К основным задачам стратегической разведки, с которыми она столкнулась в предыдущие месяцы войны, добавились новые, а именно, точная оценка перспектив ее продолжения, учитывая внутреннее состояние Японии и России, а также возможность вмешательства других держав (прежде всего, Великобритании, Франции, Германии и США). В сфере военно-морской деятельности разведка была призвана обеспечить безопасность эскадры З. П. Рожественского на маршруте плавания через три океана протяженностью около 18 тыс. миль. Помимо этого, необходимо было усилить наблюдение за военными заказами японцев в Европе на фоне затяжного позиционного противостояния.

Источники свидетельствуют, что самое пристальное внимание в этот период уделялось традиционному геостратегическому сопернику России – Великобритании, продлившей союз с Японией в сентябре 1905 г. Очевидно, неслучайно наибольшая доля из ассигнований, отпущенных военным атташе для сбора информации о противнике, предназначалась генерал-майору Н. С. Ермолову, аккредитованному на берегах Темзы. По смете Главного штаба она составила 15 тыс. руб. из совокупного отпуска на стратегическую разведку в размере 65 тыс. руб.[305]

На протяжении войны Лондон делал все от него зависящее, чтобы помешать переброске русских сил, особенно морских, из европейской в азиатскую часть империи. И дело здесь было не только в том, чтобы сорвать процесс усиления военного присутствия России на Дальнем Востоке, но и чтобы сохранить баланс сил в Европе на фоне ускоренной милитаризации Германии.

Крайне опасного рубежа конфронтация между Лондоном и Петербургом достигла как раз в дни крупного сражения на р. Шахэ. 2 (15) октября 1904 г. эскадра адмирала З. П. Рожественского вышла из Либавы, а уже через неделю в Северном море у Доггер-банки недалеко от британского порта Гулль произошел хорошо известный инцидент с кораблями эскадры, обстрелявшими по ошибке в условиях плохой видимости рыболовецкие суда англичан, которые были приняты русскими моряками за японские миноносцы.

Все обстоятельства этого эпизода не раскрыты до конца. Однако сам характер происшествия, отчасти вызванного, по мнению некоторых исследователей, излишней антироссийской активностью Лондона, хорошо передает атмосферу нервозности, в которой проходил поход 2-й Тихоокеанской эскадры[306].

Неуверенность в собственных силах и, как следствие, сверхподозрительность, граничившая со шпиономанией, охватили военное и военно-морское ведомства России. «Японские агенты были повсюду, – передавал настроения участников похода один из британских историков. – Они наблюдали за каждым маневром флота из подводных лодок, с помощью воздушных шаров, с нейтральных торговых судов. Говорили, что они поставили мины вдоль морского побережья Нидерландов. Некоторые люди клялись, что они видели японские эсминцы, притаившиеся в голландских и английских портах»[307].

Вполне естественно, что адмирал З. П. Рожественский отдал команду усилить наблюдение, сохраняя высокую степень боеготовности. «Всякое судно, которое попытается приблизиться к эскадре, должно быть обстреляно», – так гласил его приказ. Менее объяснима пассивность официальных военных атташе России в европейских столицах, особенно генерал-майора Н. С. Ермолова, который спустя две недели после инцидента, то есть 23 октября (5 ноября) 1904 г., ограничился отправкой в Петербург шифротелеграммы с описанием непрекращающихся заседаний Комитета имперской обороны и военно-морских приготовлений англичан на случай провала усилий третейского арбитража по мирному разрешению конфликта[308].

Представляя свое видение ситуации в секретном донесении от 29 октября (11 ноября) того же года, Ермолов следующим образом оценивал позицию сторонников разрыва отношений с Россией в британском истэблишменте:

«Конечно, и в этом случае (то есть, если международная арбитражная комиссия, созванная по инициативе России, не смогла бы урегулировать конфликт. – Е.С.) вопрос о возможности войны будет еще зависеть от многих обстоятельств, например, от отношения к политическому положению Германии, Франции и т. п. Кроме того, насколько я могу судить, в финансовых и деловых сферах, в публике войны не желают. Возбуждение, поднятое случаем в Северном море, здесь несколько успокоилось. Но, тем не менее, мне кажется, что нам необходимо иметь в виду неблагоприятную возможность, причем возбуждение может снова возникнуть и даже увлечь слабый кабинет Бальфура»[309].

