Дорога на север петляла сквозь холмистую равнину, обрамлённую редкими рощицами и пересечённую ручьями, из которых я пил, когда хотелось пить, и через которые перепрыгивал, когда не хотелось мочить сапоги. На третий день пути я понял, что жизнь кочевника начинает мне нравиться. Не потому что я обрёл какой-то внутренний дзен, а потому что альтернативой было думать о том, что все мои друзья мертвы.

Так что да. Дорога. Холмы. Ветер. Терпимо.

Компас Охотника покачивался на груди, стрелка уверенно глядела на север. За три дня она дважды дёрнулась вбок — оба раза я вовремя сворачивал, обходя опасность стороной. Один раз это оказалась стая волков, расположившаяся на водопое. Другой — группа вооружённых людей на дороге, которых я обошёл через лес. Разбойники или патруль — выяснять не хотелось. Мне нужно было двигаться, а не драться с каждым встречным.

Однако полностью избегать боёв было невозможно. Мир прошлого кишел монстрами так, как современный Сиэтл кишит бездомными — повсюду, не скроешься. На второй день я наткнулся на логово крупных жуков-трупоедов, устроившихся в расщелине между холмами. Пять тварей шестого уровня, похожих на помесь навозного жука и крокодила. Панцири как танковая броня, челюсти — как промышленные ножницы. Бой занял двадцать минут — столько, сколько раньше мне хватило бы на зачистку целого данжа.

Я убил их по одному, выманивая на открытое пространство и используя рельеф. Заводил жука на камень, заставлял его перевернуться на спину — снизу панцирь мягче — и бил мечом в брюхо. Примитивно, но эффективно. Каждый бой добавлял крохи опыта. С одного из жуков выпал кристалл.

Душа: Панцирный Трупоед.

На третий день, ближе к вечеру, я убил ещё двух одиночных монстров — какое-то подобие горной рыси с удлинёнными клыками, и безымянную тварь, похожую на ходячий куст с когтями. Оба были седьмого уровня и сопротивлялись яростно.

Рысь оказалась особенно неприятной — быстрая, ловкая, с повадками опытного охотника. Она кружила вокруг меня, выжидая момент, а потом бросалась короткими, молниеносными рывками, целясь в горло. Я получил глубокую царапину на щеке и порез на бедре, прежде чем сумел загнать её в угол между двумя валунами и добить.

Ходячий куст был проще, но гаже: его когти оставляли раны, которые чесались и гноились. Пришлось потратить одну из марфиных кровянок, чтобы снять воспаление.

Кровянка использована. HP восстановлено: +5. Статус «Воспаление» снят.

Эти пять очков здоровья ощущались как подарок небес. В прежние времена пять хитпоинтов были ошибкой округления. Теперь — разница между «могу идти» и «лежу в канаве».

К вечеру третьего дня, уставший, ободранный, но живой, я сел у дорожного камня и открыл окно статуса. Накопленный опыт наконец перевалил через порог.

Внимание! Получен Уровень 10.

Внимание! Получен особый подарок — Шкатулка Ученика.

Десятый уровень. Шкатулка Ученика. В первый раз, целую вечность назад, из такой шкатулки я получил случайный артефакт — сапфировый браслет, восстанавливающий манну. Маленькая, почти бесполезная вещица, которая тем не менее спасла мне жизнь не один раз.

Что выпадет теперь?

Я достал шкатулку из инвентаря. Она была похожа на предыдущую, только чуть крупнее и тяжелее. Орнамент из переплетённых нитей стал гуще, сложнее, и среди линий я различил крохотные символы, напоминающие руны.

Пальцы слегка дрожали, когда я поднимал крышку. Не от холода. От предвкушения.

Шкатулка Ученика раскрыта!

Содержимое шкатулки: Случайный артефакт!

Внутри лежал меч. Не кинжал, не кольцо, не браслет — полноценный одноручный меч, чуть длиннее моего нынешнего, с клинком из матово-чёрного металла и рукоятью, обвитой тёмной кожей. На гарде была выгравирована змея, кусающая собственный хвост — уроборос.

Клинок Уробороса

Класс: Зелёный

Тип: Меч (одноручный)

Прочность: 30/30

Атака: +18

Особенность: С каждым убийством восстанавливает 3% здоровья владельца. Не подвержен коррозии.

Я взял меч в руку и почувствовал, как пальцы идеально ложатся на рукоять. Баланс был великолепен — ни перевеса на клинок, ни тяжести в руке. Клинок словно продолжение ладони. А главное — восстановление здоровья при убийстве. Три процента от каждого поверженного врага. При моих нынешних ста восьмидесяти хитпоинтах это чуть больше пяти единиц за убийство. Мелочь. Но в затяжном бою с несколькими противниками — вопрос жизни и смерти.

