждения, мешали производству заготовок в Монголии, отбивали гурты скота, даже были попытки разрушить железную дорогу.

Небольшие банды хунхузов оперировали в окрестностях городов и местечек по всему пространству Маньчжурии и даже в районе расположения войск»[364].

В подтверждение наблюдений Алексеева укажем на значительный массив информационных сообщений о стычках с отрядами хунхузов в тылу маньчжурских армий. Им посвящено, например, более ста листов оперативных документов, которые отложились в фонде Управления военного комиссара Мукденской провинции за восемь месяцев 1905 г.[365]

Не случайно поэтому в продолжение второго этапа войны наряду со штабами тыла и пограничной стражи «замирение» хунхузов и привлечение их полевых командиров на сторону русских было возложено, как отмечалось выше, на одного из представителей оккупационной администрации – полковника М. А. Соковнина.

В мае – июне 1905 г. он вслед за А. Д. Нечволодовым предпринял попытку склонить к взаимодействию упоминавшегося главаря хунхузов Хандэнгю, предложив ему и его людям щедрое денежное вознаграждение, учитывая аналогичное стремление японской разведки. Как свидетельствует отчет разведывательного отделения штаба главнокомандующего, сотрудничество полевого командира с русской военной администрацией строилось на следующих условиях: его люди не должны были оказывать содействие противнику или поступать на японскую службу. Кроме того, они обязывались вести непрерывный оперативный мониторинг, докладывая о ситуации в тылу армий микадо. Отличительным знаком «русских хунхузов» являлась трехцветная (бело-сине-красная по примеру русского флага) нашивка на левом рукаве.

После длительных переговоров в июле того же года Хандэнгю принял предложение Соковнина и начал «аккуратно посылать своих людей для разведки»[366]. Можно с уверенностью заключить, что взаимовыгодное сотрудничество имело продолжение уже в мирных условиях.

Отдельным заслуживающим внимание эпизодом истории русской военной разведки в период войны явилось прошение подданного Российской империи, но китайца по национальности, крупного хабаровского торговца Тифонтая, который оказывал услуги царской администрации еще до начала боевых действий, о формировании отдельного китайского конного отряда численностью до 500 чел. с целью разведки и партизанских действий. 10 (23) июня 1905 г. создание этого подразделения было санкционирована Линевичем. Отряд учреждался под началом лично известного главнокомандующему отставного полковника китайской службы Чжан Чжэнъюаня, носившего прозвище Пинтуй («Все сбивающий перед собой»).

«Этот человек, – подчеркивал в своем прошении Тифонтай, – всей душой предан русским. Обладая в высшей степени хорошим умом, железной энергией и предприимчивостью, он очень полезен нам»[367].

Финансирование отряда, получившего наименование, аналогичное прозвищу Чжан Чжэнъюаня, организационно разделенного на три сотни и оказавшегося в непосредственном ведении штаба главнокомандующего, осуществлял сам Тифонтай. Сфера деятельности «Пинтуя» включала левый фланг маньчжурских армий, где действовала кавалерийская группа генерал-майора Ренненкампфа. Для наблюдения за отрядом Чжан Чжэнъюаня при нем состояли сначала штабс-капитан 11-го Восточно-Сибирского полка В. В. Блонский, а затем поручик 35-го Восточного-Сибирского стрелкового полка Суслов. Кроме того, в состав подразделения входили десять нижних чинов и два фельдшера, командированных из казачьих частей[368].

Однако, несмотря на серьезные организационные усилия и крупные финансовые затраты, туземные сотни в общем не оправдали возлагавшихся на них надежд русского командования. Такой вывод следует сделать, например, при ознакомлении с аналитической запиской упоминавшегося капитана Генерального штаба Одинцова, который критически оценивал результаты пребывания подразделений «китайской милиции» на службе «белому царю»:

«Неся печать случайной организации, отряды эти не имеют во главе своей одного общего руководителя, а у последнего не может быть опытных помощников, проникнутых идеей и могущих завоевать глубокую симпатию у предводимых ими наемников-китайцев».