О серьезности момента свидетельствовало приведение британского флота в повышенную боевую готовность и посылка крейсерской группы для контроля за продвижением эскадры через Атлантику. Реальность разрыва российско-британских отношений подтверждалась также широкой кампанией протеста в европейской прессе, демонстрациями общественности на берегах Темзы с требованиями немедленно объявить войну романовской империи, а также попыткой задержать главные силы эскадры испанским правительством с подачи англичан в порту Виго[310].

Опасения широкого международного резонанса и пассивность военных атташе в европейских столицах заставили Петербург прибегнуть к услугам зарубежной агентуры Департамента полиции Министерства внутренних дел. Из архивных материалов этого ведомства следует, что операцию по обеспечению безопасности маршрута эскадры Рожественского возглавил чиновник по особым поручениям И. Ф. Манусевич-Мануйлов, обладавший богатым опытом выполнения различных поручений весьма деликатного свойства.

Результатом довольно активной деятельности последнего стало привлечение к сотрудничеству информаторов в японских дипломатических миссиях, аккредитованных при правительствах Франции (например, некоего дворецкого по фамилии ван Веркенс), Нидерландов и Великобритании. Кроме того, были установлены контакты с сотрудниками американского посольства в Бельгии и итальянского в Париже. С помощью этой агентурной сети Мануйлов установил наблюдение за секретной перепиской японцев, дешифровав при содействии начальника французской секретной полиции Кавара и руководителя Разведывательного бюро Министерства внутренних дел Моро не только дипломатическую почту, но и донесения бывшего военного атташе в России полковника М. Акаси, обосновавшегося с началом войны на территории Швеции.

В феврале 1905 г. Мануйлову удалось завербовать горничную одной из парижских гостиниц, где обычно останавливался Акаси, что позволило быть в курсе дел «одного из деятельных агентов японского правительства». При этом общая сумма ассигнований полицейскому чиновнику на цели военной разведки составила довольно внушительную цифру 300 тыс. руб.[311]

Мемуаристы ссылались на противоречивые мнения современников относительно деятельности И. Ф. Манусевича-Мануйлова. Весьма скептически оценивали ее и специалисты, изучившие данный сюжет в деталях. Однако документально зафиксирована передача Мануйловым сменившему его на берегах Сены чиновнику Департамента полиции шести ящиков документации на японском и китайском языках[312].

Реальным успехом военной разведки, безусловно, следует признать то, что на всем маршруте следования 2-й Тихоокеанской эскадры не было зафиксировано каких-либо диверсионных актов против нее, хотя слухи о японских крейсерах и миноносцах, готовых к неожиданной атаке русских кораблей в портах Атлантики и Индийского океана по образцу Порт-Артура и Чемульпо, продолжали будоражить их экипажи и после Гулльского инцидента[313].

Завершая тему возможного столкновения России и Британии в связи с эпизодом в Северном море, сошлемся также на шифротелеграмму военного агента во Франции полковника В. П. Лазарева от 24 октября (6 ноября) 1904 г., которая вызвала эффект «холодного душа» на берегах Невы. В ответ на запрос военного ведомства о возможной поддержке Парижем Петербурга атташе информировал руководство со всей категоричностью:

«Ввиду неопределенности отношений с Англией считаю долгом донести, что Франция ни в каком случае не окажет вооруженное содействие нам в борьбе с ней»[314].

Официальные военные агенты России в государствах Старого Света, имена которых приведены в предыдущей главе, продолжали собирать информацию о стратегических целях командования Страны восходящего солнца, закупках вооружения и финансовых займах Токио для продолжения кампании.

