Звездный Волшебник привел нас к Ардосу, но мы не нашли Балгарота под холмами Ардоса.

Мы нашли дверь.

Она стояла посреди подземной каверны — просто дверь, деревянная, с латунной ручкой, без стен, без рамы, без ничего. Старая, рассохшаяся, с облупившейся синей краской. Дверь, которую можно обойти, заглянув за неё — и увидеть ту же каверну, тот же камень, те же цепи с рунами, свисающие с потолка, пустые, без пленника.

Балгарот был здесь. И ушёл. Цепи, державшие Титана тысячелетиями, были разомкнуты — не сломаны, не перерезаны, а аккуратно расстёгнуты, как браслет на запястье. Кто-то освободил его. Или он освободил себя.

Но дверь осталась.

— Не трогайте, — сказал Звёздный Волшебник. Его голос изменился — впервые за всё время я услышал в нём не любопытство, а осторожность. — Это не обычная дверь. Это проход. Через что — не знаю. Но я чувствую: за ней — не эта пещера.

— За ней — книги, — сказала Элара.

Все посмотрели на неё.

— Я слышу, — девочка наклонила голову, как кошка, прислушивающаяся к мыши за стеной. Её вертикальные зрачки расширились до предела. — Шелест. Как будто кто-то переворачивает страницы. Много-много страниц. Одновременно.

Я подошёл к двери. Положил руку на латунную ручку. Металл был тёплым — не горячим, не холодным. Тёплым, как рука другого человека.

Повернул.

За дверью была библиотека.

Не подземелье, не пещера, не храм. Библиотека. Огромная, с потолком, теряющимся в темноте, с рядами стеллажей, уходящими во все стороны, как лучи звезды. Книги — тысячи, миллионы — стояли на полках, и от них шёл тихий, едва слышный гул, как от пчелиного улья. Шелест, который слышала Элара.

Воздух пах бумагой, пылью и чем-то неуловимо знакомым. Чернила? Кофе? Я не мог определить, но запах вызвал такой острый укол ностальгии, что я пошатнулся.

Потому что я знал это место.

Не эту конкретную библиотеку — но ощущение. Тишину, запах, свет. Библиотеку Сиэтла, где я работал до того, как мир сошёл с ума. Полки, которые я расставлял каждое утро. Кофе, который пил у стойки. Шёпот посетителей. Мою жизнь. Ту, первую, настоящую жизнь, в которой я был просто Дунканом Смитом, библиотекарем.

— Босс? — Рикон тронул меня за плечо. — Вы в порядке?

— Да, — соврал я. — Идём.

Мы вошли. Все одиннадцать — протиснулись через дверной проём, который по всем законам физики не должен был вместить Джуму с его плечами и Кайроса с его молотом, но вместил. Библиотека принимала гостей.

И менялась.

Коридор между стеллажами привёл нас не к следующему ряду книг — а в палату. Больничную палату. Белые стены, белые простыни, запах дезинфектора. Койка, на которой я лежал в психиатрической больнице. Шахматная доска на тумбочке — та, с которой играла Лесли. Окно с решёткой, за которым — дождь.

— Что это? — Камилла вздрогнула. — Где мы?

— В моей памяти, — прошептал я.

Следующий поворот — таверна «Щит и Меч». Стойка, лавки, запах пива и горелого мяса. Место, где бард превратился в зомби. Я видел ту самую сцену, застывшую, как фотография: опрокинутые кружки, сломанный стул, чёрное пятно на полу, где лежало мёртвое тело.

Ещё поворот — шахта Ильтар. Рельсы, ржавые вагонетки, запах кислоты. Хитиновый панцирь матки плевунов лежал у стены, пробитый моим мечом.

Ещё — гробница Эрика Триста. Скрижаль с загадкой. «Пожертвуй тем, чем дорожишь больше всего.» Каменный пол, на котором я впервые умер и воскрес.

Ещё — квартира в Сиэтле. Кухня. Кофеварка. Утренний свет. Стул, на котором сидела…

Я остановился. Лицо. Я видел фигуру за столом — женские руки, кружка, мягкий свет на волосах.

— Дункан, — голос Ким. Тихий, напряжённый. — Впереди кто-то есть.

Он сидел на полу, в круге света, падающего из ниоткуда. Маленький. Лет восемь, может девять. Худенький, в простой белой рубашке, босой. Тёмные волосы, бледная кожа. Глаза — закрыты. Нет — не закрыты. Их не было. На месте глаз — гладкая кожа, как у статуи, которой скульптор не успел вырезать зрачки.