Высказывая глубокий скепсис по поводу их «годности даже к простому сторожевому охранению», составитель записки, возможно, несколько сгущая краски, далее констатировал:

«Пополняемые разным сбродом, по большей части грабителями мирного населения, еще недавно служившими у японцев, команды эти между мирными китайцами носят название «русских хунхузов». Ничего не делая, они грабят жителей в районе, занятом нашими войсками, увеличивая раздражение населения против нас. Единственный стимул этих наемников – нажива, и служат они у нас лишь из-за денег (плата от 40 до 60 руб. человеку, а у японцев – не более 35 руб.)»[369].

Выводы Одинцова подкрепляет рапорт старшины сводного кавалерийского туземного отряда Алтухова относительно одного из командиров-китайцев, датированный 8 (21) июля 1905 г.:

«Бывший предводитель хунхузов Сяобей, ныне офицер 5-й туземной конной сотни, наводивший страх и трепет на все мирное население Гиринской и Хэйлунцзянской провинций, с поступлением к нам на службу не только не бросил своего разбойного промысла, но, наоборот, прикрываясь русским именем, стал производить грабежи и разбои в еще большем масштабе, чуть ли не среди белого дня, опираясь на то, что китайские власти бессильны предпринять что-либо против него как находящихся под русским покровительством».

Любопытно, что Алтухов предлагал арестовать Сяобея и тихо выслать его на Нерчинскую каторгу. К сожалению, нам неизвестен финал этого дела[370].

Более объективный анализ достоинств и пороков милиционных разведывательных групп представлен в отчете штабс-капитана В. В. Блонского, мнению которого, на наш взгляд, вполне можно доверять:

«Что касается пригодности отрядов типа «Пинтуй» для партизанских и разведывательных действий, то на основании прежнего моего знакомства с китайскими войсками и опыта, полученного за время пребывания при отряде «Пинтуй», я пришел к такому выводу: отряды из милиционеров и хунхузов обладают многими неоцененными (так в документе. – Е.С.) свойствами и могли бы принести нам огромную пользу, если же в действительности действия их оказались менее полезными, чем можно было ожидать, – то это произошло по причинам внешним, от чинов отряда независящим.

Упомянутые выше полезные свойства китайских отрядов, принадлежащие каждому чину в отдельности, суть следующие:

1. знание местности,

2. умение ориентироваться на местности,

3. владение местным языком,

4. имение (так в документе. – Е.С.) во многих пунктах театра войны родных и знакомых,

5. отношение населения, выражающееся в оказании всякого рода содействий отряду.

К вредным свойствам отряда надо отнести лишь абсолютное незнакомство с постановкой военного дела в европейских войсках и приверженность к китайской рутине.

Внешние причины, по которым отряды оказались малополезными, заключаются в том, что они формировались спешно и без всякой подготовки отправлялись в дело. Действовать, как разведчики, им было трудно, потому что они не имели представления о том, о чем надо разведывать – о японской армии; для боевых же действий против европейски обученных войск они не были подготовлены и представляли из себя слишком слабые силы. Конечно, замеченные недостатки могли бы быть в значительной мере исправлены с течением времени, но прекращение войны и вызванное им расформирование отряда не дало сделать это»[371].

В свою очередь составители итогового отчета разведывательного отделения штаба главнокомандующего акцентировали внимание на других, не менее существенных причинах роспуска туземных сотен, который был санкционирован Н. П. Линевичем 2 (15) сентября 1905 г.:

«…Постоянно поступали жалобы от населения на милиционеров-китайцев, состоявших на нашей службе, за чинимые ими грабежи и насилия, что заставило в конце концов отказаться от содержания на нашей службе китайских отрядов…

Главная причина неудовлетворительной деятельности китайских отрядов заключалась в недостатке офицеров, знающих китайский язык, которые могли бы быть назначены состоять при названных отрядах для руководства и наблюдения за их деятельностью»[372].

Впрочем, разочарование командования в использовании конных и пеших отрядов хунхузов не только не снизило, но даже усилило интерес штабов к тактической разведке силами секретной агентуры, организация которой также претерпела изменения по сравнению с начальными месяцами войны.