Так, осенью 1904 г. В. П. Лазарев представил в Главный штаб копию письма одного из своих агентов в Японии, француза по национальности, сообщавшего о ситуации вокруг Порт-Артура, положении дел в японской артиллерии и планах противника по увеличению сроков пребывания в запасе[315]. Позднее, уже весной 1905 г., этот же военный атташе докладывал в Петербург о суждениях одного из французских офицеров, возвратившихся из командировки в штаб главнокомандующего маршала Оямы, по поводу дальнейших намерений неприятеля:

«…Японцы боятся «нового Порт-Артура» – Владивостока; они вряд ли будут серьезно осаждать его до взятия Харбина. Они находят, что мы не умеем пользоваться кавалерией и конной артиллерией; последняя часто отстает, наши строи слишком густые, и мы плохо стреляем; японцы больше всего боятся затяжки войны на долгое время и постройки второй колеи на Сибирской железной дороге. Единственная тактика с ними – медленно истощать их силы, бить отдельные, слишком удаляющиеся отряды и не давать боя без уверенности в победе, для чего надо двойное превосходство. Для Владивостока он считает необходимым гарнизон в 50 тыс. и запас на два года»[316].

Впрочем, в данном случае не исключена дезинформация, поскольку сведения о возможной атаке Владивостока заставляли А. Н. Куропаткина и сменившего его Н. П. Линевича выделять все новые и новые части для гипотетической обороны последней морской крепости, оставшейся у России на театре военных действий, ослабляя тем самым полевые армии.

Другой секретный осведомитель по фамилии Ботхер, состоявший в контакте с полковником В. Н. Шебеко, передавал через него в российскую столицу результаты своих наблюдений, которые он сделал, проехав вдоль нейтральной полосы между линиями позиций обеих сторон. Оценивая работу информатора, Шебеко 18 февраля (3 марта) 1905 г. сообщал в Главный штаб из Берлина:

«Общий вывод Ботхера сводится к тому, что собственно опасности от хунхузов нет; на самом театре войны японцы очень мало пользуются китайцами; гораздо важнее поддерживаемое японцами брожение в массах народных против русских и всяких иностранцев…»[317]

Реакция командования маньчжурских армий на подобные донесения состояла в отправке конных экспедиций и усилении агентурной разведки на территориях, прилегавших к районам боевых действий, т. е. Внутренней Монголии и Северной Маньчжурии (речь о них пойдет ниже).

Кроме того, полковник Шебеко не обходил вниманием и военные поставки для Токио. Его рапорты об отправке орудий, изготовленных для противника на заводах Круппа, содержали указания конкретных графиков погрузки транспортных судов и захода в порты на пути следования к японским берегам[318]. Однако практического использования эти ценные сведения не нашли, поскольку, как отмечалось выше, план Главного морского штаба организовать перехват транспортов противника силами крейсерских групп на океанских коммуникациях оказался по ряду причин трудновыполнимым. Не помогло даже использование каналов связи, которые контролировали военно-морские атташе России в европейских государствах, а также секретные агенты в Суэце и на островах Зеленого Мыса.

Впрочем, протесты Петербурга по поводу выполнения немецкими фирмами японских военных заказов, высказанные на страницах газет и в доверительных посланиях Николая «кузену Вилли», равно не имели успеха, поскольку кайзер назвал сведения военных атташе ложными. Их якобы дезинформировали британские и французские компании, заинтересованные в очернении конкурентов – германских концернов[319].

На протяжении всего второго этапа войны продолжали активно работать российские военные атташе и гражданские лица в Китае, хотя оккупация японскими войсками Кореи и возраставшее разочарование цинских властей в боеспособности царских войск сужали пространство информационно-разведывательной деятельности. Тем не менее, полковник Ф. Е. Огородников и генерал-майор К. Н. Десино не оставляли усилий по предотвращению сползания Пекина к конфронтации с Россией, стремясь использовать любую благоприятную возможность. В этой связи стоит упомянуть о телеграмме уже знакомого нам А. И. Павлова в МИД с информацией о перспективах организации антияпонского восстания населения острова Формоза (Тайвань) при содействии одного из китайских генералов, имевших беседу с Десино в декабре 1904 г. (январе 1905 г.)[320].

