Мы спускались с вулкана медленно. Не потому что устали — хотя устали мы все, — а потому что Кайрос шёл впереди, и Кайрос не торопился. Он нёс молот на плече, как крестьянин несёт грабли, и время от времени останавливался — рассматривал то камень, то куст, то ящерицу, замершую на тёплой плите. Каждый раз он стоял ровно столько, сколько нужно ящерице, чтобы решить — этот двуногий не опасен, можно греться дальше. Потом шёл дальше.

— Он что, прощается? — шепнула Ким, когда мы остановились в третий раз.

— Он смотрит, — ответил я.

— На что?

— На всё. Я думаю, он уже забыл, как выглядят ящерицы.

Ким посмотрела на меня и больше ничего не спросила. Просто пошла дальше, держа лук наперевес. На западе горизонт всё ещё мерцал — слабо, размыто, как будто кто-то стёр часть неба ластиком. Хранитель Знаний знал, что произошло у вулкана. Хранитель Знаний думал.

Это было хуже всего. Не атака — тишина. Тишина существа, перебирающего варианты.

* * *

К ночи мы спустились до северного подножия — там, где лавовые поля сменялись редколесьем, чахлым и кривым, как поседевшая борода старика. Ким нашла место для лагеря: между трёх валунов, образующих почти идеальный треугольник, с водой в десяти шагах и единственным подходом со стороны открытой пустоши. Никто не подкрадётся — слишком далеко видно.

— Костёр будем разводить? — спросил Рикон, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто похожее на нормальный, не контуженный Рикона тон.

— Будем, — сказал я. — После того, что Кайрос устроил под вулканом, нас и так уже видно с орбиты. Лишний дым ничего не изменит.

— Орбита, — задумчиво повторил Рикон. — Это что?

— Не важно. Высоко.

— Понял. Высоко.

Он пошёл собирать ветки. Через минуту я услышал, как он рассказывает сам себе историю про двух магов и одного варвара, которая, видимо, была смешной — потому что Рикон смеялся сам, негромко, в кулак. Что-то в нём треснуло у вулкана и теперь сращивалось обратно. Шум — это нормально. Молчание у Рикона — диагноз.

Шафак сидела на камне, прижав к носу полоску чистой ткани. Кровь уже не текла, но пятно расходилось по белой полосе цветком — медленно, неохотно. Она не жаловалась. Шафак вообще редко жаловалась, и это меня иногда пугало: люди, которые молчат о боли, копят её, как в древности ростовщики копили медь.

— Дай посмотрю, — я присел рядом.

— Жить буду, — она опустила ткань.

Под носом — содранная кожа, пара лопнувших сосудов, ничего страшного. Но в зрачках — тонкое, едва заметное подрагивание. Усталость от удержания щита у вулкана. Магия Шафак работала через мышцы — буквально, через её собственные нервы, — и каждый щит обходился ей в литр крови по жилам. Сегодня она удерживала четырёхмагический залп. Я не знал, как она вообще стоит.

— Завтра отдыхаешь без боя, — сказал я.

— Завтра я буду драться.

— Шафак.

— Дункан, — она посмотрела на меня поверх ткани. — Если завтра придут двенадцать марионеток, и я скажу, что у меня болит нос, — какое это будет иметь значение?

Я хотел ответить «огромное», но передумал. Сказал другое:

— Тогда хотя бы спи сегодня. Я подежурю.

— Спи ты, — она вернула ткань к носу. — У тебя в инвентаре горящая звезда. У меня — только нос. Тут понятно, кто важнее.

Я не нашёл, что возразить.

* * *

Костёр развели быстро, по-походному, без изысков. Дрова Рикон притащил охапками — кривые, смолистые сучья, шипящие в огне, как старики, недовольные сквозняком. Камилла достала из своего узла маленький котелок и стала кипятить воду — её вода, вытянутая из воздуха, всегда была чище любого ручья. Заклинатель Змей размотал кольца своей подопечной, и змея растеклась по тёплому камню, как ленивый чёрный шёлк, выставив на огонь раздвоенный язык. Вин ушёл в сторону — «погулять», как он это называл; обычно «погулять» у Вина означало найти и съесть кого-нибудь среднего размера. Звёздный Волшебник сидел напротив меня и набивал трубку — медленно, обстоятельно, перебирая щепотки табака, как ювелир перебирает камни.