Общую координацию осуществляло Управление генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего, но непосредственное руководство агентурой перешло в ведение штабов армий, тыла (до июля 1905 г.) и военных комиссаров при содействии пограничной стражи и Приамурского округа. На корпуса и отдельные отряды возлагалось проведение войсковой разведки в соответствующих секторах фронта. Этим вопросом занимались специально назначенные офицеры, как правило, генштабисты. Речь о них еще впереди.

«Таким образом, – отмечалось в итоговом отчете разведывательного отделения штаба Н. П. Линевича, – достигалось тройное наблюдение над фронтом и ближайшем тылом противника (корпусами, штабами армий, штабом главнокомандующего»[373].

Анализ источников показывает, что было бы ошибочно проводить резкую грань между тактическими и оперативными агентурными разработками. Различие состояло лишь в уровне координации и масштабности конкретных задач. Более того, новая инструкция армейским штабам, одобренная Куропаткиным в конце 1904 г., указывала на необходимость тесной связи между тайной и войсковой разведкой[374].

Основную часть работы по расширению, а после Мукдена и в значительной мере воссозданию агентурной сети из числа китайцев (ханьцев), маньчжур, монголов, корейцев и других народов Дальнего Востока, выполняли, как уже отмечалось выше, опытные специалисты, владевшие китайским языком и хорошо знакомые с местными условиями штабс-капитаны Россов и Блонский. Районы их ответственности делились примерно по линии ЮМЖД. Однако в связи с командировкой первого из них в Монголию фактически весь комплекс обязанностей по этому направлению военно-разведывательной службы с марта 1905 г. оказался в непосредственном ведении второго офицера.

В своем отчете В. В. Блонский стремился не только объективно рассмотреть систему организации тактической разведки силами лазутчиков-китайцев, но и сопоставить ее с аналогичной практикой японских спецслужб. Поэтому он выделил четыре ключевых момента: поиск кандидатов на выполнение секретных заданий, методика их подготовки, процедура заброски и схема оплаты услуг.

Делясь своим опытом, составитель отчета писал, что вербовка представителей местного населения, особенно после поражения при Мукдене, была сопряжена со значительными трудностями, вызванными недоверием китайцев к русским, «потерей» ими «лица» в глазах цинских властей и нараставшим страхом репрессий со стороны потенциальных победителей – японцев. Поэтому Блонскому приходилось опираться на помощь своеобразных посредников, вроде купца Тифонтая или полковника Чжан Чжэнъюаня, о которых мы уже говорили.

«Главный контингент агентов составляли китайские солдаты, мелкие торговцы и простые деревенские жители, прельщаемые возможностью получать солидное вознаграждение, превышающее ежедневный заработок, – отмечал офицер. – Все эти агенты не имели представления о японской армии и способны были доставлять сведения, не имеющие никакой цены: «В деревне X – 100 человек солдат, в деревне Y – 50 конных» и т. д.; ввиду изложенного агентов приходилось подвергать специальной подготовке»[375].

Разработка ее методики явилась для русской военной разведки несомненным шагом вперед. По свидетельству Блонского, минимум обучения лазутчиков включал ознакомление со структурой японской армии, знаками отличия войск и спецификой надписей на форменных бланках. Особым «ноу-хау» штабс-капитана стала выдача агентам перед отправкой в тыл противника таблицы наименований японских частей и военных учреждений, которую следовало лишь заполнить, проставив в соответствующих графах их номера и названия мест дислокации[376].

Командирование агента имело целью выполнение конкретного задания: выяснение расположения частей, наблюдательных пунктов, складов, переправ и т. п. противника. Помимо этого он должен был замечать все связанное с военными мероприятиями японцев на маршруте следования. Срок исполнения задания варьировался от двух до четырех недель, причем каждый из информаторов снабжался крошечным по размерам удостоверением с указанием фамилии, времени выдачи и действия документа для беспрепятственного прохода через расположение русских войск[377].