Основой для разработки планов, говоря современным языком, дестабилизации глубокого тыла японской армии послужила аналитическая записка разведывательного отделения штаба главнокомандующего от 29 ноября (11 декабря) 1904 г., в которой оценивались политические и военные цели Токио на ближайший период войны. Вывод, сделанный ее составителями – полковником Линда и подполковниками Левандовским и Винекеном, не оставлял сомнений по поводу главной задачи противника – полного уничтожения Тихоокеанского флота и его баз в Порт-Артуре, Владивостоке, Петропавловске-Камчатском. Примечательно, что А. Н. Куропаткин по прочтении документа 5 (18) декабря наложил следующую резолюцию на его первой странице:

«Весьма интересная записка. Прошу послать ее командующим армиями»[321].

Как отмечалось ранее, дополнительные проблемы у русской военной разведки на Дальнем Востоке возникли в связи с захватом японцами штабного обоза под Мукденом. Дело дошло до того, что А. И. Павлову пришлось отозвать из Японии одного из лучших своих агентов – французского журналиста Бале, имя которого открыто упоминалось в документации разведывательного отделения[322]. Кстати, это обстоятельство вкупе с провалом отставного французского капитана Бугуена, упомянутого в предыдущей главе, заставили одного из руководителей военной разведки полковника М. А. Адабаша предложить всему персоналу специальных служб впредь именовать секретных агентов, хотя бы и в служебной переписке, по номерам или оперативным кличкам[323].

Усиление стратегической разведки силами тайной агентуры последовало в апреле – июне 1905 г. Оно включало расширение сети информаторов, диверсификацию каналов получения сведений, совершенствование методики проведения операций. В частности, зимой 1904–1905 гг. полковником Линда были привлечены к сотрудничеству французские граждане Эшар и Пларр, которые были отправлены в Японию: первый – в феврале, а второй – в июне 1905 г. Круг поставленных перед ними задач охватывал выяснение номеров и численности формируемых частей в составе бригад и дивизий. Особое внимание информаторам следовало уделить планам японцев относительно Владивостока и Сахалина. Связь с ними поддерживалась через военных агентов и консулов в Шанхае, Чифу и Хабаровске[324].

Практически в то же время, а именно 8 (21) апреля 1905 г., один из старших офицеров разведывательного отделения штаба главнокомандующего – подполковник Винекен – разработал операцию с заброской на Японские острова поручика 11-го Восточного-Сибирского стрелкового полка Субботича под видом сербского журналиста Маринковича. Докладная записка Винекена по этому вопросу на имя генерал-квартирмейстера В. А. Орановского содержала следующее обоснование секретной миссии этой незаурядной личности:

«…Наша тайная агентура в Японии потерпела почти непоправимый удар вследствие пропажи материалов с обозначением фамилий агентов при отступлении от Мукдена; ввиду грозящей им жизненной опасности почти все агенты были вызваны из Японии. Тем более полагал бы необходимым воспользоваться благоприятным случаем, который дает нам возможность командировать в Японию ныне же лицо, знакомое с военным делом и заслуживающее полное доверие. Поручик 11-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Субботич вызвался добровольно на столь опасное и рискованное предприятие. Его военное образование, нерусское происхождение, великолепное знание иностранных языков, немецкого и французского, заграничное воспитание, родственные связи в правящих сферах Сербии – все это данные, сулящие успешное и блестящее выполнение возложенной на него Вашим Превосходительством задачи».