И ещё: «Не подвержен коррозии». Это значило, что кислотная кровь плевунов или любая другая дрянь не разъест клинок. Мой старый меч наёмника уже покрылся выщербинами и пятнами от кислоты. Клинок Уробороса был создан для этого мира, этой эпохи. Его нельзя было аннулировать как «парадокс из будущего».

Я убрал меч наёмника в инвентарь — как запасной — и экипировал Клинок Уробороса. Чёрное лезвие блеснуло в лучах заката, и я позволил себе несколько пробных взмахов. Воздух пропел. Хорошо.

— Ну, здравствуй, — сказал я мечу. Привычка разговаривать с оружием у меня, кажется, из прежней жизни. — Постарайся не подвести.

Оставалось распределить пятнадцать свободных очков. Я задумался. Сила росла, и разница уже чувствовалась: удары стали тяжелее, хват — крепче. Но для того, что мне предстояло — Железные Холмы, башня, возможная встреча с Хранителем Знаний — мне нужна была не только грубая мощь. Мне нужны были мозги. И чутьё.

Интеллект на девятке. Я закрыл глаза и ощутил, как мир вокруг стал чуть более… понятным. Не в смысле «я вижу скрытые послания в облаках». Скорее — связи между вещами стали очевиднее. Я мог одновременно анализировать звуки леса, направление ветра, положение солнца и состояние своего тела, не теряя при этом нити размышлений. Как хороший шахматист, который видит доску целиком, а не одну фигуру.

Восприятие на шестёрке — и вот тут разница оказалась ещё заметнее. Я чувствовал… не эмоции, нет. До настоящей эмпатии было далеко. Но я ощущал присутствие. Живое тепло. Энергию. Если раньше лес казался набором деревьев и кустов, то теперь я слышал его — не звуками, а чем-то глубже. Пульс жизни в каждом стволе, в каждом корне. И среди этого пульса — тёмные пятна. Места, где жизнь отсутствовала. Мёртвые зоны.

Одна из таких мёртвых зон лежала прямо по курсу. Большая, как озеро. Пустая, как гроб.

Железные Холмы.

* * *

На четвёртый день я увидел их. Не холмы — скорее горбы земли, выпирающие из равнины, как позвонки гигантского ископаемого. Красноватая порода проступала сквозь чахлую траву, и издалека холмы выглядели ржавыми — отсюда, видимо, и название.

Башня стояла на центральном, самом высоком холме. Даже издалека она производила впечатление. Не красотой и не размером — нет, она была относительно невелика, может, метров сорок в высоту — а ощущением неправильности. Башня не вписывалась в пейзаж. Она не росла из земли, как обычные постройки, а словно была воткнута в холм, как нож в стол. Стены из чёрного камня, не похожего ни на что в округе. Ни окон, ни бойниц. Только узкая щель входа у основания.

И тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Трава вокруг башни была серой, как пепел. Деревья — голые, без единого листа, их ветви торчали в небо, как костлявые пальцы.

Компас Охотника на моей груди крутился как безумный, стрелка металась из стороны в сторону, не в силах определить направление главной угрозы. Слишком много опасности вокруг. Или одна, но настолько большая, что компас не мог её локализовать.

— Понял, — сказал я компасу. — Тут всё опасно. Спасибо за информацию.

Я не стал подходить к башне сразу. Вместо этого обошёл холмы по периметру, держась на расстоянии, изучая подходы. Профессиональная деформация, если можно так сказать — чередаприключений научили меня одному золотому правилу: никогда не входи в логово врага через парадный вход. Особенно когда враг ждёт тебя.

Обход занял два часа. За это время я выяснил три вещи. Первое: вход в башню действительно только один. Второе: вокруг башни, в радиусе примерно двухсот метров, земля была покрыта странными отметинами — круглыми выжженными пятнами, словно кто-то методично прижигал почву раскалённым клеймом. Третье: на северном склоне холма, частично скрытый осыпью камней, я нашёл след. Не лапы, не копыта — след человеческого сандаля. Свежий.

Хранитель Знаний был здесь. Возможно, всё ещё здесь.

Я присел за валуном на южном склоне — максимально далеко от входа — и задумался. Идти внутрь прямо сейчас? Безумие. Десятый уровень против существа, способного стирать реальность одним словом. Мне нужно ещё несколько дней гринда, чтобы набрать хотя бы двадцатый. Но время работало против меня. Каждый час, проведённый в бездействии, — это ещё одна душа в его фонаре, ещё одна украденная жизнь.