Схема оплаты командировки подразумевала выдачу путевого пособия из расчета одного рубля в день, а также выплату «гонораров» за доставленные разведданные в суммах от 25 до 100 руб. Их конкретная величина зависела от степени важности, срочности и правдивости информации. Для верификации сведений Блонский требовал от агентов вещественных доказательств пребывания в заданном районе – каких-либо предметов: объявлений, конвертов, флажков, компонентов амуниции. Тем не менее, по его признанию, случаи подделки и обмана были нередки, поскольку, с одной стороны, возникли целые «обменные пункты» таких вещей, организованные самими китайцами, а с другой, – контрразведка противника создала сеть «бюро», которые фабриковали такие «доказательства» и разбрасывали их в своем тылу с целью дезинформации[378].

Дополнительные сложности для работы секретной агентуры, причем не только Блонского, создавались мерами, принятыми японцами для строгой проверки всех постоялых дворов и лиц, передвигавшихся по дорогам. Однако, пожалуй, наиболее действенными средствами явились строгий подворный учет на захваченной территории, а также консервация традиционных для Восточной Азии системы «круговой поруки» и института заложников.

Совершенствование агентурной разведки офицерами квартирмейстерской части трех формировавшихся маньчжурских армий не могло не встретить значительные трудности на своем пути. Главная из них состояла в замедленном темпе развертывания штабов, когда ситуация на фронте требовала решительного ускорения этого процесса. Характерно, что штабные управления 2-й и 3-й армий получили законченный вид только к середине марта 1905 г., то есть после всех важнейших сухопутных операций второго этапа войны[379].

В результате, как следует из дневников генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии М. В. Алексеева, изученных московским историком О. Р. Айрапетовым, служба штабных офицеров, не исключая сотрудников разведывательных отделений, продолжала, как и ранее, хотя, возможно, в меньшей степени по сравнению с начальным периодом страдать отсутствием единой системы действий и противоборством высоких протекций[380].

В доказательство сошлемся на отчет разведывательного отделения 3-й Маньчжурской армии, составители которого с горечью констатировали:

«Ни инструкций по организации разведки, ни руководителей и агентов, ни сведений, как поставлено дело сбора сведений о противнике и указаний, в каком направлении должен был работать вновь сформированный штаб, – дано не было»[381].

Кроме того, негативное влияние оказывала кадровая чехарда, вызванная поражениями на фронте и перманентными трансформациями структуры управления. Так, в 1-й армии начальника квартирмейстерской части генерал-майора В. Е. Флуга после Мукдена заменил все тот же В. И. Харкевич, причем первый был переведен на должность аналогичного уровня во 2-ю армию вместо генерал-майора Г. М. Шванка. И только генерал-майор М. В. Алексеев оставался на своем месте с декабря 1904 г. до окончания войны[382].

В наиболее детальном виде практика создания агентурной сети изложена составителями отчета о деятельности Управления генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии, находившейся в тактическом резерве главнокомандующего. Район разведки охватывал для нее ближайший тыл 2-й и 4-й японских армий под командованием генералов Оку и Нодзу, а также территорию между г. Ляояном и р. Шахэ, где могли группироваться резервы маршала Оямы[383].

Любопытно, что содержание документа, посвященное деятельности разведывательного отделения, открывается психологической характеристикой восприятия дальневосточными народами россиян, которое оказывало воздействие на процессы вербовки агентов и выполнения ими заданий:

«Китаец, как и вообще всякий азиат, в сношениях с представителями белой расы смотрит на последних как на нечто неизмеримо низшее себя: он считает всякого европейца варваром, он готов завязать с ним торговые отношения, но ревниво оберегает свой внутренний мир. Китаец миролюбив настолько, что это миролюбие трудно отличить от трусости. При этом обидчив и за обиду готов жестоко отомстить, не брезгуя никакими средствами, в особенности, когда обида нанесена его семье. Китаец предупредителен и вежлив, но эта предупредительность и вежливость далека от сердечности; но в то же время мягкость и сердечность в обращении с ним может сделать из него преданного человека. Китаец мастерски скрывает свой настоящий образ мысли и в этом отношении при сношении с европейцами он придерживается афоризма: «Сердце – лед, а язык – мед». Это китайское изречение само по себе уже характеризует китайца. Китайцы обладают удивительным стремлением и способностью извлекать из всего доходы, а потому очень склонны к подкупам»[384].