Слепой ребёнок.

Перед ним на полу были разложены камешки. Десятки, может сотни — гладких, обкатанных, разного цвета. Он перебирал их тонкими пальцами, перекладывая из одной кучки в другую, с сосредоточенностью ювелира, сортирующего бриллианты.

Джума остановился. Его палица опустилась.

— Это… не Титан, — сказал он.

— Это Титан, — поправил Звёздный Волшебник. Его лицо было бледным. — Или то, во что он превратился. Балгарот — не имя. Это титул. «Хранитель Памяти» на языке Первородных. Он хранит не силу, не огонь, не баланс. Он хранит воспоминания. Все воспоминания. Всего мира. Всех эпох. Одновременно.

— И выглядит как ребёнок? — Рикон нахмурился.

— Он выглядит так, как его видит тот, кто смотрит. Для тебя — ребёнок. Для меня… — Волшебник замолчал, вглядываясь. — Для меня — старик. Старше меня. Старше всего.

Я шагнул к мальчику. Он не повернулся. Продолжал перебирать камешки, как будто нас не существовало. Я присел рядом.

— Балгарот?

Ничего. Пальцы перекладывали камешки. Один — синий — переместился к красным. Зелёный — к чёрным. Система, которую я не мог разгадать.

— Балгарот, меня зовут Дункан. Я…

Ничего. Как будто я разговаривал со стеной.

Я попробовал снова. И снова. Пять минут, десять. Ким положила руку мне на плечо — «может, не стоит?» Шафак скрестила руки, её лицо выражало нарастающее раздражение. Вин стоял в стороне, его чёрные глаза сканировали библиотеку, как сканер — привычка хищника, который всегда ищет выход.

Потом Элара села рядом с мальчиком.

Просто села. Без слов, без церемоний, скрестив ноги по-турецки, босая, как и он. Её кошачьи глаза — зелёные, с вертикальными зрачками — уставились на камешки.

Мальчик поднял голову.

Его гладкое, безглазое лицо повернулось к Эларе — точно к ней, как будто он видел. Не глазами. Чем-то другим.

— Ты другая, — сказал он. Голос — детский, тихий, с лёгкой хрипотцой, как у ребёнка, который долго не разговаривал. — Ты видишь в темноте.

— Да, — ответила Элара. — А ты видишь без глаз?

— Я вижу всё, — мальчик наклонил голову. — Я вижу каждый камешек, который когда-либо был. Каждую книгу, которую когда-либо написали. Каждое лицо, которое когда-либо любили. Всё — одновременно. Поэтому мне не нужны глаза. Они бы только мешали.

Элара протянула руку и взяла синий камешек. Мальчик не остановил её. Она повертела его в пальцах и положила обратно — но не к красным, а к синим.

— Ты положила неправильно, — сказал мальчик.

— Он синий. Ему место к синим, — ответила Элара.

— Он не синий. Он — вторник.

Элара моргнула. Потом, к моему изумлению, кивнула — как будто это имело смысл.

Они разговаривали ещё несколько минут. Тихо, почти шёпотом. Мы стояли и смотрели, не слыша ни слова. Два ребёнка — один слепой, другая с кошачьими глазами — общались на языке, которого не существовало. Языке тех, кто видит мир иначе.

Потом Балгарот повернулся ко мне.

— Ты пришёл за памятью, — сказал он.

Я вздрогнул. Не от голоса — от точности. Я действительно пришёл за памятью. За знанием. За тем, что позволит победить Хранителя Знаний.

— Да, — ответил я.

— Но я не дам тебе её, — мальчик покачал головой. — У тебя её слишком много. Ты помнишь семь жизней. Тысячи лиц, тысячи имён. Ты несёшь столько памяти, что она давит тебе на плечи тяжелее любого молота, — он повернул безглазое лицо в сторону Кайроса, и герой, впервые за всё время, отступил на полшага.

— Я возьму твою, — продолжил Балгарот. — Одно воспоминание. И отдам тебе своё.

Воздух в библиотеке стал холоднее. Или мне показалось.

— Какое? — спросил я. — Какое воспоминание ты возьмёшь?

— Сам выбираю, — ответил мальчик. — Это плата.