Пока я взвешивал варианты, восприятие подбросило новый сигнал. Не опасность — скорее присутствие. Живое, тёплое, осторожное. Где-то за спиной, в роще на краю мёртвой зоны.

Я медленно, не делая резких движений, положил руку на Клинок Уробороса.

— Я знаю, что ты там, — сказал я негромко, не оборачиваясь. — Выходи. Я не кусаюсь.

Тишина.

Потом — хруст ветки. Шаги. Осторожные, лёгкие, почти бесшумные. Кто-то, умеющий ходить по лесу.

Я обернулся.

На краю рощи стояла девочка. Лет двенадцать, может тринадцать. Худая, как тростинка, с копной спутанных рыжих волос, в которых запутались листья и мелкие веточки. Одета в то, что когда-то было платьем, а теперь представляло собой живописные лохмотья. Босая. Ни оружия, ни снаряжения. Только испуганные глаза — большие, зелёные, с вертикальными зрачками, как у кошки.

Над её головой мелькнула надпись. Я прищурился, пытаясь разобрать.

Элара

Уровень: 2

Уровень два. Без класса. Просто ребёнок. Что она делает здесь, в мёртвой зоне, рядом с башней, от которой шарахаются даже опытные охотники?

— Ты не должен туда ходить, — сказала девочка. Голос тонкий, но твёрдый. Не испуганный — предупреждающий.

— Почему? — спросил я, убирая руку с меча.

— Он был там. И он не один, — девочка сделала шаг назад, готовая в любой момент нырнуть обратно в рощу. — Он привёл с собой мёртвых.

— Мёртвых? — я почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Каких мёртвых?

— Из фонаря. Он открывает фонарь, и они выходят. Но они не живые. Они… неправильные. Ходят, говорят, но глаза пустые. Как у кукол.

Я медленно кивнул. Значит, Хранитель Знаний не просто собирает души — он использует их. Выпускает из фонаря, как кукловод — марионеток. Это объясняло выжженные пятна на земле: следы энергии, высвобождаемой при открытии фонаря.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я. — Ты наблюдала за ним?

Девочка молчала несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу. Потом кивнула.

— Я живу тут. В холмах. Раньше мы жили в деревне внизу, но потом пришли монстры, и все ушли. А я осталась. Мне некуда идти.

— Почему?

— Потому что я другая, — она показала свои глаза, ткнув в них пальцем. Кошачьи зрачки. — Деревенские меня боялись. Говорили — ведьма. Мне было проще остаться тут.

Моё сердце, которое, казалось, давно разучилось сжиматься от чужой боли, сделало что-то, похожее на спазм. Ребёнок. Одинокий, голодный, другой. В мире, где «другой» означает «опасный». Я знал это чувство слишком хорошо. Эмиссар Владыки Смерти — тоже не самый популярный гость на деревенских праздниках.

— Как давно ты тут одна? — спросил я, присаживаясь, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— С прошлой зимы, — ответила Элара. — Я охочусь на кроликов. Ем ягоды. Прячусь от монстров.

— А тот человек в башне? Он тебя видел?

— Нет. Я умею прятаться, — в её голосе мелькнула гордость. — Он не замечает маленьких. Он смотрит только на сильных.

Сильных. Конечно. Хранитель Знаний охотился за силой, за могущественными душами, за легендарными воинами и магами. Ребёнок второго уровня был для него невидимкой. Пылинкой на линзе его всезнающего взора.

Я достал из инвентаря кусок вяленого мяса — последний запас, полученный в Тихом Доле — и протянул девочке. Она посмотрела на мясо, потом на меня. Её кошачьи зрачки расширились.

— Бери, — сказал я. — Я не голодный.

Это была ложь. Я был голоден как волк. Но я был взрослым мужчиной с боевым опытом и мечом за поясом, а она — ребёнок, который питался кроликами и ягодами всю зиму.

Элара схватила мясо и начала есть жадно, торопливо, давясь и не жуя. Я дал ей флягу с водой. Она пила, кашляла, снова ела. Худые пальцы цеплялись за еду, как за последнюю надежду.

— Элара, — сказал я, когда она немного успокоилась. — Мне нужно попасть в ту башню. Ты можешь рассказать мне всё, что видела? Сколько мёртвых он привёл? Когда он выпускает их? Есть ли другой вход?

Девочка вытерла рот тыльной стороной ладони и посмотрела на меня своими кошачьими глазами. В этом взгляде было что-то древнее, не по возрасту мудрое.

— Я расскажу, — сказала она. — Но ты должен пообещать.