Далее автор докладной записки предлагал открыть агенту самый широкий кредит, чтобы дать возможность останавливаться в лучших отелях, вращаться в «интеллигентных слоях общества», не привлекая внимания японской полиции. Связь с Субботичем предполагалось организовать через известного читателю представителя Министерства финансов в Пекине статского советника Л. Ф. Давыдова. В резолюции Н. П. Линевича на документе высказывалось одобрение плана проведения операции и санкционировалось выделение Субботичу 2 тыс. руб. единовременно и по 1 тыс. руб. ежемесячно для пребывания на Японских островах[325].

К сожалению, нам не известны результаты деятельности эмиссара подполковника Винекена. Зато в деталях изучена биография другого секретного агента-двойника – португальца по происхождению, британского подданного, коммивояжера по профессии Хосе Марии Гидиса, который с началом военных действий предложил свои услуги сначала полковнику Огородникову, а затем консулу в Тяньцзине Н. В. Лаптеву, представлявшему по совместительству интересы Португалии в этом китайском городе. Гидис дважды арестовывался сначала японской, а затем и русской контрразведкой, снабжая секретными сведениями, как первую, так и вторую на протяжении апреля – декабря 1904 г. В основном они касались численности и дислокации войск противоборствовавших сторон, хотя в одной из шифротелеграмм Огородникова на имя Харкевича, датированной 22 мая (4 июня), передавалось сообщение Гидиса о подготовке японскими диверсантами покушений на жизни Куропаткина и чинов его штаба. Окончание эпопеи агента связано с выдачей его после заключения в российских тюрьмах варшавским генерал-губернатором Скалоном британскому консулу в январе 1906 г.[326]

К началу июня 1905 г. в штабе главнокомандующего, наконец, поняли значимость более четкого разграничения задач и функций стратегической разведки по районам. Директивы первому военному агенту в Китае полковнику Огородникову формулировали новое видение проблемы:

«В целях постановки дела дальней разведки на более прочных основаниях и установления более тесной связи с вверенным мне штабом, – подчеркивал начальник штаба главнокомандующего В. И. Харкевич, – я решил изменить постановку дальней разведки на нижеследующих началах.

Разведка делится по районам, а именно на три части:

1. Япония и Корея.

2. Маньчжурия – к западу от меридиана Фынхуачень расположения противника на фронте и его тыле.

3. Порты Маньчжурии – Инкоу, Дальний, Далиенван, Бицзыво, Дагушань, Датунгоу, Шахэцзы и др.; и разведка специально на Ляодунском полуострове и восточной Маньчжурии – к востоку от меридиана Фынхуачень.

При этом разведки эти возлагаются:

а) первая на первого военного агента в Китае (Тяньцзинь) (т. е. самого Огородникова. – Е.С.), с уменьшением ежемесячного аванса до 15 тыс. руб.;

б) вторая – на его помощника (Шанхайгуань) (т. е. уже известного нам капитана Афанасьева. – Е.С.) с ежемесячным авансом до 7 тыс. 500 руб.;

в) третья – на особого офицера, место пребывания коего назначено в Чифу (т. е. упоминавшегося выше штабс-капитана П. Россова. – Е.С.), как пункте, наиболее отвечающем условиям ведения этой разведки; при этом ежемесячный аванс определен в 7 тыс. 500 руб.

Расходы на телеграммы в эти авансы не включены. Для поддержания тесной связи между штабом главнокомандующего и ведущими тайную разведку этими последними в целях взаимной проверки будет сообщаться вкратце сводка достоверных данных по телеграфу, не считая посылки на имя первого военного агента в Пекине текущих сводок по почте.

Уведомляя об изложенном, прошу Вас принять на себя ведение тайной разведки в Японии и Корее.

Разведка эта обнимает сведения о вооруженных силах Японии, их организации, новых формированиях, комплектовании, строевых и административных приготовлениях, о снабжении армии, о гарнизонах и передвижениях войск в Японии и Корее, наконец, сведения о корейском театре и настроении жителей в обеих странах»[327].