Тишина. Абсолютная, давящая, как толща воды над головой утопающего. Я слышал, как за спиной Рикон сделал вдох и не выдохнул. Как Ким переступила с ноги на ногу. Как Шафак тихо произнесла «нет» — но не мне, а себе.

— Что я получу взамен? — спросил я.

— Правду, — ответил Балгарот. — Правду, которой три тысячи лет. Правду о том, кто такой Хранитель Знаний. Что он хочет. И как его остановить.

Три тысячи лет правды. Против одного воспоминания. Не зная, какого.

Сделка вслепую. Буквально — со слепым.

— Босс, не надо, — тихо сказал Рикон. — Мы найдём другой способ.

— Какой? — спросил я, не оборачиваясь. — Мы две недели ищем способ. Атакуем в лоб — проиграем. Без знания о Хранителе — мы бьём по стене в темноте.

— Но цена… — начала Ким.

— Я знаю.

Я посмотрел на мальчика. На его бледное, безглазое лицо. На тонкие пальцы, перебирающие камешки — дни, годы, эпохи.

— Согласен, — сказал я.

Балгарот встал. Маленький, мне по пояс. Протянул руку — детскую, с тонкими пальцами, с грязью под ногтями — и коснулся моего лба.

Мир исчез.

Вместо библиотеки — Безвременье. Пространство без пола, без потолка, без стен. Только свет — белый, ровный, бесконечный. И в этом свете — двое.

Мужчина в рясе, с бирюзовым фонарём. Лицо — молодое, тонкое, с высоким лбом и внимательными глазами. Не злое. Не безумное. Уставшее. Бесконечно, невыносимо уставшее. Я знал это лицо, хотя никогда не видел его без капюшона.

Ноарх. Хранитель Знаний. Его настоящее имя — Ноарх.

Рядом с ним — женщина. Алура. Хранительница Судьбы. Та, что отправила меня в прошлое. Высокая, в белом одеянии, с серебряными нитями в волосах. Её лицо — строгое, красивое, — было обращено к Ноарху.

Они стояли близко. Слишком близко для Хранителей, слишком близко для существ, управляющих Мирозданием. Его рука — на её плече. Её пальцы — на его запястье. Не дружеский жест. Интимный.

Любовники.

Память развернулась передо мной — не историей, а потоком. Три тысячи лет, спрессованные в минуты. Образы, голоса, чувства — чужие, но такие яркие, что я не мог отличить их от своих.

Все Хранители Баланса не достойны. Последний растворился, истощённый, как свеча, догоревшая до основания. Его место осталось вакантным. Пятый трон Безвременья — пустой. И с каждым мгновением пустота росла, разъедая ткань реальности, как кислота разъедает металл. Мир трещал по швам — не от злодеев, не от войн, а от отсутствия. Баланса не было. И без него всё медленно, неотвратимо ехало в хаос.

Алура и Ноарх каждый раз должны были найти преемника. Вдвоём. Это была их задача, их долг, их смысл. Но в последний раз они не смогли договориться.

Алура каждый раз хотела человека. Смертного. Того, кто знает, что такое жизнь, смерть, потеря, любовь. Того, кто будет хранить баланс не из долга, а из понимания.

Ноарх каждый раз считал, что человек слишком слаб. Что баланс требует абсолютного знания, абсолютного контроля. Что преемником должно стать существо, вместившее в себя все души, все силы, все аспекты Мироздания. Не человек — конструкт. Идеальный Хранитель, созданный из поглощённых сущностей.

Три тысячи лет спора. Я видел, как они ругались — яростно, до хрипоты, разбрасывая по Безвременью волны энергии, от которых вздрагивали нити судьбы. Видел, как мирились — тихо, в темноте, прижавшись друг к другу, как двое последних живых в пустом мире. Видел, как расходились — каждый в свой угол вечности, молча, с болью, которая не утихает, потому что у бессмертных не бывает «потом пройдёт».

Потом Ноарх начал собирать души.

Сначала — осторожно. Одну-две. Великих героев, чьи сущности содержали качества, необходимые для Баланса. Он изучал их в фонаре, анализировал, пытался найти формулу идеального Хранителя. Но одной души было мало. И двух. И десяти.

Безумие пришло постепенно. Не вспышкой — эрозией. Тысяча лет одиночества, тысяча лет спора с единственным существом, которое он любил, тысяча лет наблюдения, как Мироздание рушится по кусочкам. Ноарх перестал искать кандидата. Он решил стать кандидатом сам. Поглотить всех, вместить всё, стать Балансом не по назначению, а по праву силы.