— Что?

— Что ты заберёшь меня с собой. Когда закончишь. Я не хочу больше быть одна.

Я смотрел на неё и думал о своей дочери, которая была где-то далеко, в другом времени. О Констанции. О Минасе — девочке со змеиными глазами, которую я когда-то встретил в городе Аксонт. О всех детях, которых этот мир выбрасывал на обочину, как ненужный мусор.

— Обещаю, — сказал я.

* * *

Элара оказалась золотой жилой информации. Живя в холмах несколько месяцев, она изучила каждый камень, каждую расщелину, каждую тропинку. А её кошачьи глаза, как выяснилось, видели в темноте не хуже моего прежнего «Истинного Зрения». Она наблюдала за башней каждую ночь — просто потому что больше нечем было заняться.

Вот что я узнал:

Хранитель Знаний приходил в башню трижды за последний месяц. Каждый раз оставался на два-три дня, потом уходил. Куда — Элара не знала. Уходил всегда на север, в горы.

С собой он приводил «кукол» — так девочка называла тех, кого он доставал из фонаря. Обычно четыре-пять фигур. Они стояли вокруг него, как почётный караул, и не двигались, пока он не отдавал приказ. Некоторые были в доспехах, некоторые — в мантиях. Один, по описанию, носил тяжёлую броню и двуручный молот.

Башня внутри была больше, чем снаружи. Элара однажды заглянула через щель входа и увидела лестницу, уходящую вниз. Глубоко вниз.

Выжженные пятна на земле появлялись каждый раз, когда Хранитель открывал фонарь. Запах озона стоял потом сутками.

И последнее, самое важное: когда Хранитель уходил, он не запирал башню. Не было ни замка, ни барьера, ни охраны. Просто пустая дверь.

— Он не боится, что кто-то войдёт? — спросил я.

— А кто войдёт? — Элара пожала худыми плечами. — Все боятся этого места. Даже монстры сюда не заходят.

Она была права. Мёртвая зона вокруг башни — это был не защитный барьер. Это было проклятие. Или отпечаток. Энергия фонаря, вытекавшая наружу, как радиация, убивала всё живое в округе. Трава, деревья, насекомые — всё умирало. И разумные существа — люди, эльфы, кто угодно — инстинктивно чувствовали эту мертвизну и обходили стороной.

— Когда он был тут в последний раз? — спросил я.

— Позавчера ушёл, — ответила Элара. — Значит, вернётся послезавтра. Или через три дня. Он всегда так.

Два-три дня. У меня было два-три дня до его возвращения. Недостаточно, чтобы набрать двадцатый уровень, но достаточно, чтобы обследовать башню в его отсутствие.

* * *

Ночь выдалась холодной. Мы устроились в расщелине на южном склоне, достаточно далеко от башни, чтобы её мертвенная аура не доставала. Я развёл маленький костёр — Элара принесла сухих веток, двигаясь по темноте так уверенно, будто для неё ночь была днём.

Девочка свернулась калачиком у огня, накрытая моей курткой. Через пять минут она уже спала — крепко, мгновенно, как умеют спать только дети. Я сидел, подбрасывая ветки в костёр, и смотрел на звёзды.

Здешнее небо было другим. Не в смысле расположения созвездий — я не астроном и не заметил бы разницы. Но звёзды казались ярче, крупнее, ближе. Как будто небо этой эпохи было тоньше, и свет далёких миров пробивался сквозь него с меньшими потерями.

Мысли текли медленно. Интеллект на девятке позволял мне держать несколько линий рассуждений одновременно, но все они сводились к одному вопросу: как победить того, кого невозможно победить?

Хранитель Знаний был не просто сильнее меня. Он был сильнее всех, кого я знал. Он поглотил Хранителя Баланса, Владык, моих друзей. Его фонарь содержал совокупную мощь десятков могущественных существ. Даже если я каким-то чудом доберусь до сотого уровня, это будет капля против океана.

Но.

Алура сказала, что я — аномалия. У меня нет судьбы. Хранитель Знаний не может предсказать мои действия. И все, кого я воскрешу из памяти, тоже будут аномалиями — их не должно существовать в этом времени.

Воскрешу из памяти…

Я замер. Рука, тянувшаяся к ветке, застыла в воздухе.

«Эхо Памяти». Способность, позволяющая мне воспроизводить приёмы тех, кого я помню. Один приём, один раз в день. Но что если…

Что если эту способность можно развить? Что если на более высоком уровне она позволит мне не просто копировать приём, а восстанавливать целую сущность?

