Глава 17

Келен ушёл на рассвете — поцеловал в лоб, прошептал что-то про вечную любовь и счастливое будущее, застегнул форму гвардейца и выскользнул за дверь с улыбкой идиота, влюбленного по уши.

Я осталась лежать в постели, уставившись в потолок и подсчитывая трещины в штукатурке. Тридцать две. Или тридцать три, если считать ту, что похожа на молнию.

Вчерашняя ночь была лишь жалкой попыткой убедить себя, что я всё ещё нормальная.

Метка молчала — затаилась после ночного предупреждения, словно дракон, наигравшись, решил дать мне передышку. Или просто ждал удобного момента для нового удара.

Я встала, накинула халат и поплелась на кухню. Элси ещё спала — слава богам, не нужно было объяснять, почему Келен ночевал здесь и почему у меня лицо человека, пережившего стихийное бедствие.

Вскипятила воду. Достала чашку. Насыпала листья мяты. Механические движения, не требующие мыслей.

Думать опасно.

Потому что стоит начать — и всё рухнет окончательно.

Окно распахнулось с треском.

Я даже не вскрикнула. Просто повернулась, всё ещё держа чайник в руке, и посмотрела на Кьяртана, влетевшего в кухню с той грацией хищника, которому плевать на условности вроде дверей и приличий.

Он был в чёрном — рубашка расстёгнута на две пуговицы, волосы растрёпаны, глаза горят яростью, которую даже не пытался скрыть.

Прекрасно.

Именно этого не хватало для полного счастья.

— Доброе утро, — произнесла я ровно, ставя чайник на стол. — Ты в курсе, что существуют двери? Очень удобное изобретение человечества.

Он не ответил. Просто шагнул ближе, втягивая воздух, и на лице появилось выражение, от которого захотелось отступить. Ярость. Отвращение. Собственничество.

— Чувствую его запах на тебе, — выплюнул он, и голос прозвучал хрипло. — Запах его пота. Его спермы. Егострасти .

Я сжала край халата, заставляя себя дышать ровно. Метка дёрнулась — коротко, предупреждающе.

— Не знаю, о чём ты, — соврала я, отступая к стене.

— Врёшь, — он шагнул ближе, перекрывая путь к отступлению. — Ты спала с ним. Вчера ночью. Позволила этому жалкому щенку трахнуть себя в собственной постели.

Слова били, как пощёчины. Я сжала кулаки, чувствуя, как поднимается ярость — горячая, едкая, смешанная с унижением.

— А тебе-то какое дело? — бросила я, глядя ему в глаза. — Мы не связаны ничем, кроме проклятой метки, которую ты навязал без моего согласия. Я свободна спать с кем захочу!

— Свободна? — Он усмехнулся — холодно, насмешливо. — Ты принадлежишь мне, маленькая охотница. Каждая клетка твоего тела помнит мои прикосновения. Каждый вдох напоминает, кто тебя пометил.

Он схватил меня за подбородок, разворачивая к себе, и наклонился, вдыхая запах моей кожи. Медленно. Глубоко. Словно распознавал каждую ноту, каждый оттенок.

— Лаванда, — прошептал он, проводя носом по шее. — Мыло дешёвое, что продают на рынке. И под ним… он. Его пот. Его слюна.

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но пальцы сжались крепче, не причиняя боли, но не давая сбежать.

— Отпусти, — прошипела я.

— Ещё нет, — он опустился ниже, вдыхая запах у ключиц, между грудей, игнорируя мои попытки оттолкнуть его. — Интересно… Спала с ним?

Я молчала, сжав зубы до боли.

Кьяртан выпрямился, глядя в глаза с той интенсивностью, что заставляла душу сжиматься.

— Спала, — констатировал он, и в голосе прозвучало что-то тёмное. — Позволила ему войти в тебя. Трогать то, что принадлежит мне.

— Я никому не принадлежу! — крикнула я, вырываясь наконец и отступая к столу. — Ты не имеешь права…

— Имею, — оборвал он, и улыбка стала шире. — Имею все права, которые даёт метка. И скоро ты сама это признаешь.

Он шагнул ближе, нависая, и я почувствовала себя загнанной добычей, прижатой к стене голодным хищником.