Далее из специфики менталитета населения Маньчжурии выводились характерные черты лазучиков-китайцев: «хитрость, изворотливость, любознательность, наблюдательность, известная интеллигентность, нетребовательность к пище»[385]. Именно они позволяли разделить агентов на три категории в зависимости от мотивации: «добровольные, по принуждению или по ремеслу»[386].

Как следует из отчета, лазутчики высылались сериями по известным маршрутам с временным промежутком два-три дня. Каждый из них, как и у Блонского, должен был принести с собой вещественное доказательство посещения заданного пункта[387]. В дополнение к агентам-ходокам офицеры разведывательного отделения стремились использовать агентов-резидентов. К примеру, четверо постоянных лазутчиков были внедрены в состав обслуживающего персонала постоялых дворов на дороге Синминтин – Мукден с целью опроса проезжавших путников. Аналогичная схема применялась и для контрразведывательной деятельности в тылу 3-й армии[388].

Заметным нововведением личного состава отделения стал регистрационный журнал, куда заносились фамилии лазутчиков, поставленные им задачи, время отправок на задание и ожидаемые сроки возвращения. Там же нередко записывалась и сумма выданных путевых расходов, а также «гонорары» агентов за собранную ими информацию[389].

По данным отчета, с марта по сентябрь 1905 г. штаб 3-й армии выслал 121 лазутчика, из которых вернулись 56 (около 46 %) с 44 донесениями (впрочем, по признанию самих офицеров, часто неполными, хотя иногда и ценными). Своего максимума заброска лазутчиков достигла в июле – августе того же года. Что касается тыла, то там с мая по сентябрь действовали 21 резидент и 46 ходоков, а самая высокая интенсивность была достигнута также накануне подписания мирного договора.

Данные показывают, что завершение создания эффективной агентурной сети пришлось, к сожалению, именно на момент окончания войны, причем из общей суммы 100 тыс. руб., отпущенных 3-й армии для финансирования разведки в первом полугодии, было израсходовано всего 30 тыс. (12 тыс. – на переводчиков и 18 тыс. – на агентуру)[390]. При этом ежемесячное вознаграждение лазутчикам-китайцам оказалось ниже, чем в штабе главнокомандующего – от 15 до 50 руб. у ходоков и от 50 до 100 руб. – у резидентов[391].

Отчеты разведывательных отделений 1-й и 2-й армий с небольшими вариациями демонстрируют организацию агентурной сети, примерно идентичную вышеизложенной.

Так, офицеры штаба 1-й армии дифференцировали лазутчиков по трем категориям: агенты-резиденты, агенты со специальными поручениями, посыльные-связные. Особого недостатка в агентах-ходоках из числа крестьян штаб не испытывал. Хуже по изложенным выше причинам обстояло дело с привлечением к сотрудничеству образованных лиц – коммерсантов, чиновников, учителей.

В то же время, будучи ограниченным в средствах, разведывательное отделение предпочло переложить фактически всю агентурную разведку на плечи офицеров-востоковедов в штабах корпусов[392]. К несчастью, отступление русских армий на Сыпингайские позиции в феврале – марте 1905 г. способствовало частичной ликвидации агентурной сети. По компетентному мнению одного из непосредственных участников событий, «бывали случаи, когда лазутчики наши целыми сотнями исчезали с выданными им удостоверениями, как, например, в штабе 1-й армии»[393].

Однако и воссозданная система тактической разведки силами лазутчиков, несмотря на значительные затраты в сумме 49 769 руб., оказалась неэффективной. Специально изучавший этот вопрос К. К. Звонарев оценивал ее следующим образом:

«Донесения, отрывочные и противоречивые, не давали почти никакого материала для каких-либо выводов и могли служить лишь слабым подтверждением данных, добывавшихся войсковой разведкой и установленных документами. Так, например, агентура 1-й армии довольно долго утверждала, что за армией Куроки стоит армия Нодзу. Этому в штабе армии поверили и приняли соответствующие меры. Потом все это оказалось ложью»[394].