Мысль была безумной. Абсурдной. Такой же абсурдной, как идея о том, что прокачка в VR-игре изменяет тело в реальности. Или что библиотекарь может стать убийцей богов. Вся моя жизнь была цепочкой абсурдных вещей, которые каким-то образом оказывались правдой.

Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Десятый уровень. Тринадцать единиц силы. Смешно по любым меркам.

Но в этих руках когда-то была Коса Смерти. Этими руками я обнимал Констанцию. Этими руками я вытаскивал из кристаллов души тех, кто стал мне ближе, чем родная кровь.

Ким. Рикон. Княгиня Шафак. Байгур.

Я помнил их. Каждого. Не абстрактно — конкретно, до мельчайших деталей. Как Ким поправляет лук за спиной. Как Рикон чешет затылок, когда смущён. Как Шафак надменно поднимает подбородок. Как Боб меняет обличья, как ребёнок меняет настроения. Как Байгур перехватывает штурвал при шторме.

Они жили в моей памяти. Их голоса, их привычки, их страхи и надежды. Система отняла у меня всё — уровни, силу, оружие. Но не смогла отнять воспоминания.

А если «Эхо Памяти» — это не просто боевая способность? Если это ключ?

Я закрыл глаза и мысленно потянулся к способности. Не для активации — просто чтобы почувствовать её. Она отозвалась тёплым покалыванием где-то в глубине сознания, как дремлющий зверь, который поднял голову, почуяв хозяина.

— Покажи мне, — прошептал я.

И увидел. Не глазами — чем-то глубже, древнее, ближе к сути. Увидел нити. Тонкие, светящиеся, почти невидимые нити, протянувшиеся от моего сознания куда-то в бесконечность. Каждая нить вела к воспоминанию. К лицу. К имени. К сущности.

Нить, ведущая к Ким, была тонкой и серебристой, как струна арфы. Нить Рикона — толще, грубее, с красноватым отливом. Нить Шафак — тёмно-фиолетовая, надменная даже в виде абстракции.

Они были там. Не живые, не мёртвые — потенциальные. Как семена, ждущие воды. Как ноты, ждущие музыканта.

Если бы я мог вложить достаточно энергии, достаточно маны, достаточно уровней… мог бы я потянуть за одну из этих нитей и вытащить не приём, а целую душу?

Сердце билось так громко, что я боялся разбудить Элару.

Я знал. С абсолютной, кристальной ясностью знал: это возможно. Не сейчас. Не на десятом уровне с сотней единиц маны. Но когда-нибудь. Когда я стану достаточно сильным.

Система подбросила подтверждение — или мне показалось? Нет, вот оно, на краю зрения, как тень, проступающая на стене:

Способность «Эхо Памяти» может быть развита.

Условие: достичь определённого уровня силы и маны.

Подробности:???

Вопросительные знаки. Система не раскрывала деталей. Может, потому что в этой эпохе правила другие. Может, потому что я — аномалия, и для аномалий нет готовых инструкций.

Но «может быть развита» — это было больше, чем я имел пять минут назад. Пять минут назад я был одиноким человеком на десятом уровне, без друзей, без армии, без надежды. Теперь у меня был план.

Качаться. Набирать уровни. Развить «Эхо Памяти» до того уровня, когда она позволит воскрешать из воспоминаний. Вернуть Ким. Вернуть Рикона. Вернуть Шафак. Вернуть Лотфи, Оливию, Марти, Кроуфорда, Газель.

Вернуть всех.

Даже врагов, если понадобится. Камиллу. Вина. Всех, кто обладал силой, способной противостоять Хранителю Знаний.

Безумный план? Да. Но у безумца без судьбы безумные планы — единственные, которые работают.

Я подбросил ветку в костёр и улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, от души, без горечи и без иронии.

— Ким, — тихо сказал я, обращаясь к тонкой серебристой нити в своём сознании. — Подожди немного. Я приду за тобой.

Нить не ответила. Но мне показалось, что она чуть-чуть засветилась ярче.

Элара заворочалась во сне. Пробормотала что-то невнятное, прижала к себе мою куртку. Я поправил огонь и лёг рядом, глядя в звёздное небо.

Завтра — башня. Обследовать, пока Хранителя нет. Найти, что он ищет в прошлом. Понять его план.

Потом — гринд. Жёсткий, отчаянный, на износ. Каждый монстр — ступенька. Каждый уровень — шаг к моим людям.

А потом — воскрешение.

И тогда — война.

Я закрыл глаза. Перед тем как провалиться в сон, последняя мысль проплыла через сознание, тёплая и тихая, как свет далёкой звезды: Констанция. Дочь. Дом. Камин. Книга Шекспира на столике.