Установленная впервые в практике схема организации стратегической разведки на Дальнем Востоке требовала изменения руководства агентурной сетью. Поэтому полковнику Огородникову было предложено передать своих осведомителей капитану Афанасьеву, а генерал-майору Десино – штабс-капитану Россову. Как отмечалось в отчете разведывательного отделения Управления генерал-квартирмейстера, внедрение этой схемы в жизнь сопровождалось попытками заброски агентов в тыл японских войск на материке из Шанхайгуаня – важного стратегического пункта на маршруте следования из провинций, окружавших Пекин, в Маньчжурию. Агенты, среди которых у Афанасьева и Россова в отличие от официальных военных атташе стали преобладать китайцы, должны были наниматься на работу у японцев и после пребывания в расположении какой-либо части стремиться перейти линию фронта в направлении позиций, занимаемых русскими, для передачи собранной информации в штабы армий и главнокомандующего[328].

Специальная инструкция, составленная капитаном Афанасьевым для своих агентов, указывала им на необходимость точно знать, «по какой дороге шли, через какие пункты, деревни, города, где останавливались». Далее от них требовалось составить подробный маршрут передвижения с описанием всего виденного и слышанного. Получив работу у японцев, следовало предложить им свои услуги в качестве лазутчика для проникновения в расположение русских войск, обеспечив себе тем самым алиби для перехода линии фронта. В случае невозможности использовать заранее намеченные маршруты агенты должны были пробираться в штаб Н. П. Линевича кружным путем:

«Помощник военного агента в Китае капитан Афанасьев, – информировал генерал-квартирмейстер главнокомандующего В. А. Орановский своего подчиненного, генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии М. В. Алексеева 21 июня (3 июля) 1905 г., – будет посылать из Шанхайгуаня в штаб главнокомандующего разведчиков-китайцев через расположение японских армий, где они будут наниматься у японцев разведчиками-носильщиками и т. п. На подкладке левого рукава агентов капитана Афанасьева будет иероглиф «фу» (счастье) во избежание задержек…»[329]

Общая численность таких «сквозных» агентов к середине 1905 г. достигала 17 человек, а ежемесячная сумма расходов на них составляла примерно 7–9 тыс. руб. Переговоры о мире не позволили развернуть эту работу в должном масштабе[330].

Важное место в проведении стратегической разведки на протяжении рассматриваемого периода занимала отправка специальной группы под видом буддийских монахов в Тибет осенью 1904 г. Руководителем миссии был назначен подъесаул Н. Э. Уланов, калмык по национальности, выпускник Академии Генерального штаба, свободно владевший тибетским и некоторыми другими восточными языками, хорошо знавший традиции и обряды жителей высокогорной страны.

Дело в том, что Петербург прилагал энергичные усилия с целью нейтрализации влияния Лондона в Центральной Азии, с одной стороны, и создания обстановки нестабильности на западе Цинской империи – с другой. Это, по мысли российской дипломатии, помогло бы связать руки англичанам на подступах к Индии, а китайцам – в Синьцзяне и Монголии. О значении, которое придавалось миссии Уланова, свидетельствовал личный контроль за ее подготовкой не только военного министра А. Н. Куропаткина, но и самого Николая II. И хотя она задумывалась еще до Русско-японской войны, с началом боевых действий важность сбора сведений о Тибете только возросла.

Непосредственную помощь в организации экспедиции оказало дипломатическое представительство России в Кульдже, куда она прибыла в октябре 1904 г. Отсюда группа в составе семи человек, одетых паломниками, на десяти верблюдах выступила в направлении столицы Тибета – Лхасы. Неожиданная смерть Уланова в результате какой-то инфекционной болезни задержала членов миссии, которых теперь возглавил заместитель руководителя, также калмык, буддийский священник Ульянов.

Достигнув Лхасы в середине мая 1905 г., группа Ульянова провела там целых три месяца, собирая разнообразную информацию о региональной военно-политической ситуации. Все это время Ульянов, которого приняли за крупного знатока ламаизма, продолжал вести секретный путевой журнал, куда заносил свои наблюдения и сведения о событиях, случившихся с членами экспедиции. Для того, чтобы никто не смог прочитать эти записи, он вел журнал на калмыцком языке.