В свою очередь из отчета разведывательного отделения 2-й Маньчжурской армии следовало, что его ближайшей целью в области агентурной разведки стало формирование группы лазутчиков численностью в 1012 чел., достаточной, по мнению офицеров штаба, для наблюдения за вверенным им сектором фронта. После Мукдена отделение также стремилось организовать сеть агентов-резидентов, которые поддерживали связь с ходоками, проникавшими в расположение противника на глубину 5060 км. По свидетельству источников, резиденты «оказывали большие услуги и давали весьма ценные сведения». Однако требовалось усилить контроль за агентурной сетью, поскольку «разведчики различных армий собирались вместе и сообща сговаривались, что они будут показывать», причем, как говорилось в отчете, «по-видимому, в этих сборищах принимали участие и японские шпионы… »[395].

Важно отметить, что для пресечения этой деятельности, пожалуй, впервые в практике русской военной разведки летом 1905 г. штаб 2-й армии стал создавать вторую, параллельную агентурную сеть, призванную контролировать первую. Руководить ей вызвался штатный переводчик разведывательного отделения коллежский секретарь Н. Н. Гомбоев, свободно владевший китайским языком[396].

Кроме этого, заслуживала внимания практика фотографирования лиц лазутчиков и обмен фотографиями между штабами 2-й армии и ее корпусов с целью не допустить дублирования вербовки конкретных агентов[397].

Согласно калькуляции составителей отчета, общий расход финансовых средств на агентурную разведку во 2-й армии, превысив показатель 1-й, достиг 52 013 руб.[398]

Завершая анализ организации секретной агентуры на тактическом уровне, нельзя не упомянуть о вкладе военных комиссаров Гиринской и Мукденской провинций, подчинявшихся главнокомандующему через штаб тыла маньчжурских армий. В силу служебного положения полковники М. А. Соковнин и М. Ф. Квецинский имели тесные контакты как с цинской администрацией, так и местным населением, представители которого зачастую обращались к российским властям с различными просьбами и жалобами. Кроме того, ранее мы отмечали, что инструкциями сначала Е. И. Алексеева, а затем и А. Н. Куропаткина комиссарам вменялось в обязанность проводить тыловую «административную разведку» на территории, контролируемой маньчжурскими армиями и корпусом пограничной стражи.

На протяжении Русско-японской кампании штаты управлений военных комиссаров претерпевали постоянную трансформацию, вызванную отходом царских войск на север, а следовательно, – возрастанием стратегической значимости Гиринской провинции в сравнении с Мукденской. Для содействия Соковнину и Квецинскому на местах были учреждены должности их помощников (по три в каждой из провинций) и военных приставов (пять – в Гиринской и четыре – в Мукденской). Как объясняли эти меры офицеры разведывательного отделения штаба главнокомандующего, цель состояла в «урегулировании отношений между войсками и местным населением», особенно в плане «ограждения последнего от обид и притеснений со стороны войск», чтобы «поднять авторитет русской власти в глазах китайцев»[399].

На основе директив штаба главнокомандующего полковник Соковнин в свою очередь подготовил инструкции окружным помощникам и военным приставам, которые предписывали им «вести явные и тайные разведки через агентов из туземцев или иных лиц (например, христианских миссионеров. – Е.С.), дабы быть в курсе положения дел в своем округе». Перечень сведений, интересовавших российскую военную администрацию, был весьма широк и включал информацию о слухах, настроениях, общественных организациях, запасах продовольствия, складах вооружения, состоянии коммуникаций и т. п. К сожалению, обе эти директивы вышли из-под пера комиссара только в августе 1905 г.[400]

Примерно в том же направлении развивалась деятельность и полковника Квецинского, составившего по ее итогам довольно объемистый отчет. В осуществлении военно-разведывательных функций ему помогали сначала причисленный к Генеральному штабу, уже упоминавшийся в предыдущей главе капитан Михайлов, а затем Генерального штаба капитан А. В. Сапожников[401].