— Расскажи мне, — попросил я его, — про Балгарота.

Старик не поднял глаз. Закончил с трубкой, поднёс её к угольку, выпустил первое колечко дыма. Колечко поднялось ровно, без дрожи, как будто воздух уважал старика и не хотел его портить.

— Что именно?

— Всё. Где он. На что похож. Чем дышит.

— Дышит он тем же, чем мы, — сказал Волшебник. — В этом смысле он не отличается от тебя или от меня. Только в одном смысле он отличается от всех живых существ: у него нет истории.

Я ждал. Это «нет истории» он уже говорил у Железных Холмов, и я тогда понял — наполовину. Сейчас хотел понять до конца.

— Объясни, — сказал я. — У всего есть история. У камня — история его падения. У дерева — история его роста. У ящерицы — история её первой охоты.

— У ящерицы есть, — согласился Волшебник. — У Балгарота — нет. Понимаешь — он был всегда. Не «когда-то родился», не «однажды появился». Всегда. Он — то, что осталось от первого «нет», когда Мироздание сказало первое «есть». Если хочешь представить — представь камень, который не упал, потому что его никогда не поднимали. Балгарот — это камень, которого никто не поднимал.

— И что это значит на практике?

— На практике это значит, — Волшебник выпустил второе колечко, и оно прошло сквозь первое, не задев, — что Балгарот не помнит. И не из-за плохой памяти. Помнить — значит выстраивать события в ряд, говорить себе: «было это, потом то, потом другое». Балгарот не выстраивает. Для него всё произошло одновременно. Битва, в которой его приковали, происходит сейчас. И будет происходить. И уже произошла. Он живёт в плоском времени.

— Тогда как ему можно рассказать историю?

— А вот это, — Волшебник наконец улыбнулся одним углом губ, — самый правильный твой вопрос за неделю. Историю Балгароту нельзя рассказать. Историю Балгароту можно только подарить. Так, чтобы он впервые узнал, что такое «было». Так, чтобы он впервые понял, что одно событие может закончиться, и тогда начнётся другое. Дать ему понятие «после». Это — освобождение. Не цепи спадут — цепи никогда не были железные. Спадёт время, в котором их нет.

Я молчал. В черепе крутилось десятка три попыток уложить услышанное в нормальные слова и ни одна не подходила. Кофе с Констанцией — он у меня всегда работал, как якорь, как мысль о доме, когда в голове становилось слишком много чужой философии. Я подумал о кофе. О Констанции. О её привычке держать чашку двумя ладонями, как будто грела не пальцы, а саму жизнь.

Якорь сработал. Голова перестала плыть.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я придумаю, что ему подарить. А где он?

— На Краю.

— Это название места?

— Это название состояния. Край — это не точка на карте. Это место, где карта заканчивается, и дальше начинается то, что не нанесено. Туда нужно идти не на север и не на запад — туда нужно идти насквозь.

— Насквозь чего?

— Себя, — спокойно ответил Волшебник.

Я закрыл глаза. Открыл. Костёр всё ещё горел, дрова трещали, Рикон что-то ел напротив, причмокивая. Мир был на месте. Старик с трубкой говорил мне, что к древнему Титану нужно идти сквозь себя, и при этом он не казался сумасшедшим. Это пугало меня больше всего.

— Я пойду, — сказал я. — Когда придёт время — пойду. Но сначала — отдыхаем.

Звёздный Волшебник кивнул. И, как мне показалось, остался доволен ответом. Не словами — паузой между ними.

* * *

Камилла подсела ко мне, когда вода в её котелке наконец закипела. Налила две кружки — пар поднялся столбиком, чёткий, как почерк. Протянула одну мне. В кружке был чай — настоящий чай, тёмный, терпкий, с травяным послевкусием, которое отдавало родными лугами какого-то очень далёкого мира.

— Откуда? — спросил я.

— Игнара, — Камилла усмехнулась. — На прощание сунула мне в карман.