— Ну что, маленькая охотница, — прошептал он, наклоняясь к моему уху. — И как? Удовлетворил капитан стражи твоё тело? Заставил дрожать? Кричать? Умолять о большем?

Метка вспыхнула — болезненно, требовательно.

Я сжала край стола, чувствуя, как внутри закипает ярость — белая, слепящая, убийственная.

Он издевается.

Наслаждается моими муками.

Хочет услышать правду.

А правда разрушит меня окончательно.

— Отвали, — выдохнула я, пытаясь обойти его.

Кьяртан перехватил за талию, притягивая спиной к своей груди, и прошептал прямо в ухо:

— Хочешь знать, что я чувствовал? Когда он входил в тебя? Когда трогал твою кожу? Целовал губы, которые кричали моё имя?

— Заткнись, — прошипела я, вырываясь.

— Я чувствовал каждое его прикосновение, — продолжал он, не обращая внимания на мои попытки освободиться. — Через метку. Чувствовал, как твоё тело остаётся холодным. Как ты притворяешься. Изображаешь страсть, которой нет.

Слова ударили точно в цель, разрывая последние остатки самоконтроля.

— Заткнись! — крикнула я, разворачиваясь и толкая его в грудь. — Заткнись, заткнись, заткнись!

Но он не отступил. Просто смотрел с той насмешливой улыбкой, что заставляла хотеть ударить его. Сильно. Много раз.

— Скажи правду, Ренелин, — прошептал он, и голос стал тише, опаснее. — Ты почувствовала хоть что-то? Когда он был внутри? Или просто лежала, считая минуты до конца?

Я открыла рот, собираясь соврать — сказать, что было прекрасно, что Даррен удовлетворил меня полностью, что я кричала от наслаждения.

Но слова не пришли.

Потому что он видел ложь. Чувствовал через метку. Знал.

Он знал.

С самого начала.

И наслаждался этим.

Что-то внутри сломалось. Окончательно. Бесповоротно.

— Нет! — сорвалось с губ, и голос прозвучал хрипло, истерично. — Ничего не почувствовала! Ни черта! Лежала, как мёртвая, и притворялась, что мне хорошо! Ты доволен?!

Слова вырвались потоком — бесконтрольным, разрушительным, сжигающим остатки гордости.

— Он был нежен! Осторожен! Любил каждым прикосновением! А моё тело оставалось холодным, как труп! — Я задыхалась, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ничего! Я ничего не почувствовала! И это твоя вина! Твоя проклятая вина!

Я ударила его в грудь — слабо, бесполезно. Ещё раз. И ещё.

— Ты сломал меня! — кричала я, колотя кулаками. — Сломал так, что я больше не могу быть нормальной! Не могу откликнуться на нежность! Не могу чувствовать ничего, кроме…

Я осеклась, понимая, что говорю слишком много. Но было поздно.

Кьяртан поймал мои руки, прижимая к груди, и смотрел с тем выражением, которое я не могла прочесть. Не торжество. Не насмешка.

Что-то другое. Тёмное. Опасное. Собственническое.

— Кроме чего, маленькая охотница? — прошептал он, наклоняясь ближе. — Закончи мысль.

Я молчала, задыхаясь, чувствуя, как слёзы заливают лицо.

Метка пульсировала — горячо, настойчиво, требовательно.

Кьяртан провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу, и улыбнулся — медленно, хищно.

— Ты поймёшь, — прошептал он. — Скоро. Когда твоё тело начнёт просить то, что может дать только я. Когда его нежные прикосновения станут пыткой. Когда ты будешь лежать рядом с ним и думать обо мне.

Он отпустил мои руки, отступил, глядя с той уверенностью, что заставляла хотеть исчезнуть.

— До свадьбы четыре дня, — произнёс он, направляясь к окну. — Посмотрим, кого будет требовать твоё тело, когда ты окажешься в его постели снова.

Он исчез в окне, оставив меня стоять посреди кухни — разбитую, истерзанную, разрушенную.

Я рухнула на пол, обхватив колени руками, и зарыдала — громко, бесконтрольно, отчаянно.

Потому что он был прав.

Боги проклятые — он был прав.

И это ужасало больше всего на свете.