Поскольку центр провинции, а в прошлом древняя столица Маньчжурии – город Мукден, занимал ключевое положение в полосе обороны русских войск, должность военного комиссара представляла собой значимое место приложения сил с точки зрения сбора и анализа разведданных. Видимо, неслучайно поэтому именно к Квецинскому обратился генерал-квартирмейстер сформированной 3-й армии М. В. Алексеев с просьбой передать в распоряжение разведывательного отделения группу лазутчиков-китайцев, которые в дальнейшем использовались как агенты-ходоки. Кроме того, по рекомендации Мукденского отделения Русско-Китайского банка при участии военного комиссара был завербован некий цинский чиновник, который обязался подыскивать, нанимать и инструктировать новых информаторов из местных жителей для выполнения заданий штаба все той же 3-й армии. Агенты этого чиновника селились под видом торговцев в указанных им стратегически важных пунктах ближайшего тыла противника для наблюдения и сбора информации. В свою очередь они обязаны были высылать помощников-ходоков, которым на проходимых маршрутах следовало замечать все перемещения японских обозов, расположение складов и дислокацию воинских частей. В дальнейшем собранные агентами-резидентами сведения через лазутчиков-связных сообщались куратору – упомянутому чиновнику-китайцу, а последний еженедельно доставлял их в штаб 3-й армии, офицеры которого по примеру своих коллег из разведывательного отделения 2-й армии использовали методику перекрестной разведки для верификации получаемой информации.

Оплата услуг чиновника осуществлялась следующим образом: по достижении договоренности он получил аванс в 5 тыс. руб. плюс 500 руб. для обустройства торговых предприятий в пунктах расселения агентов-резидентов. Затем он должен был получать от русских властей по 1800 руб. ежемесячно и уже самостоятельно расплачиваться со своими подопечными[402].

Любопытно отметить, что при отступлении из Мукдена, когда население ожидало общую передислокацию царских войск из южной Маньчжурии на север к Харбину, и поэтому вербовка новых лазутчиков представляла немалые трудности, чиновник-китаец продолжил сотрудничество с военной разведкой, привлекая грамотных селян и жителей небольших городков частью за деньги, а частью играя на желании мести за насилия, причиненные японцами, их родственникам[403].

По данным итогового отчета Квецинского, количество агентов, направленных им и его помощниками в расположение противника с 18 (31) марта по 16 (29) октября 1905 г. (то есть уже после окончания войны) составило 885 ходоков, из которых 797 чел. (90 %) не вернулись с первого задания, 59 чел. исполнили поручения дважды, 17 – трижды, 6 – четырежды и 3 – пять и более раз. Обычная сумма выплат лазутчикам составляла 5–10 руб. кормовых и 10–40 руб. наградных за успешное решение поставленной задачи[404].

При этом, как и у В. В. Блонского, от лазутчиков требовалось обязательное доставление документов и предметов, оброненных японскими военнослужащими, а для беспрепятственного прохода через расположение маньчжурских армий им выдавались удостоверения, образец которых приведен ниже:

«Удостоверение №_

Дано сие китайцу (имярек), состоящему на службе при управлении военного комиссара (помощника комиссара или пристава) в (название населенного пункта) на свободный пропуск через линии расположения русских войск.

Дата. Подпись военного комиссара (чаще – помощника или пристава)»[405].

Надо полагать, что система, созданная Квецинским совместно с офицерами разведывательного отделения 3-й Маньчжурской армии, функционировала достаточно эффективно. В отчете о своей деятельности, составленном в октябре 1905 г., он резюмировал ее итоги следующим образом:

«На основании годичного опыта нельзя не прийти к заключению, что вышеизложенная постановка разведки через туземцев настолько оказалась соответствующей и удовлетворяющей предъявляемым к ней требованиям, что в случае новой войны на Дальнем Востоке ее следует принять за основную и уже из нее исходить для дальнейшего усовершенствования приемов разведки»[406].

Даже критически настроенный по отношению к самодержавному режиму К. К. Звонарев вынужден был констатировать:

«В первое время доставлявшиеся сведения можно было считать мало надежными. Они были отрывочны. Тем не менее, при сопоставлении получаемых этим путем сведений с другими источниками они все-таки помогали воспроизвести общую картину, как расположения противника, так и тех перемещений, которые совершались в указанном районе»[407].