— Хранительница Пламени дарит чай.

— А что? — Камилла подула в кружку. — В её доме всегда горячо. Может, она и пьёт его постоянно. У неё ведь там ничего, кроме огня.

Мы пили молча. Чай был хороший — обжигал, но не горло; что-то в нём грело внутри, ниже грудины, как будто Игнара действительно вложила в листья каплю своего пламени. Я смотрел на Камиллу сбоку — на её мокрые ещё волосы, на тонкий шрам у виска, на капли пара, оседающие на ресницы. Она была красивая.

— Камилла, — сказал я. — То, что ты сказала Игнаре. Про клетку.

— Про красивую, золотую, с видом на океан, — она кивнула, не глядя.

— Ты сказала это ей. Не мне.

— Заметил?

— Заметил.

Она помолчала. Потом отпила чай. Потом сказала:

— Тебе говорить — стыдно. Ей — нет. Она и так знает. Она тысячу лет в клетке. Скажи я ей — «я была», она ответит — «и что». Без жалости. Без поглаживаний. Я не люблю, когда меня гладят.

— Я не глажу.

— Ты не гладишь. Ты слушаешь. Это хуже. От поглаживания можно отвернуться. От слушания — некуда.

Я молчал. Понимал, о чём она. Слушание — это форма тишины, в которой человек видит сам себя, отражённого в чужой паузе, и не всегда это отражение хочется видеть. Я тоже не любил, когда меня слушали. Я предпочитал, чтобы со мной спорили — спорить было привычнее.

— Ты была Эмиссаром Владыки Морей, — сказал я.

— Была.

— Когда тебя «использовали» — что это значило? Конкретно. Если хочешь.

Она долго молчала. Я уже думал, что не ответит — и был готов отступить, потому что молчание тоже ответ, и иногда самый честный. Но Камилла ответила.

— Меня посылали в африканские деревни, — сказала она. — В прибрежные. Я приходила одна. Босая. В простом платье. Меня пускали в любые ворота — кто откажет красивой женщине без оружия? Я шла к колодцу. Садилась рядом, как уставший путник. И ночью — отравляла воду.

— Чем?

— Чем-то, что было хуже воды. Я могла подать им то, чего они хотели больше всего. Если городу или деревни нужен был дождь после засухи — я давала дождь. Полный, обильный. И в каждой капле — отрава, которую они даже не успевали заметить, потому что были счастливы. Если они были благодарны то должны были уверовать во Владыку Морей. Если нет…

Я поставил кружку. У меня вдруг перестало хотеться пить.

— Скольких? — спросил я.

— Семь городов, — ответила она. — Я не считаю людей. Я считаю города. Цифру людей я раз посчитала — и больше не считаю. Потому что цифра не помещается в одну ночь.

Тишина. Костёр треснул, как сухой сустав. Где-то вдалеке Вин рыкнул на кого-то — коротко, по-домашнему, без злобы. Звёздный Волшебник на другой стороне костра делал вид, что курит и не слушает, но я знал — слушает. Старики всегда слушают.

— И теперь ты тут с нами, — сказал я. — После всего этого ты тут.

— Да.

— Как думаешь зачем?

Она посмотрела на меня. Глаза у Камиллы были серые, как небо перед дождём — не унылые, не пустые, а тяжёлые, с глубиной, которую нельзя было измерить ладонью.

— Потому что, — медленно сказала она, — если я уйду — я снова буду одна с этими цифрами. А пока я с вами — у цифр есть, кому помогать. Помогать — это плохое слово. Замаливать — лучше. Только я не верю в богов. Поэтому я замаливаю работой.

Я кивнул. Не потому что согласился — потому что понял. Между «согласен» и «понял» — большая разница, и Камилла знала эту разницу не хуже меня.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Ага.

И всё. И снова чай, и снова пар, и снова костёр.

* * *

Кайрос проснулся ближе к полуночи. Не резко, не вздрогнул — просто открыл глаза, как открывают окно. Был сон, стал не сон. Перемена бытового ритма, не больше.