Алура поняла это слишком поздно. Или поняла вовремя, но не смогла остановить — потому что остановить Ноарха означало уничтожить его. А уничтожить его она не могла. Не физически — эмоционально.

Тогда она начала тайно вести Дункана.

Я увидел это — со стороны, как зритель в кинотеатре. Алура, склонившаяся над нитями судьбы, плетущая мою жизнь, как ткачиха плетёт узор. Библиотека в Сиэтле — не случайность. Игра «Изменение» — не случайность. Констанция — не случайность. Каждый поворот, каждая встреча, каждая потеря — нить, вплетённая Алурой в мою судьбу, ведущая меня сюда. К этому моменту. К выбору, который мне предстоит.

Они оба ждали — кто первым достанет меня. Ноарх — чтобы поглотить. Алура — чтобы предложить. А потом Ноарх убил последнего Хранителя Баланса и заточил его в своем фонаре.

* * *

Я вернулся в себя. Библиотека. Пол. Камешки. Балгарот убрал руку.

Первое, что я почувствовал, — тепло. Чужие воспоминания горели внутри, как уголья, — три тысячи лет любви, разочарования и безумия, утрамбованные в мой череп. Я знал Ноарха. Знал Алуру. Знал, почему мир рушится. Знал, чего они хотят от меня.

Второе, что я почувствовал, — пустоту.

Маленькую, ровную, аккуратно вырезанную дыру в памяти. Как пробел в тексте, как вырванная страница из книги. Я потянулся к ней — и нашёл.

Констанция.

Я помнил имя. Помнил голос — низкий, тёплый, с хрипотцой. Помнил запах — что-то цветочное, еле уловимое. Помнил руки — тонкие, сильные. Помнил, как она смеётся — запрокинув голову, открыто, без стеснения. Помнил, что люблю её. Это чувство — тёплое, глубокое, как подземная река — было на месте.

Но лицо — стёрто.

Я пытался вспомнить. Глаза — какого цвета? Нос — прямой? Вздёрнутый? Губы — полные? Тонкие? Ничего. Белое пятно там, где должен быть самый дорогой, самый знакомый, самый любимый образ в моей жизни.

Я смотрел в пустоту — и пустота смотрела в меня.

— Ты… — голос не слушался. — Ты забрал её лицо.

Балгарот сидел на полу, перебирая камешки. Его безглазое лицо было спокойным.

— Лицо можно увидеть снова, — сказал он. — Воспоминание — нет. Иди.

Ярость. Раскалённая, белая, слепая ярость, от которой потемнело в глазах. Я хотел схватить этого ребёнка-не-ребёнка за горло и трясти, пока он не вернёт то, что забрал. Мои пальцы сжались в кулаки. Тело шагнуло вперёд.

Рука Ким легла на моё плечо. Тихо, крепко, без слов.

Я остановился. Стоял, дрожа от ярости и бессилия, и смотрел на мальчика, который забрал у меня лицо жены и предложил взамен три тысячи лет чужой боли.

Честная сделка? Может быть. Я получил знание, которое изменит всё — имя Хранителя, его мотивы, его связь с Алурой, причину распада Мироздания. С этим знанием я мог строить стратегию, принимать решения, понимать, за что на самом деле сражаюсь.

Но я потерял лицо Констанции. И никакое знание мира не могло заполнить эту дыру.

— Уходим, — сказал я.

* * *

Мы вышли из библиотеки через ту же дверь. За ней — каверна, цепи, камень. Дверь за нашей спиной медленно закрылась и исчезла — просто растворилась в воздухе, как утренний туман.

Поднялись на поверхность. Солнце. Ветер. Мир вокруг — нормальный, обычный, реальный. Но для меня он изменился. Необратимо, бесповоротно.

Я рассказал всё. Три тысячи лет. Ноарх и Алура. Трон Баланса. План. Стоял перед своей командой и говорил — ровно, монотонно, без эмоций, потому что если бы позволил себе эмоции, то сломался бы.

Когда закончил — тишина. Долгая, тяжёлая. Потом все заговорили одновременно.

— Тебя используют, — Шафак. Её голос звенел от злости. — Тебя используют с самого начала. Алура — не спасительница. Она такая же кукловодица, как Ноарх. Только нитки другого цвета.