В результате миссии Ульянова, возвратившегося на берега Невы 17 (30) марта 1906 г., было принято решение о подготовке переезда далай-ламы из Урги в Лхасу, откуда он бежал в 1904 г., спасаясь от британского вооруженного отряда, захватившего столицу Страны снегов (попутно стоит отметить, что еще более далеко идущие планы военного ведомства переселить тибетского духовного и политического лидера в Забайкалье не получили поддержки министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа и наместника Е. И. Алексеева). Кроме того, сведения, собранные экспедицией, сыграли впоследствии свою роль при подготовке известного российско-британского соглашения 1907 г. о разграничении сфер интересов двух империй в Азии[331].

Завершая рассказ о стратегическом уровне военно-разведывательной деятельности, необходимо вернуться к попыткам русского командования воздействовать на общественное мнение стран Дальнего Востока через газеты. Мы уже рассказывали о двух печатных органах: «China Review» («Обозрение Китая») и «Шэнцзиньбао» («Возрождение»), выходивших с осени 1904 г. соответственно на английском и китайском языках в Пекине и Мукдене (не считая издававшихся на русском языке в Харбине газет «Харбинский вестник», «Новый край» и «Вестник маньчжурских армий»). Особенно важно было разъяснять местному населению, или, по крайней мере, его образованной части, смысл действий военных властей России в Маньчжурии, поскольку газета «Шэнцзиньбао» оставалась единственной на китайском языке в северо-восточных провинциях Поднебесной[332].

Однако противодействие японцев и весьма сдержанное отношение цинских властей привели к прекращению издания силами китайских рабочих в арендованной частной типографии. С начала 1905 г. Куропаткин приказал возобновить публикацию газеты, которая выходила теперь два раза в неделю. Однако поражение под Мукденом и отступление русских армий дальше на север не позволило продолжить издание этого печатного органа, последний номер которого вышел 24 февраля (9 марта) того же года. Только в конце марта – начале апреля к проблеме вернулись, поручив восстановление газеты военному комиссару Мукденской провинции полковнику М. Ф. Квецинскому, который зарекомендовал себя неплохим организатором.

28 марта (10 апреля) 1905 г. В. А. Орановский, занявший должность генерал-квартирмейстера штаба Н. П. Линевича, писал на имя комиссара Квецинского:

«Главнокомандующий придает огромное значение распространению среди местного китайского населения посредством печати достоверных и нам благоприятных сведений о положении дел на театре военных действий. Его Высокопревосходительство находит в настоящее время и при данном положении вещей крайне необходимым безотлагательно возобновить издание китайской газеты под Вашим руководством. Это послужит наилучшим противовесом тем ложным, тенденциозным, вредящим нам сведениям, которые японцы нарочно распускают среди местного китайского населения для подрыва нашего престижа в глазах этого последнего. Поэтому главнокомандующий приказал немедленно приступить к изданию газеты на китайском языке на тех же основаниях, как и издание газеты «Шэнцзиньбао» в г. Харбине или другом каком-либо пункте по Вашему усмотрению»[333].

Однако, несмотря на выделение средств для приобретения типографского оборудования в Шанхае и найма работников в количестве 18 человек, издание газеты так и не возобновилось. Дело в том, что станки и персонал «застряли» в Тяньцзине до конца войны, откуда уже 21 октября (3 ноября) 1905 г. они были переправлены морем во Владивосток, а затем в январе 1906 г. приказом Н. П. Линевича доставлены в Управление КВЖД. Так был упущен шанс использовать одно из эффективных средств влияния на местных жителей региона в интересах России[334].

И все же опыт, приобретенный военной разведкой России на стратегическом уровне, не только позволил предотвратить захват японцами Владивостока и Петропавловска, но и способствовал успешному завершению мирных переговоров между дипломатическими представителями обеих империй в американском Портсмуте к концу августа (началу сентября) 1905 г.