Он сел, потянулся — суставы хрустнули протяжно, и в этом хрусте было что-то очень человеческое и одновременно очень древнее, как у дерева, которое разминается перед бурей. Потом встал, подошёл к костру и сел рядом со мной — на ту сторону, с которой не сидел никто, потому что туда дуло.

— Не дует, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Ветер меня не любит.

Я не знал, шутил он или нет. Лицо у Кайроса было такое, что любое слово на нём могло быть и шуткой, и истиной — без перехода.

— Спал хорошо? — спросил я, потому что вопрос был дурацкий, а с дурацких вопросов всегда легче начинать важные разговоры.

— Не спал, — сказал Кайрос. — Я не сплю. Я отключаюсь. Спать — это видеть сны. У меня сны закончились в третью эпоху.

— Совсем?

— Совсем. Видишь ли, библиотекарь, сон — это работа памяти. Память перебирает, складывает, ищет смыслы. Когда памяти слишком много — она перестаёт работать. Она просто хранит. Как сундук, который перестали открывать, потому что в нём уже не помещается.

— И что ты делаешь, когда «отключаешься»?

— Ничего. Это лучшее из всего, что я умею делать. Когда я ничего не делаю — мир отдыхает. От меня. Это, поверь, большая услуга миру.

Он сказал это без иронии. Я посмотрел на него — на седеющую щетину, на простую рубаху, на руку, лежавшую на коленях. Рука была обычная. Чуть мозолистая, чуть смуглая. И эта обычная рука одним движением расколола двенадцать марионеток, как стекло.

— Кайрос, — сказал я. — Зачем ты пошёл с нами?

— Из-за помидоров, — ответил он, не моргнув.

— Серьёзно.

— Серьёзно. У меня в долине были помидоры. И зелень. И тыквы, не очень удачные в этом году, но всё-таки. Если Хранитель доберётся до Балгарота — мир закончится. Помидоры тоже. А я три года их выводил. Не хочу, чтобы три года ушли впустую. Я суеверен в отношении труда. Труд не должен пропадать.

— И всё?

— Не всё, — он чуть нахмурился, не глядя на меня. — Но «не всё» — слишком длинно для одного вечера. Спроси меня через неделю. Если будем живы — расскажу.

Он замолчал. Я тоже. Тишина у костра — это другая тишина, чем тишина в комнате. У костра тишина живая: она потрескивает дровами, шуршит листвой, дышит чьим-то ровным дыханием рядом. У костра можно молчать долго, и никто не сочтёт это невежливым.

Через минуту Кайрос сказал — тихо, в огонь, как будто адресовал не мне:

— У твоего варвара хорошая работа. Секира поёт. Не во всём попадает, но поёт. Можно ему через пару дней поставить замах? Он бьёт одной рукой, как двумя — а должен наоборот: как одной. У него ось гуляет. Через бедро не идёт. Можно поправить.

— Спроси у него сам.

— Спрошу.

И, кажется, на этом — главное было сказано. Не словами. Самим тем фактом, что Несломленный Кайрос обратил внимание на чужой замах. Это значило: он с нами. Не из-за помидоров.

* * *

Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.

Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.

— Не спишь, — сказал я.

— Сплю, — ответила она.

— Это противоречие.

— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.

— И что видит?

— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.

— От меня?

— У тебя горящая звезда.

В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.

— Можно? — спросила она.

— Можно что?

— Посмотреть. На звезду.

Я задумался. Игнара не запрещала. Сказала только — нельзя использовать как оружие. Показать ребёнку — не оружие, не страшно.

— Можно.

Я достал Искру. Она легла на ладонь — крохотный, золотой, спокойный шарик света, не больше лесного ореха. Свет от неё просто лился. Буквально омывал лицо Элары, как тёплая вода омывает камень.

И тогда я увидел Элару — настоящую. Не девочку-сироту с кошачьими зрачками. Не ведьму, выгнанную из деревни. Я увидел тонкую, ясную линию, идущую через её сердце вверх — линию связи с чем-то. С кем-то. С существом, которое стояло где-то очень далеко и ждало, когда девочка проснётся окончательно.