Однако по-настоящему революционным нововведением полковника Квецинского стало учреждение разведывательной школы для обучения лазутчиков-китайцев. Очевидно, в ответ на соответствующий рапорт военного комиссара, генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего В. А. Орановский писал ему 28 марта (10 апреля) 1905 г.:

«Если Вам время и средства людьми и деньгами дадут возможность одновременно устроить школу для подготовки постоянных военных разведчиков из китайцев, то главнокомандующий вполне одобряет такую меру, но на первом месте ставит требование возможно скорого издания газеты на китайском языке»[408].

Можно предположить, что затруднения с возобновлением издания печатного органа, о которых мы уже говорили, только стимулировали открытие школы. Оно состоялось 1 (14) апреля 1905 г. в соответствие с приказом начальника штаба главнокомандующего. Правда, отсутствие опыта и квалифицированных кадров привело к тому, что во главе нее был поставлен студент Восточного института г. Владивостока, некий Спицын, предназначенный сначала на должность редактора все той же газеты «Шэнцзиньбао». Вполне очевидно, что слабое знание им структуры японской армии, не говоря уже о приемах тактической разведки, снижало эффективность подготовки лазутчиков[409].

Отчет полковника Квецинского дает представление об итогах работы разведшколы. За период ее функционирования в апреле – мае 1905 г. было подготовлено 24 лазутчика, которые ежемесячно получали 15 руб. жалованья в период обучения и 50–100 руб. после окончания, не считая единовременной выплаты 15 руб. на закупку фуража и 75 руб. на приобретение лошади и седла. Однако, по признанию самого Квецинского, выпускники школы «не выказали сколько-нибудь значительной разницы от других агентов и не оправдали затраченных на них денег»[410].

Попытка офицеров – помощников Квецинского реорганизовать эту структуру, упростив программу и сократив срок обучения с трех недель до трех дней, несколько улучшила ситуацию. Однако в июле ее деятельность была признана мало целесообразной, что привело к закрытию школы, хотя практика проведения с агентами начального инструктажа сохранилась даже после подписания мирного договора[411].

Тем не менее, опыт формирования первых в истории российских спецслужб «обучающих центров» оказался очень полезным. Как справедливо подчеркивалось в итоговом докладе разведывательного отделения штаба главнокомандующего:

«К сожалению, школа была учреждена только после мукденских боев и нельзя не признать, что такого рода школы могли бы служить наилучшим средством для подготовки надежных и сведущих разведчиков…»

И далее составители доклада констатировали:

«Опыт войны равным образом показал, что только надлежащим образом подготовленные, ознакомленные с организацией японских войск и направленные с определенной задачей лазутчики были в состоянии давать полные, достоверные и полезные сведения о неприятеле, добывая документальные данные в виде конвертов от писем, ярлыков, блях и т. п. или указывая номер части (полка, дивизии, армии).

Насколько сведения от китайцев-лазутчиков бывали при соблюдении вышеназванных требований полными и полезными, можно судить по прилагаемой схеме (не сохранилась. – Е.С.) расположения войск противника перед фронтом 1-й Маньчжурской армии, составленной капитаном Афанасьевым исключительно на основании донесений от лазутчиков и по чертежам, составленным самостоятельно агентами-китайцами»[412].

В этой связи трудно согласиться с мнением М. Алексеева, который после детального описания агентурной работы разведывательных отделений на протяжении второго периода войны неожиданно для читателя безапелляционно заявляет:

«Окончательный удар по использованию лазутчиков-китайцев в интересах разведки был нанесен поражением русских войск под Мукденом»[413].

Но весь корпус источников, приведенных нами выше, говорит как раз об обратном: именно к середине 1905 г. система организации агентурной разведки на театре военных действий наконец-то приобрела более или менее стройный вид, что значительно усилило ее эффективность.

Рассмотрев тактический уровень военно-разведывательной деятельности маньчжурских армий, перейдем к характеристике оперативной работы спецслужб в полосе непосредственного соприкосновения с противником.