— Так используют всех, — Камилла. Тихо, горько, с усталой мудростью человека, которого использовали всю жизнь. — Вопрос не в том, кто дёргает за нитки. Вопрос — что мы будем делать. Сейчас. Зная правду.

— Босс, — Рикон. Его единственный кулак сжимался и разжимался, как живое сердце. — Я не понимаю слов «Хранитель Баланса» и «Безвременье». Но я понимаю слово «обман». Кто нас обманул? Алура? Ноарх? Оба?

— Оба, — ответил я. — Каждый — по-своему. Ноарх хочет поглотить всё и стать Балансом силой. Алура хочет посадить на трон человека — меня — и восстановить Баланс через преемника. Ни один из них не спросил, хочу ли я этого.

— А ты хочешь? — спросил Вин. Прямо, без экивоков. Пожиратель не умел ходить вокруг да около.

— Нет, — ответил я. — Я хочу вернуться домой. К жене, чьё лицо я больше не помню. К дочери. К книгам и кофе. Я не хочу быть Хранителем. Не хочу быть Эмиссаром. Не хочу быть убийцей богов. Я хочу быть библиотекарем.

— Но мир рушится, — тихо сказал Звёздный Волшебник. Он сидел в стороне, выпуская кольца дыма. Три кольца. Три тысячи лет. Они плыли в воздухе, медленно расширяясь, как годовые кольца на срезе дерева.

— Ты знал, — сказал я, обернувшись к нему. — Ты знал о Ноархе и Алуре. О троне. Обо мне.

Волшебник не отвёл глаз. Его древние, молодые глаза смотрели на меня — и в них я увидел не вину, а печаль. Старую, привычную печаль существа, которое знает слишком много и слишком давно.

— Я знал, — подтвердил он. — Прости, Дункан. Хранители всегда играют людьми. Я просто думал, что ты выиграешь.

— Выиграю что?

— Право выбора, — ответил он. — Право сказать «нет». Или «да». Но — своё «да» или своё «нет». Не то, которое за тебя решили.

Тишина. Ветер гнал пыль по равнине. Солнце светило, как всегда — равнодушное к человеческим драмам, к божественным интригам, к библиотекарям, потерявшим лицо жены.

* * *

Вечером я сидел на камне, в стороне от лагеря. Не от обиды, не от злости — от пустоты. Той самой, ровной, аккуратной пустоты, которая осталась на месте лица Констанции.

Я закрывал глаза и пытался. Снова и снова. Представить её — за столом, в утреннем свете, с кружкой кофе. Фигура была. Руки были. Волосы были. Голос — был, я слышал его, тёплый, хрипловатый: «Дункан, завтрак стынет.» Но лицо — белое пятно. Как заретушированная фотография.

Шаги за спиной. Лёгкие. Босые.

Элара села рядом. Молча, как тогда, у Балгарота. Просто села и стала смотреть в ту же сторону, что и я — в темноту.

Прошла минута. Две.

— Дункан, — прошептала она. — А ты вернёшься домой?

Я посмотрел на неё. На девочку с кошачьими глазами, которая никогда не пробовала помидор. Которая танцевала на карнавале. Которая разговаривала с Титаном на языке, которого не существует.

Она спрашивала не о доме. Она спрашивала — будет ли он? Дом. Место, куда возвращаются. Место, где ждут.

Я хотел ответить. Хотел сказать «да» — уверенно, твёрдо, как говорил всегда, когда обещал вернуть друзей, победить врагов, спасти мир. Хотел быть тем Дунканом, который знает ответы.

Но лицо Констанции было белым пятном. А трон Баланса ждал. А Ноарх собирал души. А Алура плела нити. А мир рушился.

И я не смог ответить.

Элара не ушла. Она придвинулась ближе, прижалась к моему боку и закрыла глаза. Маленькая, тёплая, живая. Якорь в мире, который трещал по швам.

Я обнял её одной рукой и стал смотреть на звёзды.

Завтра — решения. Завтра — план. Завтра — война, или переговоры, или что-то, чему ещё нет названия.

Но сегодня — пустота. И тишина. И звёзды, которые горели задолго до первого рассвета и будут гореть после последнего заката.

Где-то далеко, в Безвременье, Алура и Ноарх смотрели друг на друга через пропасть в три тысячи лет.

А между ними — как всегда, как с самого начала — стоял я.

Библиотекарь, который не мог вспомнить лицо жены.