Связь была спящей. Прикрытой. Кто-то очень умный спрятал её под кошачьими зрачками и худыми плечами, как прячут письмо в подкладку рубашки. Письмо ещё не вскрыли. Но оно — было.

— Что это? — тихо спросил я.

— Не знаю, — Элара смотрела на Искру, и в её зелёных глазах отражался золотой свет — ровно, не дрожа. — Я не знаю. Но мне кажется… она меня знает.

Я медленно убрал Искру обратно. Тёплая ниточка под рёбрами, в которую я уже привык — словно небольшое сердце добавили рядом с моим — успокоилась, потускнела до фонового тепла.

— Элара.

— Да?

— Если ты когда-нибудь почувствуешь, что внутри тебя что-то… просыпается. Какое-то новое чувство, которого ты раньше не знала. Что-то, что говорит на твоём языке, но не твоим голосом. Скажи мне. Сразу. Даже если будет казаться, что это пустяк.

Она кивнула. Не испугалась, не удивилась — кивнула спокойно, как ребёнок, которого попросили рассказать сон. Потом снова прикрыла глаз.

— Дункан, — сказала она через несколько секунд.

— Что?

— Спасибо за куртку.

— Пожалуйста.

— Она пахнет, — Элара чуть улыбнулась. — Это, наверно, так твой дом пахнет, я не знаю.

— Наверное, — сказал я.

И сел рядом с ней до утра.

* * *

К рассвету огонь почти погас. Угольки тлели глубоким алым, как будто костёр доживал от привычки. Звёздный Волшебник давно встал — он то ли спал стоя, то ли стоя думал, у него эти два состояния были неразличимы. Камилла дремала, опираясь на свой узел. Рикон храпел так, что валуны вибрировали; Джума спал на спине, скрестив руки на груди, как мёртвый король; Шафак свернулась, прижав к носу ладонь, словно даже во сне не доверяла ему. Заклинатель Змей лежал внутри кольца своей подопечной, и змея медленно поднимала и опускала чешую — дышала за обоих. Вин сидел на дальнем валуне и считал звёзды.

Я не спал. Тёплая Искра в инвентаре не отдавала тревогой — но и не отпускала. Я думал о том, что увидел.

Связь Элары — спящая, прикрытая, ждущая. Кто-то её спрятал. Кто-то её знал. Кто-то — может, тот самый «другой», о котором мы ещё не подумали, потому что были заняты Хранителем Знаний и тремя фигурами без крестиков. Игнара говорила: Искра рассеивает иллюзии, освещает истину. Истина, которую она мне показала, не была случайной. Искра выбирает, что осветить, как старый учитель выбирает, какую страницу открыть ученику.

«Не сейчас, — подумал я, обращаясь к Искре, к чему-то, что было больше Искры. — Не сейчас, но скоро».

Тепло под рёбрами шевельнулось — почти ласково, как кот, который трётся о ладонь, прежде чем уснуть.

Кайрос подошёл бесшумно.

— Думаешь, — сказал он, садясь рядом.

— Думаю.

— О Балгароте?

— Об Эларе.

Он помолчал. Потом — серьёзно, без всякой обычной отстранённой интонации:

— Хорошо. Это правильнее. Балгарот может подождать. Он умеет ждать. А дети — не умеют.

— Ты заметил?

— Я был ребёнком, — сказал Кайрос. — Очень давно. Но был.

Я посмотрел на него. На седину, на простую рубаху, на босые ноги, поджатые к камню. На голос, в котором — впервые за весь вечер — мелькнуло то, что Несломленный обычно прятал: усталость, переходящая в нежность. Странное сочетание. Свойственное только тем, кто очень долго был сильным.

— Кайрос, — сказал я. — У меня просьба.

— Слушаю.

— Когда мы пойдём за Балгаротом — Элару возьмём с собой. Я знаю, что это рискованно. Я знаю, что её место — в безопасности. Но я думаю… я думаю, без неё мы не дойдём.

Он не спросил, почему, а просто кивнул.

— Возьмём, — сказал он. — Я приглядывать буду. У меня большая тень. Под ней помещается ребёнок.

— Спасибо.

— Не за что, — Кайрос посмотрел на угольки. — Спасибо скажешь Балгароту, если он нас не разорвёт пополам.

— Думаешь, разорвёт?

— Думаю, попробует. Но Балгарот существо не злое. Он — просто очень старый и очень одинокий. С такими сложнее, чем со злыми. Со злыми хотя бы понятно, чего хотят. А одинокие… одиноким нужно то, что нельзя положить в руку.

— Что нельзя положить в руку, — повторил я.

— Историю, — сказал Кайрос. — Ты слышал, что говорил старик.

— Слышал.

— Думай.

— Думаю.

— Думай лучше.

Он встал. Подобрал молот — тот самый, бывший столб у Врат Заката, — и пошёл к ручью умыться. Будто это было самое обычное утро в его жизни. И, наверное, для Кайроса это и было — самым обычным утром. Все они у него были одинаковыми. Кроме тех, в которые он раскалывал двенадцать марионеток за два удара.

* * *

К полудню лагерь поднялся. Шафак умылась — белая ткань вернулась в её узел уже без розового пятна. Рикон, после третьего зевка, неожиданно подошёл к Кайросу и сказал — серьёзно, без своих обычных дурашливых интонаций:

— Учи.

— Чему? — поднял бровь Кайрос.

— Замаху. Босс сказал, ты у меня ось видел кривую. Бедро гуляет. Учи.

Кайрос посмотрел на него — долго, без улыбки, без насмешки. Потом кивнул:

— Хорошо начнем. Секиру не бери.

— А чем бить?

— Воздух. Сначала научишься бить воздух — потом дам что-нибудь твёрже.

Рикон снял куртку — пустой правый рукав привычно лёг на пояс, и в открытом виде сразу стало понятно, почему «бедро гуляет»: одна рука, одна ось, одна точка опоры — и любая ошибка в стойке ломала весь удар. И началось то, что я никогда не думал увидеть: Несломленный Кайрос, легенда Третьей Эпохи, учил однорукого рунного варвара правильному замаху, гоняя его по утоптанной площадке между валунами. Удар. Стоп. «Бедро. Не плечо. Бедро.» Удар. Стоп. «Ещё раз. Медленно. Через ось.» Рикон, который ещё ночью спал, теперь обливался потом, как кузнечный мех, и пыхтел: «Понял. Понял, мать твою, понял!» — но не уходил. Кайрос ни разу не повысил голос. Но к десятому повтору рука у Рикона перестала уходить за линию. К двадцатому — даже мне, не воину, стало видно: что-то в нём встало правильно. Что-то, что давно ждало, чтобы кто-то указал, куда.

Камилла сидела рядом со мной, грея ладони о новую кружку чая.

— Смотри, — тихо сказала она. — Старая легенда тренирует молодого хулигана. Это вообще как-то называется?

— Это называется — мир ещё держится, — ответил я.

— Хорошее название.

— Жаль, рабочее, — сказал я. — Долго не продержится.

— Сегодня — продержится.

— Сегодня — да.

Звёздный Волшебник подошёл с трубкой. Сел напротив. Долго смотрел в огонь, который уже не горел, а только дремал.

— Дункан, — сказал он наконец. — Я почти всю ночь смотрел в звёзды. И звёзды наконец сказали мне то, чего я давно ждал.

— Что?

— Они сказали где лежит путь к Балгароту.

* * *

Мы свернули лагерь. Костровище — присыпали землёй. Камни — уложили обратно в треугольник, так, чтобы со стороны нельзя было понять, что тут кто-то стоял. Камилла подняла из воздуха тонкое облачко — пар осел на следы и стёр их за минуту. Заклинатель Змей шепнул что-то своей подопечной, и змея ушла вперёд — разведчик, скользящий между камней, как тень собственной тени.

Я стоял на вершине ближайшего холма и смотрел на запад. Горизонт всё ещё мерцал — Хранитель Знаний. О чем он думал? Думал он наверное медленно — древние всегда думают медленно, и в этом наша единственная фора. Но он думал не зря: он знал, что что-то поменялось. Что у нас — Кайрос. Что у нас — Огонь.

Он искал нас. И — найдёт. Это вопрос дней, может быть, недель.